Делали на ужасовом ридинге практический созвон с совместным анализом «Белых людей» Артура Мейчена. По итогам собрала небольшой текст, в котором мы вычисляем цвет записной книжечки героини; выдвигаем теорию о подменыше; обнаруживаем скрытое в холмах зеркало Венеры; предлагаем несколько трактовок рассказа.
Для такой малой формы в мейченовском тексте так много интертекста, что с трудом верится в возможность его целостного существования, но вот — получилось же.

В первых трёх русскоязычных рецензиях на «Манкимэна», обнаруженных мной в интернете, отсутствует какое-либо упоминание хиндутвы и последних индийских выборов. Так что спешу сообщить, что Дев Патель снял бодренький боевик антифашистское кино о нынешней правящей партии Индии, обмазывающейся религиозным ультранационализмом. На постпродакшне прогрессивная киноиндустрия перекрасила злодейские флаги в альтернативный цвет, потому что высказывание против всего плохого — хорошо, но потеря хорошего индийского проката — плохо. Тем не менее, кому надо, те всё поняли, и проката так и не случилось.

Жаль, конечно, что русскоязычное комьюнити пока только открывает для себя дивный мир, в котором Приянка Чопра втягивает бывшую звезду подросткового бойз-бенда в омерзительный политический культ на руинах уничтоженного исторического памятника (и действовавшей мечети), но попробуем ускорить этот процесс.

Увидела список из 10 фильмов, которые любит Тайё Мацумото, вместе с фильмами, которые любит Дайсукэ Игараси, и фильмами, которые любит Ацуси Канэко.
Теперь ещё кто-то его увидит.

Окунулась [жизнь ничему не учит] в вестоидную дискуссию о «Принцессе Мононоке», где госпожа Эбоси оказывается геноцидальной гёрлбосс-капиталисткой, а Сан — нашей базированной эко-анархисткой и вообще. Повспоминала сюжет на этой почве и подумала,

что Эбоси, по сути, весь фильм вынуждена решать проблему строительства эгалитарного общества, нет, коммунизма, ладно эгалитарного общества в одной стране, когда [в отличие от гуиновских «Обездоленных»] к отдельной национальной, но не здесь революции не прилагается изолированная от мировой политики и экономики территория. Возможно, поэтому среди гиблиевых женщин-детей, женщин-ремесленниц, женщин-пророчиц она вызывает у меня наибольшее сочувствие.
Легко занимать сторону бунтарок и святых, которые погибают, не достигнув цели, или чья сюжетная линия заканчивается абстрактной победой над злодеем, а новый порядок скрывается за кадром. Занимать сторону Эбоси необязательно, но глаз дёргается от диванных специалистов по этике сопротивления в мультиках.

Я не договорила.

Так вот, что если «Принцесса Мононоке» — история не про европейскую, а скорее про советскую индустриализацию [гуманистическую по целям, но не по средствам] под знаменем прогресса и с верой в человечество, способное [и право имеющее] менять русла рек, если потребуется? Необязательно соглашаться с тем, что лес рубят — щепки летят, и Миядзаки не соглашается, и мы все знаем итоги экспериментов с руслами. Тем не менее, проект Эбоси — единственный в фильме проект общечеловеческого будущего, не отрицающий неизбежного. Мы не можем жить в лесу, как Сан, к людям себя не причисляющая. Аситака [сомнительная золотая середина между ненавистью и ненавистью, по его же словам] приходит из поселения, живущего натуральным хозяйством, и уходит в никуда. Наивно предполагать, что его мира промышленная революция не коснётся.

Миядзаки не может разрешить эту дилемму и предпочитает экоциду индивидуальное спасение. Мне тоже экоцид не нравится, но стоит ли отказаться от идеи совместного лучшего будущего [без насилия над природой], потому что в прошлый раз не получилось? Нет.

Обсуждали на ужасовом ридинге короткие истории Харуко Итикавы. Сборники «Песни насекомых» и «В двадцать пятом часу отпуска» объединены темой [необязательно романтической, но] любви в контексте двух противоположных табу — запрета на межвидовые отношения (моллюски, растения, насекомые) и запрета на отношения в пределах гомогенной группы (семьи, в первую очередь). Мне особенно понравилась «Любовь звезды» с любопытно устроенным там генеалогическим древом.

Итак, у нас есть:
дедушка — по материнской линии; [отстранённая, как обычно у Итикавы] мать; дядя — брат матери, учёный; мёртвый отец — также важный человек для дяди; наш герой Сацки — созданный дядей из плоти отца растительный человек; Цуцудзи — девочка, полученная черенкованием из пальца Сацки; девочка, полученная черенкованием из руки Цуцудзи.

Не считая вскользь упомянутого дедушки, никто в истории не размножается нормальным половым путём. Более того, мужские тела здесь работают как женские, т.е. предоставляют себя и свои ресурсы для последующего отделения от них части в самостоятельное целое. Функцию отца выполняет разве что дядя, но это не биологическая функция оплодотворителя: он — разделитель, устанавливающий границы между не-матерью и ребёнком, между растением и человеком. Как учёный, он выступает агентом разума, порядка и гетерогенности, разрушая инцестуальную идиллию. Счастлив ли он сам от этого? Ну, не очень.

Намного интереснее, что персонажи в манге сразу же дарители и дары, но дар никогда не погашается ответным даром, потому что не отчуждается от дарителя, а протягивает между ним и одаренным невидимую связь. Сацки был подарен его матери после смерти мужа (но ещё это был способ для дяди воскресить своего близкого); Цуцудзи нечаянно подарена Сацки дяде; черенок Цуцудзи намеренно подарен ею Сацки. Все отношения дарообмена — несчастливо асимметричные. Даритель не требует взаимности от одаренного, не может получить её от дара, но неизбежно оказывается одаренным тем, что ему, в сущности, не требуется. Такая вот формула любви в виде отдать то, чего у меня нет, тому, кому это не нужно. Красивая по-своему.
Как и тот факт, что Цуцудзи появляется из фаланги трогательно бесполезного безымянного пальца, предназначенного для кольца, когда Сацки делает для дяди ожерелье из бумажных колечек.

Тяжело жить с тугоухостью и тугодумием, зато весело, наверное, умирать с Going Up группы Coil — песней, в которой душа поднимается в небо на эскалаторе супермаркета. Не знаю, что мне нравится больше, комичное сочетание возвышенной провожальной мелодии и смерти как похода за покупками или

знаю. Смешная симпатичная пространственная метафора в тексте: три этажа супермаркета — это три этажа гробницы, куда мертвецу последовательно укладывают вещи, как в старые добрые. Да, если повезёт, современный человек покидает землю в урне или узком гробике, и мало что ему выдают с собой, и мало что от него переходит в пользование потомкам. Но всё же посмертное состояние его огромно: не египетская пирамида, правда, а городской ТЦ — свалка одноразовой одежды, игрушек, предметов быта. Величественный, долговечный, трудноразлагаемый памятник. Только лежим мы от него отдельно.

Периодически вижу обсуждение штук, которые «травмировали меня в детстве»: стихотворений, мультфильмов, сказок и т.д. Только не совсем понимаю, как люди в итоге относятся к своему «травмирующему» опыту. Хорошо? Плохо? Нейтрально?

Кавычки ставлю потому, что примерно понимаю, о чём речь: я была впечатлительным ребёнком, чересчур долго боялась темноты и оборонительно подворачивала одеяло, и пугало меня всё на свете, от советских мультиков до лагерных страшилок, но не сказала бы, что условный «Халиф Аист» или любимые в то время сказки с бабушками-людоедками как-то мне навредили. Наоборот, я думаю, ребёнку полезно обо что-то такое травмироваться. Не о голое грубое гуро в лоб, а вот о немного жуткое, капельку неуютное, причудливое и странное, гротескное, парадоксальное и с плохим концом. Вообще, детские медиа должны быть иногда трагичными, смешными, страшными и загадочными, можно одновременно, чтобы душа ребёнка училась трепетать, а не вышкрябывать под минимально своеобразными вещами ох уж эта наркомания что употреблял автор психоделия ну и бред не разжевали из клювика в клювик не положили значит это мусор или наоборот что-то для непростых людей не стоит даже и пытаться подступиться.

Интересно, конечно, кто что вынес из детства навсегда въевшегося в душу, в плохом смысле или хорошем. Я в качестве любимой книжки вспомню, наверное, сборник сказок народов СССР, где насмерть замерзали и спасались милостью чёрной как земля старухи сиротки, двое друзей шли над пропастью по канату из конского волоса, а Алтан-Хайша — Золотые Ножницы разгадывала ханские загадки.