Удивительно удачная выдалась неделя: начала её с заметки о том, что Навсикая не политизированный женский образ, продолжила роликами про якобы постироничных антикоммунистов из ZA/UM, закончила, ввязавшись в дискуссию о культуре отмены мёртвых дедов. Если существует подкаст про злых геев, должен существовать подкаст про злых академиков.

Можно ли в околофилософских чатиках на пять немёртвых душ говорить, что Лакан применял насилие к анализанткам, а Хайдеггер был нацистом? Или стоит только произнести вслух слово «нацист» вместо «эксцентрик», как рядом материализуется отряд криптомарксистских профессоров с огнемётами? А вы знаете, что был такой математик Неванлинна, которого 10 лет не звали на конференции и отказывались публиковать, потому что он просто поддержал немцев в войне? Правда, не просто «поддержал», а был главой добровольческого комитета СС, осуществлявшего набор добровольцев в финский добровольческий батальон войск СС. В 1948-м Неванлинна стал одним из членов Академии Финляндии, в период с 1959-го по 1963-й был президентом Международного математического союза, получил почётного профессора восьми университетов, и в память о нём названа премия.

В разговоре о Хайдеггере меня ещё немного больше поражает просьба быть «аккуратнее в выражениях» и отделять политику от академии, а философию от идеологии и других милых заблуждений, когда сам дедушка активно выступал за превращение университета в придаток нацистского госаппарата. Даже телеграмму Гитлеру отправлял с просьбой не допускать на конференции беспартийных, и неприязнь к нацистской биологизации еврейского вопроса не мешала ему хлопотать о предоставлении трибуны известному расовому теоретику.
Тем, кто не застал мемы про «Чёрные тетради» семилетней давности, возможно, понравится свеженькая Heidegger in Ruins — наткнулась на неё спустя минуту после диалога о маленьких слабостях больших умов, с интересом полистала про хайдеггеровскую философию техники и духовность, укоренённую в крови и самой метафизичной германской почве, про (в)заимствование нацистской риторики, про долгую историю (успешных) попыток учеников отмыть репутацию учителя.

В общем, жалко выглядит эта капитуляция перед политическими чтениями чего угодно.

Пересобирала текст про Disco Elysium, в процессе вспомнила, как пару лет назад читала «Голод» Гамсуна [удивительный аттракцион: тебя засовывают в нечто, напоминающее болото и слизистую одновременно, и ты от первого лица проживаешь несколько дней в шкуре сверхчувствительной, перевозбуждённой творческой личности — такой кошмар наяву, всем советую], и где-то в первой трети книги на меня внезапно, без какой-либо связи с самим сюжетом, снизошло: автор либо нацист, либо симпатизировал нацистам [призрак финских симпатизантов бродит по каналу]. Откуда взялась эта мысль? До сих понятия не имею, не все книжки с героями, напоминающими бледных дёрганых молодых людей, советующих обязательно почитать Мамлеева, вызывают желание прошерстить Вики на предмет взглядов автора, однако Гамсун всё же да.

Суть в том, что язык всегда идеологичен.
С «Диско» попроще, чем с Гамсуном: моралистская мысль написана фуколдианцами, Джойс унывает словами критических теоретиков, Ревашоль цитирует Юлиуса Фучика. Но я вообще не об этом, а о том, что [разговор про конную статую в игре может опираться на статуйную полемику в ситуационистском журнале «Потлач», конкретный номер которого мне лень искать — на русском есть кусочки журнала здесь] в том же диалоге с Трепетом кто-то углядел стихотворение «Ореховое дерево» Назыма Хикмета, турецкого поэта-коммуниста: в нём есть тысячерукое дерево, а не город, город и (отсутствующий) полицейский. Цитата не прямая, но в комми-квесте похожая ссылка на Маяковского. А одно из самых известных стихотворений Хикмета — «Девочка» — посвящено атомной бомбардировке Хиросимы, и его английский перевод напели в числе прочих This Mortal Coil.

Перечитала старенький текст про «Диско» — поплохело. Переписала, перечитала новый текст — поплохело ещё больше.
Можем поиграть в прятки с вымышленными коммунистами (как будто бывают не вымышленные), погрустить над вымышленной революцией и подрейфовать в вымышленном городе совместно.

Вдогонку к пересказанной статье про второй GitS — пересказанная статья про первый: анимация и театр; тело и язык; жест и голос; гендерное насилие и гендерное освобождение. Донна Харауэй, Тикамацу Мондзаэмон и Ролан Барт выясняют, что всё-таки произошло с Райаном Гослингом Мотоко Кусанаги в конце фильма.

Обновила реквизиты в посте выше, люди всё ещё эвакуируются.

Собираю текст об «Уголке», читаю про довоенную систему борделей, «женщин для утешения» во время войны и послевоенное сохранение инфраструктуры уже для оккупационных войск. Ничего себе, криминализация абортов во имя роста национального величия приводит к тому, что нищие начинают продавать девочек на фабрики и в бордели! Ух ты, оказывается, узаконенная система насилия над женщинами не приводит к снижению насилия на оккупированных территориях и профилактике венерических заболеваний, а наоборот!

Ладно, решила отвлечься, посмотреть, как там дела на текстильных фабриках.
Ничего нового: всё то же насилие со стороны коллег, всё то же насилие со стороны начальства и администрации, у которых был доступ к женским комнатам. Унизительные «осмотры». При беременности мужчинам достаточно было выплатить небольшую сумму — и они могли продолжить жизнь, не обременённую младенцами. Неудивительно, что сами работницы в песнях сравнивают своё положение с положением работниц публичных домов:

Не влюбляйтесь в мужчин-работников.
В конце концов вас выкинут, как чайную заварку.
При расставании человек подобен вееру,
который выбрасывают, когда ветерок больше не нужен.
Встречайся с ним почаще — и завод расстроится.
Не встречайся с ним — и мастер расстроится.
Эта фабрика похожа на бордель;
Мы — шлюхи, живущие продажей своих лиц.
Гейши в Сува получают тридцать пять сэн.
Обычные проститутки получают пятнадцать сэн.
Мотальщицы шёлка получают одну картофелину.

Книжка Патриции Цуруми называется Factory Girls и посвящена женщинам-работницам эпохи Мэйдзи. Примечательна она тем, что исследовательница собирала песни и стихи, написанные этими женщинами. Вот такие строчки, например:

At two and three in the middle of the night,
The grass and the trees get to sleep.
Is it too much that I should be sleepy?
If the cotton-spinning maids are human beings,
Then the dead trees in the mountains are blooming.

Мне кажется, я ничего подобного по силе не видела, не считая стихов Чжэн Сяоцюн — современной китайской поэтессы и заводской работницы в прошлом.
Если не забуду, не отвлекусь, не разленюсь, как обычно, переведу какие-нибудь книжные кусочки у Цуруми, не поэтические.

О хороших вещах.

У «Арзамаса» когда-то выходил цикл видео про современный (авангардный?) танец. Я оттуда знаю только Пину Бауш и Охада Нахарина, они мне очень нравятся по разным причинам.

И Бауш, и Нахарин считаются философами танца, философами телесности. Правда, если у Бауш «видно», о чём она «думает», то нахаринский кружок «переживает» что-то, что в переводе на человеческий напоминает очередные откровения расширителей сознания микродозингом. Не в обиду психонавтам, танцорам и хореографам. У Нахарина что-то есть.

Так вот, забавно, но арзамасовские ролики выглядят неправильно. Неузнаваемо. Хотя несколько лет назад я сошла с ума и пересматривала отрывки, где танцоры Гага в 360р репетируют какое-то одно движение. Почему танцы, вроде бы копирующие элементы техники и складывающие их в последовательное целое, выглядят сиротски? Кто знает... Может быть, даже отдельному движению нужна своя философия.

Есть известная статья критика Клемента Гринберга — «Авангард и китч». Она полезна для профилактики убеждения, что авангардное искусство XX века было искусством сопротивления фашизму. Оно было бесполезно и затратно для фашизма. А для сопротивления — бесполезно и затратно, как и всякое «чистое искусство», оторванное от реальности. Искусство для узкой прослойки художников и их спонсоров. (О китче у Гринберга мнение не лучше, и он доступно объясняет, почему китч победит: это подмена искусства, которая ничего не требует, даже времени. Книга, в которой всё сразу ясно, которую можно не перечитывать. Культуры перечитывания нет.)

Но авангардный танец Нахарина совсем не элитарен, он предлагает нечто другое, сохраняет себя, но не отказывается делиться. Мне тяжело придумать что-то более демократичное.
Так что ссылка, ссылка, ссылка.

В копилку штук, которые могли бы у нас быть, если бы не первое, второе, пятое и десятое, — Bavel's Book Кодзи Ямамуры.
Пятиминутный фильм, снятый как тизер детского сериала, вдохновлённого «Бесконечной историей», но в первую очередь — Борхесом, конечно же. Он появляется в «Вавилонской книге» собственной персоной, высокий и жуткоголовый.

Что может быть лучше борхесианской мифологии для детей? Она странная, страшная и смешная: вымышленные существа, неблагочестивые пиратки и лжепророки, парадоксы, рассыпающиеся классификации, апокрифы и подделки. Я так уважаю людей, видящих в дедушке не недосягаемую для смертных икону постмодернизма (мало что выглядит так же глупо, как очередное упоминание всегочетырёхсюжетов с серьёзным лицом), а великого шутника, любителя диковинок, разгадывателя и составителя загадок.

К сожалению, для 90-х мультфильм выглядит анахронизмом, сбежавшим из золотой эры BBC или советской мультипликации. Но в нём есть башня, растущая из букв и проплывающая под ними рыба-кит, и очень подозрительно нарисованная вода (нигде я не видела такую воду), и неподвижный зловещий глаз.