Удивительно удачная выдалась неделя: начала её с заметки о том, что Навсикая не политизированный женский образ, продолжила роликами про якобы постироничных антикоммунистов из ZA/UM, закончила, ввязавшись в дискуссию о культуре отмены мёртвых дедов. Если существует подкаст про злых геев, должен существовать подкаст про злых академиков.

Можно ли в околофилософских чатиках на пять немёртвых душ говорить, что Лакан применял насилие к анализанткам, а Хайдеггер был нацистом? Или стоит только произнести вслух слово «нацист» вместо «эксцентрик», как рядом материализуется отряд криптомарксистских профессоров с огнемётами? А вы знаете, что был такой математик Неванлинна, которого 10 лет не звали на конференции и отказывались публиковать, потому что он просто поддержал немцев в войне? Правда, не просто «поддержал», а был главой добровольческого комитета СС, осуществлявшего набор добровольцев в финский добровольческий батальон войск СС. В 1948-м Неванлинна стал одним из членов Академии Финляндии, в период с 1959-го по 1963-й был президентом Международного математического союза, получил почётного профессора восьми университетов, и в память о нём названа премия.

В разговоре о Хайдеггере меня ещё немного больше поражает просьба быть «аккуратнее в выражениях» и отделять политику от академии, а философию от идеологии и других милых заблуждений, когда сам дедушка активно выступал за превращение университета в придаток нацистского госаппарата. Даже телеграмму Гитлеру отправлял с просьбой не допускать на конференции беспартийных, и неприязнь к нацистской биологизации еврейского вопроса не мешала ему хлопотать о предоставлении трибуны известному расовому теоретику.
Тем, кто не застал мемы про «Чёрные тетради» семилетней давности, возможно, понравится свеженькая Heidegger in Ruins — наткнулась на неё спустя минуту после диалога о маленьких слабостях больших умов, с интересом полистала про хайдеггеровскую философию техники и духовность, укоренённую в крови и самой метафизичной германской почве, про (в)заимствование нацистской риторики, про долгую историю (успешных) попыток учеников отмыть репутацию учителя.

В общем, жалко выглядит эта капитуляция перед политическими чтениями чего угодно.

Пересобирала текст про Disco Elysium, в процессе вспомнила, как пару лет назад читала «Голод» Гамсуна [удивительный аттракцион: тебя засовывают в нечто, напоминающее болото и слизистую одновременно, и ты от первого лица проживаешь несколько дней в шкуре сверхчувствительной, перевозбуждённой творческой личности — такой кошмар наяву, всем советую], и где-то в первой трети книги на меня внезапно, без какой-либо связи с самим сюжетом, снизошло: автор либо нацист, либо симпатизировал нацистам [призрак финских симпатизантов бродит по каналу]. Откуда взялась эта мысль? До сих понятия не имею, не все книжки с героями, напоминающими бледных дёрганых молодых людей, советующих обязательно почитать Мамлеева, вызывают желание прошерстить Вики на предмет взглядов автора, однако Гамсун всё же да.

Суть в том, что язык всегда идеологичен.
С «Диско» попроще, чем с Гамсуном: моралистская мысль написана фуколдианцами, Джойс унывает словами критических теоретиков, Ревашоль цитирует Юлиуса Фучика. Но я вообще не об этом, а о том, что [разговор про конную статую в игре может опираться на статуйную полемику в ситуационистском журнале «Потлач», конкретный номер которого мне лень искать — на русском есть кусочки журнала здесь] в том же диалоге с Трепетом кто-то углядел стихотворение «Ореховое дерево» Назыма Хикмета, турецкого поэта-коммуниста: в нём есть тысячерукое дерево, а не город, город и (отсутствующий) полицейский. Цитата не прямая, но в комми-квесте похожая ссылка на Маяковского. А одно из самых известных стихотворений Хикмета — «Девочка» — посвящено атомной бомбардировке Хиросимы, и его английский перевод напели в числе прочих This Mortal Coil.

Перечитала старенький текст про «Диско» — поплохело. Переписала, перечитала новый текст — поплохело ещё больше.
Можем поиграть в прятки с вымышленными коммунистами (как будто бывают не вымышленные), погрустить над вымышленной революцией и подрейфовать в вымышленном городе совместно.

Вдогонку к пересказанной статье про второй GitS — пересказанная статья про первый: анимация и театр; тело и язык; жест и голос; гендерное насилие и гендерное освобождение. Донна Харауэй, Тикамацу Мондзаэмон и Ролан Барт выясняют, что всё-таки произошло с Райаном Гослингом Мотоко Кусанаги в конце фильма.

Обновила реквизиты в посте выше, люди всё ещё эвакуируются.

Собираю текст об «Уголке», читаю про довоенную систему борделей, «женщин для утешения» во время войны и послевоенное сохранение инфраструктуры уже для оккупационных войск. Ничего себе, криминализация абортов во имя роста национального величия приводит к тому, что нищие начинают продавать девочек на фабрики и в бордели! Ух ты, оказывается, узаконенная система насилия над женщинами не приводит к снижению насилия на оккупированных территориях и профилактике венерических заболеваний, а наоборот!

Ладно, решила отвлечься, посмотреть, как там дела на текстильных фабриках.
Ничего нового: всё то же насилие со стороны коллег, всё то же насилие со стороны начальства и администрации, у которых был доступ к женским комнатам. Унизительные «осмотры». При беременности мужчинам достаточно было выплатить небольшую сумму — и они могли продолжить жизнь, не обременённую младенцами. Неудивительно, что сами работницы в песнях сравнивают своё положение с положением работниц публичных домов:

Не влюбляйтесь в мужчин-работников.
В конце концов вас выкинут, как чайную заварку.
При расставании человек подобен вееру,
который выбрасывают, когда ветерок больше не нужен.
Встречайся с ним почаще — и завод расстроится.
Не встречайся с ним — и мастер расстроится.
Эта фабрика похожа на бордель;
Мы — шлюхи, живущие продажей своих лиц.
Гейши в Сува получают тридцать пять сэн.
Обычные проститутки получают пятнадцать сэн.
Мотальщицы шёлка получают одну картофелину.

Книжка Патриции Цуруми называется Factory Girls и посвящена женщинам-работницам эпохи Мэйдзи. Примечательна она тем, что исследовательница собирала песни и стихи, написанные этими женщинами. Вот такие строчки, например:

At two and three in the middle of the night,
The grass and the trees get to sleep.
Is it too much that I should be sleepy?
If the cotton-spinning maids are human beings,
Then the dead trees in the mountains are blooming.

Мне кажется, я ничего подобного по силе не видела, не считая стихов Чжэн Сяоцюн — современной китайской поэтессы и заводской работницы в прошлом.
Если не забуду, не отвлекусь, не разленюсь, как обычно, переведу какие-нибудь книжные кусочки у Цуруми, не поэтические.