Деконструкция ли это, если в обеих историях главные герои — дети, но один из авторов — педофил?

>Природа в "Навсикае" это божество, которое может быть опасно для человека только в том случае, если он сам наносит ей вред. Борьба людей с силами Природы с целью собственной это богоборчество, вызванное ошибками и пороками самих людей, а преклонение людей перед ней является единственно верной формой взаимоотношений.

Всегда умиляло такое некритическое чтение деда, с обеих сторон причём.

Пересматривала сегодня одну из двух любимых серий в «Агенте паранойи», одиннадцатую — в которой жена детектива беседует с Мальчиком-с-Битой.

Визуально их диалог построен так, что дух неправильных копинговых стратегий находится за ширмой, представляя большую часть времени дважды условное изображение: одномерная тень или рисунок на бумаге. В моменты душевной слабости героини он на мгновение обретает плоть. Легко прочитать сцену как противостояние псевдоспасительных фантазий и принятия реальности такой как есть. Но рассказ о верном любящем муже перемежается с фрагментами, где тот засматривается на задницу случайной женщины. В конце диалога вся конструкция, в которой находятся героиня и Мальчик-с-Битой, распадается как декорация, потому что

не фантазия девочки, подпитанная фантазиями других людей, проникает в реальность и нарушает привычный ход вещей, а реальная вытесненная травма проникает в согласованный мир фантазий. В конце концов, кажется лицемерием убеждать кого-то в необходимости выйти из комнаты в «реальный» мир посредством вымышленной истории в аниме — медиуме, которому, в отличие от кино, намного сложнее маскировать свою искусственность.

Кон, как и Осии, хорошо понимает, какими методами пользуется и какая идеологическая нагрузка есть уже в самом выборе медиума или технологии. Он противопоставляет друг другу не искусственное и настоящее (в кавычках, в кавычках), а разные облики, потенциальности, применения искусственного, в котором мы живём. За это и любят дедушку.

Люблю сказки, которые выглядят как сказки: чтобы мать могла сказать «роди-ка себя сам» — а сын возьми и родись, чтобы мудрецы изрекали по-настоящему мудрые вещи, чтобы звери были зверями, а не (и)стероидными назойливыми комик-релифами.
«Кирику и колдунья», кажется, не особо у нас известная полнометражка, а такая хорошая. Не по годам умный мальчик Кирику спасает деревню от козней злой Карабы, но не забывает спрашивать: почему колдунья стала злой? Может, и неважно, почему, главное, что теперь с этим делать. И отчего она так замечательно нарисована?

Вспомнила, увидев анонс нового «афро-аниме» MFiNDA, над которым работает толпа ветеранов индустрии. Обещают историю о двух девочках, пытающихся вернуть пропавший фетиш. По единственному кадру и постеру чувствую еле дышащий сценарий (ожидаемо), но чардиз очень приятный (неожиданно).
А из «Кирику» кадры ниже.

Удивительно удачная выдалась неделя: начала её с заметки о том, что Навсикая не политизированный женский образ, продолжила роликами про якобы постироничных антикоммунистов из ZA/UM, закончила, ввязавшись в дискуссию о культуре отмены мёртвых дедов. Если существует подкаст про злых геев, должен существовать подкаст про злых академиков.

Можно ли в околофилософских чатиках на пять немёртвых душ говорить, что Лакан применял насилие к анализанткам, а Хайдеггер был нацистом? Или стоит только произнести вслух слово «нацист» вместо «эксцентрик», как рядом материализуется отряд криптомарксистских профессоров с огнемётами? А вы знаете, что был такой математик Неванлинна, которого 10 лет не звали на конференции и отказывались публиковать, потому что он просто поддержал немцев в войне? Правда, не просто «поддержал», а был главой добровольческого комитета СС, осуществлявшего набор добровольцев в финский добровольческий батальон войск СС. В 1948-м Неванлинна стал одним из членов Академии Финляндии, в период с 1959-го по 1963-й был президентом Международного математического союза, получил почётного профессора восьми университетов, и в память о нём названа премия.

В разговоре о Хайдеггере меня ещё немного больше поражает просьба быть «аккуратнее в выражениях» и отделять политику от академии, а философию от идеологии и других милых заблуждений, когда сам дедушка активно выступал за превращение университета в придаток нацистского госаппарата. Даже телеграмму Гитлеру отправлял с просьбой не допускать на конференции беспартийных, и неприязнь к нацистской биологизации еврейского вопроса не мешала ему хлопотать о предоставлении трибуны известному расовому теоретику.
Тем, кто не застал мемы про «Чёрные тетради» семилетней давности, возможно, понравится свеженькая Heidegger in Ruins — наткнулась на неё спустя минуту после диалога о маленьких слабостях больших умов, с интересом полистала про хайдеггеровскую философию техники и духовность, укоренённую в крови и самой метафизичной германской почве, про (в)заимствование нацистской риторики, про долгую историю (успешных) попыток учеников отмыть репутацию учителя.

В общем, жалко выглядит эта капитуляция перед политическими чтениями чего угодно.

Пересобирала текст про Disco Elysium, в процессе вспомнила, как пару лет назад читала «Голод» Гамсуна [удивительный аттракцион: тебя засовывают в нечто, напоминающее болото и слизистую одновременно, и ты от первого лица проживаешь несколько дней в шкуре сверхчувствительной, перевозбуждённой творческой личности — такой кошмар наяву, всем советую], и где-то в первой трети книги на меня внезапно, без какой-либо связи с самим сюжетом, снизошло: автор либо нацист, либо симпатизировал нацистам [призрак финских симпатизантов бродит по каналу]. Откуда взялась эта мысль? До сих понятия не имею, не все книжки с героями, напоминающими бледных дёрганых молодых людей, советующих обязательно почитать Мамлеева, вызывают желание прошерстить Вики на предмет взглядов автора, однако Гамсун всё же да.

Суть в том, что язык всегда идеологичен.
С «Диско» попроще, чем с Гамсуном: моралистская мысль написана фуколдианцами, Джойс унывает словами критических теоретиков, Ревашоль цитирует Юлиуса Фучика. Но я вообще не об этом, а о том, что [разговор про конную статую в игре может опираться на статуйную полемику в ситуационистском журнале «Потлач», конкретный номер которого мне лень искать — на русском есть кусочки журнала здесь] в том же диалоге с Трепетом кто-то углядел стихотворение «Ореховое дерево» Назыма Хикмета, турецкого поэта-коммуниста: в нём есть тысячерукое дерево, а не город, город и (отсутствующий) полицейский. Цитата не прямая, но в комми-квесте похожая ссылка на Маяковского. А одно из самых известных стихотворений Хикмета — «Девочка» — посвящено атомной бомбардировке Хиросимы, и его английский перевод напели в числе прочих This Mortal Coil.