Дальнейшая история романа довольно своеобычна, поскольку переписчики в его случае, против более или менее устоявшегося обыкновения, не только не стремились сохранить оригинал, но, напротив, старательно его «улучшали» согласно своему умению и пониманию — дав таким образом сочинению несметное число соавторов. Дошедшие до нас тексты, отмечает Доуден — это «копии, снятые с копий копий», и так до бесконечности, что ожидаемо влекло за собой всё нарастающую потерю связи с оригиналом, симулякризацию образа. По сути, перед нами нечто вроде википедии, которую 8 веков правили анонимы, переживающие то, что кое-где обозвали «каскадом Азимова».

Учитывая, что александрийский роман распространился буквально по всему свету, дойдя даже до Малайзии, нет ничего удивительного, что знали его и в Монголии. Согласно Камоле, известен как минимум один монгольский манускрипт XIV в., содержащий версию романа, однако регулярно приписывать Чингисхану деяния Александра начинают уже в XIII в.: это явление называется ὠσμόςσις.

О чём это тут идёт речь? Можно предположить, что, например — о стремлении монгольского кагана преследовать правителя Хорезма Мухаммеда II хоть до края Земли даже после потери им всякого намёка на власть. Согласно Рашиду ад-Дину, это дело Чингисхан поручил своим командующим Джэбэ-нойону, Субэдэй-багатуру и Тогучару с тремя туменами, наказав им: «Отправляйтесь в погоню за султаном Хорезм-шахом … Заклинаю вас … не возвращайтесь назад, пока вы его не захватите». Здесь нет ничего удивительного, если вспомнить, что война в те времена нередко осознавалась как личный конфликт правителей, хотя и нечасто эта идея при этом воспроизводилась столь последовательно. Тем более, что речь шла о борьбе за претензию властвовать над миром, в ходе которой «остаться может только один». Тот же мотив был и у Александра, когда тот гнался за Дарием до самого конца последнего, полагая, что пока тот жив, о свершённом translatio imperii говорить не приходится. При этом о таком сообщают как первоисточники, так и Псевдо-Каллисфен.

Сходной является и характерная склонность Чингисхана карать жестокой смертью тех изменников, которые предали не его, но своих хозяев в его пользу. Согласно «Сказанию», она проявилась уже во время конфликта кагана с его бывшим побратимом Джамухой. Аналогично проявил себя и Александр, когда Дарий был убит своими придворными во главе с Бессом, надеявшимися выслужиться перед македонцами, о чём опять же извещают оба варианта его биографии: исторический и романтический.

Наконец, некий эдикт Гуюка называет Чингисхана «сыном божьим» (filius dei) и «живущим богом» (dei vivi) при этом обожествление правителя для степняков было как будто беспрецедентным явлением, обычно они ограничивались лишь благоволением Неба-Тенгри. В случае же Александра подобное настолько общеизвестно, что достаточно привести следующее: упоминаемое Авлом Геллием письмо Александра матери, где тот называется «сыном Зевса-Аммона»; слова Курция Руфа, согласно которому «царь не только позволил называть себя сыном Юпитера, но даже отдал об этом приказ»; и переданную Плутархом реакцию спартанца Дамида на всё это: «Если Александр желает, пусть называется богом». Правда, в романе иной настрой, и там претензию на божественность имеет не македонский царь, но его противники — тогда как сам он даже издевается над Дарием, когда тот именует себя «родичем богов» и «богом самолично», а также «великим богом». Когда же и Пор продолжает в том же духе, Александр замечает, что у всех варваров, похоже, разум находится в состоянии ἀναισθησία.

Так что же, может ли речь идти об этих параллелях? На первый взгляд — отнюдь: ведь монголы читали совсем иную версию Псевдо-Каллисфена. Хотя уже оригинал романа далеко ушёл от исторического Александра, эпигоны же эту игру в «испорченный телефон» продолжили, доведя до логического апофеоза — имеющийся же у монголов огрызок TID 155 представляет собой венец многовековых «улучшений».

#iskander
⬅️⬆️ «Les conquêtes mongoles n’ont pas eu lieu, или О возвращении македонца», 7/18 ⤴️➡️

О (БЕС)СМЕРТНОСТИ БОЖЬЕЙ

В таких жанрах как фэнтези, супергероика и примкнувших, без сомнения, существует своя мифология. Однако как бы она ни пыталась мимикрировать под древнюю, выглядеть очередным её прочтением, обновлением, хотя бы вдохновением, обмануть не получается — в силу банально того, что её сочинители очень нечасто оказываются знатоками культурной антропологии, тем более актуальной.

Одним из наиболее вопиющих несоответствий видимому в подобной художке и собственно воззрений древних является отношение к богам и вообще божественному. В каком-нибудь Forgotten Realms в этом отношении существует настоящая текучка кадров — бога можно как убить, так и им стать. Принципиального отличия между смертными и ними, таким образом, нет, это просто некий достаточно развитый уровень бытия.

В действительности всё это — рецепция того, что мы называем «язычеством», пропущенная через христианство, а сами древние так совершенно не мыслили. Стать из смертного богом — мышление совсем не в их духе, абсолютно чужеродное, ведь боги и люди по определению противопоставлены. Как пишет Б. Нокс (1961), «христианский идеал … „будьте совершенны, как … Отец ваш Небесный“ — афинянину V в. показался бы нелепым или вовсе лишенным смысла, поскольку его собственные религиозные убеждения можно было охарактеризовать фразой, совершенно противоположной по смыслу: „Не веди себя как бог“». Боги и люди существуют по совершенно разным законам, за счёт чего и могут, primo, сосуществовать, secundo, обеспечивается вообще функционирование всякого общества в архаическом представлении. Перемешивания не допускается, все немногие случаи обожения осуществляются, так сказать, «по блату» — тот же Геракл, после смерти на костре принятый в сонм 12-ти олимпийцев, уже был сыном Зевса.

Ещё менее возможным греки считали бога умертвить — такое могло присутствовать в мифологии скандинавов или иных азиатов, но только не древних, у которых олимпийцы умереть не способны по определению.

Хотя подождите — разве не ранят ту же Афродиту уже у Гомера? После чего у неё течёт кровь… А, как заметил герой Шварценеггера в легендарном «Хищнике» (1987): «If it bleeds, we can kill it». Или нет? Неужели боги просто издеваются над этой логикой несчастного Голландца? Так ли это, вы можете узнать лишь прочитав текст «Эллинистики» по ссылке.

Из него они могли извлечь лишь следующее: что был такой Сулькарнай из города Мисир (араб. название Египта) в иранском Хорасане (sic!), на момент начала событий уже проживший 2000 лет, а затем — ещё 1000. При этом хотя он и имел Благословение Небес, род его занятий составляли совсем не завоевания, о которых здесь вовсе не говорится, но путешествия: он спускался в самые недра океана, посетил Страну Мрака/Тьмы (Зулумат) и успешно отыскал там воду бессмертия — которую, однако, передумал пить, вместо этого приняв, наконец, свою смертность.

Вот эти-то «деяния Александра» в первую очередь и приписывали Чингисхану: так, согласно Марко Поло, Страна Мрака входила в число монгольских завоеваний, с другой стороны, один из манускриптов «Сборника летописей» Рашида ад-Дина изображает посещающего её Александра одетым, как монгол, а о поисках каганом эликсира вечной жизни сообщает уже автор «Си ю цзи» в 1224 г.

Маловато будет? Так и есть — при этом мы явно видели больше. Да и такой «Сулькарнай» совсем не впечатляет, и подражать ему может захотеться только вкупе с тем, что о нём известны какие-то иные, много более великие свершения. И действительно, монголам были доступны также другие версии романа об Александре, не настолько кастрированные — или даже, так сказать, расширенные.

Иранская традиция никогда не забывала того, кто вверг во прах империю Ахеменидов, — правда, спервоначалу ожидаемо оценивая это событие крайне негативно, согласно М. Казари (2023), буквально демонизируя Александра, которого на его завоевания будто бы толкнул сам Ариман. Такого взгляда придерживалась в первую очередь зороастрийская литература, особенно же к ней были склонны ранние Сасаниды, этой неприязнью, вероятно, отвечая на претензии Траяна и Каракаллы быть «новыми Александрами»: как мы видим, монголы были далеко не первыми из тех, кто задумал осуществить imitatio Alexandri. Однако уже к нач. VII в. ситуация меняется, когда очередной подражатель Ираклий встречает достойного соперника в лице Хосрова II, который, как следует из Тиофилакта, начинает свою кампанию против Византии, поскольку и сам надеется стяжать лавры великого македонца.

С этого момента объёмы восточной литературы, посвящённой македонцу, начинают расти в геометрической прогрессии, а мы «наблюдаем постепенное превращение Александра из вероломного узурпатора в персидского царя». При этом паттерн для легитимизации был проложен уже Псевдо-Каллисфеном, у которого Александр был тайным сыном последнего фараона. Вот и у персов уже ок. VI–X вв. он становится отпрыском некоего царя Дараба из несуществовавшей династии Кеянидов (отождествляемого с историческим Дарием I Ахеменидом), и, тем самым, — законным претендентом на трон Персии.

В плане достоверности здесь мы наблюдаем всё то же, о чём уже говорилось, а именно — крайнюю оторванность от реальности, полное отсутствие различия между художественной выдумкой и историографией. Начиная с ок. VI в. персы уже не сомневаются, что Александр доходил до Китая, а в «Зеркале Искандара» кон. XIII в. он и вовсе подчиняет эту страну после победы над её императором в ходе состязания в армрестлинге, причём одолевает того с такой лёгкостью, «будто кисть его была сделана из воска». В нач. X в. «История посланников и царей» ат-Табари сообщает, что Александр достигал аж Северного полюса, на фоне чего блекнут уверения «Шах-наме» нач. XI в., что он всего-навсего таки покорил Индию полностью и достиг Андалусии. Тогда же появляются и упоминания семи мудрецов при дворе македонца, которых при этом исторически разделяли века или больше того: так, если Фалес-Волис умер за 189 лет до рождения Александра, то Порфирий-Фарфуриос родился через 557 лет после его смерти, а Гермес и вовсе не принадлежал к числу «по праху влачащихся смертных».

#iskander
⬅️⬆️ «Les conquêtes mongoles n’ont pas eu lieu, или О возвращении македонца», 8/18 ⤴️➡️

Не отставала от персов и арабо-мусульманская традиция: уже Коран (нач.–сер. VII в.) упоминает рассказ о Зу-ль-Карнайне, который, что характерно, затребован иудеями-скептиками от Мухаммеда в качестве теста на его профпригодность в качестве пророка. Впрочем, Александр сам здесь иногда бывал пророком, но чаще — святым и мессией, который, согласно «Длинным известиям» ад-Динавари (IX в.), отрёкся от многобожия, обратился в ислам и даже совершил хадж в Мекку. В то же время среди мусульман всегда существовала контроверза по поводу того, кем же именно был этот Зу-ль-Карнайн — при том, что уже Абу-Али Балами в «Истории пророков и царей» (X в.) преспокойно замечал: «У Филиппа был сын, которого звали Искандар, который и есть Зу-ль-Карнайн».

Разумеется, этим всё не исчерпывалось, и уже в XI–XIII вв., пишет Камола, Александр Македонский «становится центральной фигурой для целого ряда этиологических сказаний, распространённых у кочевников Центральной и Внутренней Азии». Итак, уверен исследователь, нам «следует по крайней мере допускать возможность того, что роман был тем основанием, на котором монголы XIII в. выстраивали свою коллективную идентичность». Интересно, однако, выходит: мало того, что быт и нравы целого народа были основаны на художке, так ведь и ещё крайне низкокачественной — эдакой поп-жвачке своего времени.

Это как если бы сейчас кто-то отталкивался от морали из фэнтез… а, ну да. Тут, собственно, даже слова приходят на ум те же самые: «Прочитайте уже другую книгу». Любопытно ещё, что даже такой законченно недалёкий жанр как супергеройские комиксы, конкретно DC, выводят Александра и Чингисхана одним человеком: всё настолько на поверхности.

Таким образом, вполне возможно сказать, что монголы задумали написать как бы очередной fanfiction в бесконечном ряду тех, что были посвящены великому македонцу — разве что не пером (вернее, не только им), как другие, но мечом. Чем напоминают, пожалуй, дона Кихона, — а также любого ребёнка, который ухватил палку, в его воображении ставшую мечом, и принялся ею размахивать, отыгрывая впечатливший его сюжет. Неудивительно, что здесь уже приходят на ум восходящие к Конту теории, которые уподобляли людей цивилизации взрослым, а примитивные и варварские народы — детям.

Новоевропейцы той же и позднейшей эпох были заняты чем-то очень похожим, разве что их примером для подражания преимущественно был Рим. Другое дело, что если тот же Саксон Грамматик без особого труда мог прочесть о Бруте у того же Ливия, труд которого не был утерян в Средние века, то монголы зачастую демонстрируют уподобление Александру уровня, для которого прочитанного в восточной литературе будет явно недостаточно…

Это касается уже такой ключевой особенности их мышления, как намерение покорить весь мир. П. Джексон (2006) называет «общим местом» «убеждённость в том, что монголы XIII в. верили в дарованный им самим небом (Тенгри) мандат, делающий их суверенами всего мира», отчего, продолжает в другом иследовании (2014 [2005]), воспринимали «все прочие народы по определению своими субъектами, а любое сопротивление полагали восстанием».

При этом подобное мироощущение никого не удивит только в наши дни, когда желание покорить весь мир настолько легкодоступно пониманию, что им наделяют даже каждого первого фэнтезийного злыдня. Исторически же оно было скорее исключением — тем более это верно в отношении кочевников, куда менее искушённых в идеологической mania grandiosa. Ведь с оответствующий концепт рождён полной противоположностью номадов: оседлой дальше некуда цивилизацией Междуречья.

#iskander
⬅️⬆️ «Les conquêtes mongoles n’ont pas eu lieu, или О возвращении македонца», 9/18 ⤴️➡️

Как сообщают Ю. Левин (2002) и шумерский «Список царей», город Киш, в котором, возможно, впервые появилась письменность, со временем стал символом власти самой по себе. Соответственно и титул šar-kiššati, «царь Киша», начиная с Саргона Аккадского, начинает означать «царь Вселенной». Затем, по К. Стивенсу (2014), этот титул тысячелетиями наследуют и оспаривают правители Междуречья, включая вавилонян и ассирийцев. Затем он логически отходит к завоевавшим их всех персам: им пользуется уже Кир I, основатель империи Ахеменидов, а затем и его потомки. В частности, сохранился т.н. «цилиндр Кира» (II Великого), где высечено соответствующее титулование.

Роман Псевдо-Каллисфена, в свою очередь, выводит своеобразное translatio imperii, где эту претензию у персов Александр как бы символически отбирает. Когда Дарий, задумав поиздеваться над юношей, присылает ему детские игрушки, в ответ на это одну из них, мяч (σφαίρᾳ), македонец интерпретирует как земной шар, который ему целиком передали в пользование.

И действительно, далее мы видим, что титулом называются те, кто наследовал Александру, а последним, кто именуется šar-kiššati в истории, оказывается Антиох I: на соответствующем «цилиндре Антиоха» и заканчиваются «цари Вселенной».

При этом только персы предпринимали какие-то заметные попытки перевести этот титул из de jure в de facto, хотя и не ясно, воспринимали ли они вторжение в Грецию подобным образом. Всё же подобную мотивацию им приписывает Геродот, вкладывая в уста Ксеркса следующие слова: «Если мы покорим афинян и их соседей … то … не воссияет солнце над какой-либо другой страной, сопредельной с нашей, но все эти страны я обращу … в единую державу».

Безо всяких сомнений подобный manifest destiny мы впервые видим лишь у Александра. Первый κοσμοκράτωρ, согласно Плутарху, «замыслил … пройдя весь материк, его цивилизовать, исследуя пределы земли и моря, довести (προσερεῖσαι, букв. „твёрдо прикрепить“) границы Македонии до океана». Он же сообщает, что когда царь спросил у оракула Аммона, «будет ли ему дано стать властителем всех людей», тот отвечал утвердительно.

Позднее у греков эту культуртрегерскую миссию заимствуют римляне, рассуждая в схожем духе. Так, Юпитер у Вергилия заявляет: «[Римскому] могуществу … не кладу ни предела, ни срока», Овидий же и вовсе явно противопоставляет нравы соотечественников и всех прочих: «Земли народов других ограничены твердым пределом; Риму предельная грань та же, что миру дана». Позднее Вегеций даже характеризует своих предков времён начала Республики как «людей, которым предстояло подчинить своей власти всю вселенную».

Однако впоследствии подобный настрой вновь становится немыслимым: согласно Казари, вскоре мы можем наблюдать контраст между прежним «стремлением к объединению, которым характеризуется эпоха … македонского завоевателя, а также его эллинистических и римских наследников» и новым «движением к культурному, политическому и религиозному расхождению (separatism), присущих Поздней Античности».

Откуда же монголы могли взять эту идею, к их временам давно и прочно забытую? Из романа об Александре? Действительно, он её содержит: там, помимо уже упоминавшегося случая с мячом, ещё мальчиком будущий царь слышит от пифии и Аристотеля предсказание о своём будущем владыки всего мира (κόσμου). Персидские же версии сообщают нечто куда более смутное: например, «Шах-наме» упоминает понятие «джахандар», кальку с греч. «космократора», каковым называет лишь двоих: Дару, т.е. Дария III, и Александра.

Другой вопрос, брали ли они её вовсе? Ведь в действительности, замечает Д. Морган (1989), не существует свидетельств того, что Чингисхан полагал себя (потенциальным) правителем всего мира. «Сокровенное сказание», написанное после 1228 г., упоминает небесный мандат лишь единожды, и он подразумевает власть только над монгольским улусом, т.е. всеми местными кочевниками, ни словом не обмолвляясь о большем.

#iskander
⬅️⬆️ «Les conquêtes mongoles n’ont pas eu lieu, или О возвращении македонца», 10/18 ⤴️➡️

Ан-Насави в 1242 г., ранее которого таких сведений просто не существует, описывая дипломатическую манеру монголов ок. 1218 г., также не упоминает намерений монголов по покорению мира. Да и сам титул «Чингисхан», который принял человек по имени Темуджин, согласно актуальным представлениям, вовсе не означал, как прежде считалось, «Потрясатель Вселенной».

Т. Олсен (1989) убеждён, что «прежде кампании в Хорезме монголы не выдвигали претензий на мировое господство. На тот момент времени Чингисхан, кажется, вполне довольствовался установленной им властью над восточными степями и северным Китаем». Победа в Трансоксиане, однако, всё меняет, и «монгольская дипломатия по тону и содержанию отныне высказывает заметно иной набор политических стремлений и самовосприятий. Теперь от любой иностранной державы ожидается подчинение … строящейся Монгольской империи. Те же, кто отказывался или уклонялся (procrastinated), полагались порочащими … небесный мандат … и наказывались соответственно».

Поскольку этот мандат — вообще-то понятие китайской политической метафизики, логично было бы ожидать, что именно после завоевания Китая (1211–1215) у монголов появляются соответствующие амбиции. Однако этого мы не наблюдаем, а кроме того, так до сих пор и не ясно, включало ли вообще их понятие «тянь-ся» претензию на власть над всем миром. Тем более не может быть дело в романе вне зависимости от его версии — ибо тогда искомый настрой был бы присущ монголам с самого начала.

А. В. Майоров и С. Поу (2024) также убеждены, что монгольская «идеология господства над миром … возникла во время или непосредственно сразу после завоевания Хорезма» (1219–1221), ведь такого мнения придерживался уже фра Юлиан, доминиканский монах, посещавший в 1237 г. Русь. Он замечал по поводу Чингисхана, что именно из победы над Хорезмом «он вышел дерзновенным, и, возомнив себя сильнейшим в мире … принялся нападать на страны, стремясь покорить весь мир». Позднее Юлиан даже высказал свое знаменитое предупреждение о том, что монголы «намерены … покорить Рим и дальше Рима».

Согласно Ю. Полу (2022), когда в 1210 г. хорезмшах Мухаммед II сокрушил своих соседей каракитаев, иначе кара-киданей, данником которых прежде был, он тем самым как бы вывел свой статус на совершенно новый уровень. Это событие привело к его решению принять новые титулы, «целью которых», пишет Пол, было «продемонстрировать свою претензию на власть над миром». Один из них звучал как Iskandar-i thānī — «Второй Александр», и под этим именем Мухаммед даже изображался на монете того времени.

Как мы помним, такой «второй» он был уже далеко не первый — однако, в отличие от предшественников, шах мог подкрепить свою претензию также владением немалой части бывшей империи Александра, включая Иран. Отняв эти земли, монголы с ними заполучили и амбицию, возводимую напрямую к македонцу: теперь им онтологически как бы «разрешалось» завершить его план дойти до «Последнего моря». Однако будет не совсем корректно сказать, что этим они просто наследовали великому, но скорее оказались парадигмально подчинены его нарративу: вынужденные отныне следовать за кумиром шаг в шаг, монголы далее неотвратимо обрекают построенную ими империю разделить судьбу александровой. При желании этим можно объяснить даже ситуацию, когда они аналогичным образом «поворотили коней» на самом пике своего завоевания, не сумев сломать четвёртую стену.

Всё это тем менее удивительно, что, согласно О. Латтимору (1940), кочевники всегда находились в структурологической зависимости от своих соседей-земледельцев, из чего следовало преобладание в степном мире циклических тенденций над эволюционными.

Новый настрой монголов, уверен Джексон, особенно заметен в ультиматумах, которые в 1245–1255 гг. от этих кочевников получили европейские правители. В том, что достался папе Иннокентию IV через его посла Карпини, новый каган Гуюк заявляет: «Силою бога [Тенгри?] все земли, начиная от тех, где восходит солнце, и кончая теми, где заходит, пожалованы нам».

#iskander
⬅️⬆️ «Les conquêtes mongoles n’ont pas eu lieu, или О возвращении македонца», 11/18 ⤴️➡️

Эдикт того же Гуюка ещё интереснее: согласно нему, «[как] бог [Неба?] высится надо всеми … [так] на земле единственный владыка — Чингисхан». Эту фразу в народе обычно переделывают в нечто в духе «одно небо над нами — один каган на земле», однако изначально она звучит так.

В «Сказании» есть схожее по настрою высказывание: там некий Таян-хан, возмущённый амбицией Темуджина занять опустевшее место Ван-хана, т.е. великого хана, заявляет следующее: «Уж не вздумал ли он, Монгол, стать ханом? Разве … [возможно], чтобы и солнце и луна светили … на небе разом? [Ещё как — Б.] Так же и на земле … как может быть … разом два хана?». В версии китайской летописи «Юань ши» (не путать с «Юань би-ши», т.е. с «Сокровенным сказанием»), созданной после 1369 г., эта фраза звучит несколько иначе: «На небе нет двух солнц — неужели народ имеет двух ванов?!»

Опять что-то знакомое? Ну конечно: в точности той же формулой отказывает Дарию Александр, когда царь Персии просит македонца о прекращении военных действий в обмен на 10 тыс. талантов, руку дочери и половину Азии. У Плутарха на это «он ответил, что как над землею не бывать двум солнцам, так над Азиею двум царям».

Это уже третий отрывок из плутарховых «Изречений царей и полководцев», для которой есть схожий аналог в речах монголов, только на этот раз сходство не частичное, а полное. Влиянием александрова романа этого не объяснишь, ведь даже его оригинал подобного просто не содержит. Выходит, создать нужное соответствие мог только тот, у кого под рукой был и Плутарх?

В академической среде приходить к таким выводам при схожих обстоятельствах — вовсе не экзотика. Так, согласно ибн Василу, хан Берке после битвы с ханом Хулагу говорит следующее: «Да посрамит Аллах Хулавуна этого, погубившего монголов мечами монголов. Если бы мы действовали сообща, то мы покорили бы всю землю». Р. Ю. Почекаев (2012) убеждён, что «эти слова являются всего лишь парафразом изречения спартанского царя Агесилая из „Сравнительных жизнеописаний“ Плутарха … „Горе тебе, Греция, что ты сама погубила столько людей, которые, если бы они еще жили, способны были бы, объединившись, победить всех варваров вместе взятых“». «Несомненно», полагает он, что «арабский автор-эрудит, знакомый с трудами древнегреческого историка, просто-напросто „адаптировал“ эту фразу к событиям сер. XIII в.».

Объяснение Почекаева, однако, неудовлетворительно и явно вызвано популярным заблуждением, согласно которому греческие тексты якобы дошли до нас преимущественно через арабов. В действительности же труды, которые не были бы получены напрямую через Византию, можно пересчитать по пальцам одной руки, а в случае работ по истории или философии таких и вовсе не существует. Эта глупость опровергается элементарно: достаточно обратиться к тексту первоисточников и поискать там не греческий, но арабский язык.

Согласно Э. Дас и П. Коэтчет (2019), средневековому Востоку были известны лишь немногие труды Плутарха. Так, книготорговец ибн ан-Надим (X в.) осведомлён лишь о пяти из них (из которых три, к тому же, псевдоэпиграфичны), в число которых «Сравнительные жизнеописания» не входят — отчего эти исследовательницы заключают, что «средневековые арабы находились в неведении относительно его вклада в биографию».

Впрочем, даже попади монголам в руки нужный текст, они бы просто не сумели его прочесть, ведь не знали не то что древнегреческого, но даже и латыни. Именно поэтому ответ папы Гуюку, как сообщает современник Симон де Сен-Квентин, они оказались вынуждены переводить дважды: сперва на персидский, а уже с него на монгольский. Из чего следует, что искомое сходство могло быть придано только много позднее, самое раннее — европейцем кон. XIV в., когда, согласно М. Луккези, «Жизнеописания» впервые оказываются за пределами Византии.

#iskander
⬅️⬆️ «Les conquêtes mongoles n’ont pas eu lieu, или О возвращении македонца», 12/18 ⤴️➡️

УПЕРЕВШИСЬ РОГОМ

Может стать открытием, что не только в России, но и вообще везде в Европе обманутого известным образом супруга именуют «рогоносцем». Издревле таких высмеивали, пририсовывая им ветвистые рога, вот и в наши дни разнообразные алармисты-мдшники называют их «аленями». Но почему? Причём тут вообще рогатость?

Сразу замечу, что если погуглить, то можно без труда натолкнуться на целый ряд изданий, который этим вопросом уже успел задаться. Однако в том наборе этимологий, которые они приводят, бездумно копируя друг у друга, ни одна из версий не возводит историю понятия ко временам древнее Средних веков, а значит, не является и удовлетворительной. Ведь о том, что неверная жена «наставляет рога», говорили уже древние греки, из чего следует, что идиома эта куда древнее.

Чтобы понять её суть, нам с вами предстоит углубиться в самые недра архаического мышления греков, того, как они понимали устройство человеческого тела, в частности, головы, из которой и растут рога. Их восприятие анатомии сильно отличалось от того, что можно почерпнуть в учебнике таковой от XXI в., из чего, собственно, и следуют все нюансы.

Изучая вопрос, мы заодно поймём, почему англоязычные называют сексуально возбуждённого человека «рогатым», horny, рог единорога согласно представлениям Средних веков способна была заполучить только девственница, а христианская церковь строго-настрого запрещала из рога пить, на закуску же — наконец-то выясним, отчего библейский Самсон потерял всю свою силу, когда лишился волос, а распущенные волосы женщины в былые времена считались ничуть не менее неприличными, нежели полная нагота.

Обо всём этом и многом другом читайте в новом тексте «Эллинистики»!

То же касается и «Изречений царей и полководцев», которые хотя и попадают вместе с кодексом Vindob. phil. gr. 129 на Запад несколько ранее, уже в нач. XII в., однако, как сообщает Ф. Бекки, оказались замечены лишь ок. п.пол. XV в., когда появился латинский перевод.

Впрочем, возможно, что Херонейца монголам могли напрямую передать несторианские монахи? ведь им был известен сирийский язык (впрочем, Рубрук утверждал обратное), на который, согласно А. Риголио (2013), ок. V–VI вв. были переведены ещё как минимум три «Моралии» (одна из которых, правда, приписана ему ложно). Однако «Изречений…» не встречается и среди них, — а кроме того, их «перевод» с оригиналом обошёлся мягко говоря вольно, например опустил все личные имена, обратив Ксеркса просто в «персидского царя», Аркесилая — в «философа», а великого понтифика Спурия Минуция и вовсе в «судью». Тем самым апофтегмы стали гномами, и намеренного подражания Александру бы не получилось в любом случае. Да и достаточно вспомнить, в каком виде через них до монголов дошёл роман об Александре…

В нашем случае сходство, впрочем, объясняется и иначе: ведь искомая фраза встречается у Конфуция (VI–V вв. до н.э.) задолго до Плутарха: «Как на небе не бывает двух солнц, так у народа … двух ванов-правителей». Оттуда её авторы «Юань ши» явно и заимствовали, а всё сходство — чистой воды совпадение. Правильно?

Объяснение это, пожалуй, даже слишком хорошо — а ведь хороший детектив (которого, как я уже замечал, дотошный историк и должен напоминать) принципиально не верит в совпадения. Кроме того, он склонен обращать особое внимание на то имя, которые встречаются уж слишком часто — даже если при этом у этого подозрительного типа и находятся каждый раз отличные отговорки, почему он попадался на месте преступления. Хотя зачастую такого в итоге и приходится отпустить за недостатком улик, всё же он уже никогда не выходит из поля зрения следователя. Тем более если, как и в нашем случае, все нити ведут в одну сторону.

Впрочем, авторам «Юань ши» Плутарх доступен явно не был, это понятно уже по представлениям той эпохи об Александре. Так, «Описание варварских народов» (нач.–сер. XIII в.) сообщает лишь о том, как некий Цзугэни выстроил сторожевую башню высотой более 600 м, которая с помощью гигантского зеркала издалека обнаруживала врага.

Всё меняется лишь после появления в Китае иезуитов, и в нач. XVII в. местные наконец впервые узнают о другом Александре — точнее, Лишань ване, при восстановлении образа которого Маттео Риччи и его последователи уже опираются на Плутарха (правда, лишь «Жизнеописания») и Курция Руфа. При этом, как сообщает Ф. Ялян (2023), уже сам Риччи для составления соответствующих трудов немало времени посвятил чтению конфуцианской литературы. Интересно однако получается…

Хотя всё это можно было понять уже из нашего прежнего краткого экскурса в историю легенды об Александре на Востоке, Камола ещё раз указывает на растущий в последние десятилетия скептический настрой исследователей в отношении того, что нам сообщают персидские историки. Как он отмечает, из их сочинений можно узнать не столько о периодах, о которых они сообщают, сколько о политическом контексте, в котором были созданы.

Касается это и ключевого труда, на который уже с нач. XIX в. вся европейская историография привыкла полагаться при обращении к событиям монгольского завоевания: речь идёт о написанном после 1309 г. «Джами ат-таварих», иначе «Сборнике летописей». В наши дни по значению он идёт сразу же после «Сказания», и вместе они далеко обходят всех тех, кто следует далее, при этом страдая схожими заболеваниями: ведь этот труд, согласно Камоле, также представляет собой «литературно-исторический гибрид».

#iskander
⬅️⬆️ «Les conquêtes mongoles n’ont pas eu lieu, или О возвращении македонца», 13/18 ⤴️➡️

Если прежде его объективность было принято оценивать довольно высоко, в наши дни уже стало понятно, что всё сочинение Рашида ад-Дина, визиря и историка Ильханата (оно же «гос-во Хулагуидов») представляет собой чистую идеологию, направленную на легитимизацию власти его монгольских владык в персидско-мусульманской среде. В этом он следовал за Джувейни (ок. 1260 г.), на записи которого кроме того активно опирался, а в отношении последнего даже обычно всеядный Храпачевский призывает к большой осторожности.

При этом персидский историк честно признаётся, что на тот момент, когда он приступил к делу, сведения о монгольском прошлом существовали лишь в форме разрозненных, полузабытых сказаний — которые, в свою очередь, представляли собой эклектику из различных легенд и сказаний, распространённых в то время в Евразии. Тут уже совсем неудивительно, что Камола требует определённой подозрительности при чтении этого труда, автор которого выдумывает целых персонажей — вроде Огуз-хана, объединяющего в себе образы одновременно Чингисхана и Александра.

Рашид ад-Дин и Джувейни подводят casus belli и под агрессию Чингисхана против Хорезма; в качестве Гляйвица им служит т.н. «Отрарский инцидент», в ходе которого Инальчук Кайыр-хан в ответ на некое оскорбление задержал и умертвил караван, состоявший из послов и купцов Чингисхана.

Приказ при этом будто бы отдал сам хорезмшах, что якобы и стало причиной дальнейшей безжалостности кочевников: «Он не понял того, что с разрешением их убийства и [захвата их] имущества станет запретной жизнь [его и подданных]», пишет Рашид ад-Дин. Храпаческий уверен, что Мухаммед II знал, к чему всё приведёт и намеренно «сжёг мосты».

Интересно, что убийство послов в истории — ситуация довольно исключительная, кроме этого можно припомнить ещё разве что пару случаев; при этом следующий по известности схож и мотивацией. Как следует из Геродота, когда персы начали вторжение в Грецию, их владыка затребовал от ряда греческих городов символов подчинения, «в Афины же и в Спарту Ксеркс не отправил глашатая с требованием земли [и воды], и вот по какой причине»: ранее посланцев Дария «афиняне сбросили … в пропасть, а спартанцы — в колодец и велели им оттуда принести [царю] землю и воду». Он тоже считает, что тут были последствия: «Какое несчастье постигло афинян за их поступок, я не могу сказать, кроме того, что их земля и сам город были разорены».

Согласно Геродоту, посольство персов перебили и македонцы, действуя по приказу Александра, сын царя Аминты, поскольку приезжие стали приставать к женщинам: в результате их имущество «со всем обычным у персов скарбом … вместе с самими послами бесследно исчезло». Интересно, что В. Г. Ян при описании произошедшего в Отраре даже использует то же самое выражение: «Все четыреста пятьдесят купцов … исчезли бесследно в подвале крепости». Правда, соответствующий перевод Геродота вышел только в 1972 г., а книга Яна написана в 1934–39; в то же время его отец, Г. А. Янчевецкий, был антиковедом, специалистом в т.ч. по Геродоту.

Похоже, что необходимость стилизации под Античность тут обладает такой гравитацией, что как бы «затягивает» любого, кто за неё берётся; не удержался и Ян. Причём потом он поступил похоже ещё раз, когда утверждал, что после битвы при Парване в 1221 г., окончившейся поражением монголов, войско Джелаль ад-Дина раскололось не просто из-за ссоры вокруг добычи, как сообщают все источники, но потому, что Чингисхан пообещал его союзникам «верблюдов, нагруженных золотом». Чтобы понять, к чему это улучшение, достаточно вспомнить знаменитую фразу Филиппа Македонского, которую ему во всё тех же «Изречениях…» приписывает Плутарх: когда царю доложили, что место, которое он замыслил взять, очень уж укреплено, «он спросил: „Так ли уж [оно] труднодоступно, чтобы не прошел и осел с грузом золота?“». Что перед нами, как не своеобразное подмигивание от человека, который тоже понял, что к чему?

#iskander
⬅️⬆️ «Les conquêtes mongoles n’ont pas eu lieu, или О возвращении македонца», 14/18 ⤴️➡️

Другое сходство касается очередного «уникального», донельзя воспетого know-how монголов, в действительности аутентичного не более, нежели история Алан-гоа. Речь идёт о принятом в войске Чингисхана «революционном» методе подразделения войска на десятки, сотни, тысячи и десятки тысяч (они же мириады тумены), о чём сообщает в т.ч. Карпини. Крадин и Скрынникова на полном серьёзе сравнивают «открытие принципа … десятичной системы» по ценности с «изобретением колеса для технического прогресса» — правда, тут же замечая, что «она была широко распространена у многих народов мира», а «в истории Внутренней Азии … известна, во всяком случае, начиная с Хуннской державы».

В то же время для Геродота является будничным тот факт, что военачальники Ксеркса перед началом похода в Грецию «назначили начальников тысяч и десятков тысяч, а … [те] в свою очередь поставили сотников и десятников». Правда, прямо перед этим историк перечисляет разделение того же войска по племенам и народам, так что две системы не исключали друг друга.

Вот и Крадин со Скрынниковой сообщают, что успехи Чингисхана «в борьбе против племенного трайбализма несколько преувеличены», а «большинство воинских формирований … были основаны на старых племенных связях». Так, согласно Т. Барфилду (1992), среди тысячников только 20% стали таковыми согласно принципам меритократии, ещё 10% назначены вследствие непотизма, оставшиеся же 70% явно были традиционные клановые лидеры.

Может ли быть так, что перед нами попросту аллюзии на древнюю историю Персии? Однако мы уже видели, на каком уровне в Средневековье имелись о ней представления, причём конкретно о греко-персидских войнах тогда в лучшем случае знали лишь то, что такие были: Буруни в XI в., например, упоминает только это. Геродот же в Средние века был доступен даже меньше Плутарха: о каких-либо переводах с греческого известно не ранее нач. XV в.

Тем любопытнее видеть, насколько завоевание Руси монголами напоминает конфликт греков с персами. Ведь, как сообщают русские летописи вроде Новгородской, битву при Калке также предваряло убийство послов, при этом хронист, как и Геродот, полагает разгром расплатой за это злодеяние. Кроме того, в обоих случаях речь идёт о европейском народе, крепко впавшем в состояние раздробленности, против которого предельно децентрализованная азиатская империя с претензией на мировое господство сперва присылает лишь небольшой корпус, однако спустя несколько лет, оправившись от смерти своего выдающегося правителя, которого считали богом, отправляет уже полноценную армию вторжения, причём её заявленная численность столь абсурдна, что критика здесь является общим местом. Сходства эти ясно ощущаются и глубинариями, и отнюдь неспроста убогое поделие «Легенда о Коловрате» (2017) так силилось стать «нашим ответом» известному кинофильму «300» (2006).

Тех двоих, которые последние противостоят Азии, упоминает и сказание о вышеупомянутом Огуз-хане: имя им — урум каган и его младший брат урус бек. Даже тот факт, что греков с персами разделяло преимущественно море, тогда как русских и монголов — степь, на самом деле не различие: ведь, как замечает В. Ю. Михайлин (2005), и то и другое относится к «хтоническому» пространству, именно поэтому у греков и прочих пиратских народов «вместо степи границу … определяет море», а конь и корабль воспринимаются близкими явлениями.

Подытоживая, нельзя не поразиться тому апломбу, железобетонной уверенности, с которой монголоведы рассказывают о своей эпохе, качество источников по которой мы уже наблюдали. При этом, хотя сообщаемое о македонце несравнимо по достоверности, К. Р. Мур (2018) честно признаётся, что «мы можем так никогда и не познать „подлинного“ Александра» — ведь «многое из того, что, как мы надеемся, есть „истина“, в действительности представляет собой лишь совокупность восприятий, рецепций (receptions)».

#iskander
⬅️⬆️ «Les conquêtes mongoles n’ont pas eu lieu, или О возвращении македонца», 15/18 ⤴️➡️

Собственное исследование он характеризует как «в лучшем случае лишь позднее примечание к таинственному отрывку, являющемуся частью грандиозного нарратива, который и сам по большей части утрачен, в немалом отношении выдуман и вечно оспаривается». Так, пишет он, им был рождён очередной Александр — которых и без того набралось уже столько, что вместе они по численности не уступят и войску, приведённому Дарием III в 333 г. к реке Исс.

Вот только делать из этого вывод, как некоторые, что никакого монгольского нашествия в принципе не произошло, разумеется, нельзя ни в коем случае. Напротив, по всему выходит крайне вероятно, что очень даже было — другое дело, что чуть ли не одно это и можно с полной уверенностью утверждать, все детали же по определению оказываются под подозрением.

Тем мы убеждаемся, что прежнее сопоставление с симулякром удачнее некуда, к соответствующей философии отсылает и название настоящего текста, а если точнее — то к Бодрийяру и его «Войны в заливе не было» (2016 [1991]). При этом название его эссе несколько вводит в заблуждение, ведь философ вовсе не отрицал факт проведения специальной военной операции «Буря в пустыне». Он лишь полагал, что «на основании доступных нам данных (избыток комментария при недостатке образов) можно предположить, что мы имеем дело с широкомасштабной рекламной кампанией … которая имела огромный успех именно потому, что принадлежала к сфере чистой спекуляции. Эта война … спекулятивная … до такой степени, что мы не представляем себе уже самого реального события, того … чем бы оно могло быть».

Кроме того, следует признать, что какие бы источники к конечном итоге не использовались монголами и прочими для вдохновения, уподобление Александру им всем удалось только весьма ограниченное — лишь на том уровне, на каком варвары оказались способны эллинов постичь. Похожей была ситуация уже собственного отца македонца: по Плутарху, «тот самый Филипп, который впоследствии силою оружия оспаривал у Греции ее свободу … мальчиком … жил в Фивах … и … считался ревностным последователем Эпаминонда. Возможно, что Филипп и в самом деле кое-чему научился, видя его неутомимость в делах войны и командования (что было лишь малою частью достоинств этого мужа), но ни его воздержностью, ни справедливостью, ни великодушием, ни милосердием … Филипп и от природы не обладал, и подражать им не пытался». Иначе и быть не могло: ведь уже Платон учил, что только оригинал существует по истине и без конца, его копии же являются лишь жалкими пародиями и нам только кажутся, не ведая истинного бытия.

Заодно мы можем, наконец, понять, как именно такие получаются: их создатели пытаются оперировать сильно попорченными чертежами, отчего и конструируют нечто чрезвычайно далёкое от задуманного. И в то же время —далёкое недостаточно, нечто, что им бы просто не удалось, будь у них под рукой только то, что, как считается, могло быть. Когда экспериментальная археология приходит в своей сфере к таким результатам, её типичный вывод — что нечто оказалось неучтённым и древним было доступно больше, чем считалось (например, качество римской стали можно объяснить только тем, что им был известен роликовый металлопрокат).

В нашем случае нет никакого сомнения, что история монголов была некоторым образом стилизована под Античность, вопрос только в размахе этого. Помимо очевидного влияния восточной рецепции деяний Александра, которое следует считать доказанным, мы также наблюдали менее явные сходства. Однако если и эти допущения были не совпадениями, следует признать, что масштаб работы далеко выходит за рамки возможностей современников. Объяснить подобное можно только более поздними исправлениями, однако тогда придётся утверждать, что множество независимых источников было изменено или даже создано европейцами много веков позднее. Что создаёт гораздо больше новых вопросов, чем решает старых.

#iskander
⬅️⬆️ «Les conquêtes mongoles n’ont pas eu lieu, или О возвращении македонца», 16/18 ⤴️➡️

И всё же слишком уж много мы видели связей между монголами и Античностью, не только Александром: если, скажем, создать т.н. Conspiracy board, она же Сrazy wall, т.е. доску, демонстрирующей с помощью разноцветных ниток связи между явлениями, здесь она явно будет впечатляющей. И всё же, продолжая аналогию с детективом, следует заметить, что не каждый из них раскрывается: иногда в вине подозреваемого можно быть уверенным, have a hunch, feel it in your gut, но полноценных доказательств для его прищучивания так и не заиметь. Вот и здесь остаётся «висяк».

Впрочем, что может быть драматичнее, нежели возвращение к собственному расследованию позднее, желание рассчитаться-таки за этот «должок»? Вот и автор этих строк обещает нечто подобное, разве что совсем в другом формате, в котором историческая ревизия не только будет допустима, но и естественна — эдаком философско-концептуальном труде и при этом откровенно художественном произведении, выстраивающим сеттинг на откровенно ревизионистских концепциях. Так сказать, не анализ, но синтез, а также не деконструкция, но реконструкция.

Скажем, его может вдохновить идея, невольно поданная Яном: в его книге Джучи-хан замечает своему сыну, юному ещё Бату, что дед его, «единственный и величайший Чингисхан, завоевал половину вселенной, а Искандер Двурогий — вторую половину». После этого он спрашивает, что же остаётся монголам дальше — на что мальчик тут же выказывает следующее wishful thinking pensée désidérative: «Я отниму все земли у Искандера!..»

И действительно, единство этих противоположностей мы уже наблюдали; логично, что должна случиться и их борьба. При этом противостояние монголов и Александра в определённом смысле было предопределено задолго до возвышения первых, даже предсказано: на этот счёт имеется самое настоящее пророчество.

Библейской книгой Иезекииля (VI в. до н.э.) упоминается некий «Гог в стране Магог» и его из «коней и всадников … большое полчище», которое, как уверяет автор, явится «от пределов севера». Впоследствии «Апокалипсис» (I в. н.э.) обещает, что когда «окончится тысяча лет, сатана будет освобожден из темницы своей и выйдет обольщать народы … Гога и Магога, и собирать их на брань», которых будет «число … как песок морской».

Иосиф Флавий (I в. н.э.) уточняет, что «Магог … положил начало тому народу, который … ими [греками] именуется скифами», в другом месте объясняя, почему их вторжению случиться не суждено: ведь нужный проход в Кавказских горах «царь Александр сделал неприступным посредством железных ворот».

#iskander
⬅️⬆️ «Les conquêtes mongoles n’ont pas eu lieu, или О возвращении македонца», 17/18 ⤴️➡️

Викторианская редукция всей философии до двух категорий «материализм» и «идеализм» в СССР, который и сам произошёл из духа и теорий той эпохи, пришлась весьма кстати, и даже была там возведена на пьедестал «основного вопроса философии». Мейнстримный взгляд высказывал, например, В. Ф. Асмус (1976), уверявший, что «развитие древнегреческой философии было историей борьбы между материализмом и идеализмом».

А что же, могут тут спросить, разве не задавались уже древнейшие вопросом о том, что было раньше, курица или яйцо? Да, но есть нюанс — всё дело в том, что вопрос этот вообще не является философским, о нём упоминает Плутарх в числе самых несерьёзных, которые интересно обсудить на симпосие в лёгком подпитии. Настоящему же умствованию там не место; как он пишет, ему «часто приходилось сказать тем, кто навязывает симпосиям софистические ухищрения: „Дружище, причем здесь Дионис?“», ведь «[вдаваться в запутанные словопрения — и] некрасиво и не подобает симпосию».

При этом критерий, по которым мыслителей втискивали в два эти прокрустова ложа, как правило взят не из собственно философии, но основывается на том, как соответствующие понятия воспринимают обыватели. В обиходе философский материалист — это тот, кто активно прибегает к логике и научному методу, тогда как философский идеалист держится от них подальше. Из чего выходит, что последний попросту более глуп и недалёк, нежели первый. Что, собственно, и подразумевалось, отчего в СССР «материализм» выгодно выделялся как единственно правильное мировоззрение.

Асмус, например, именно по такому критерию относит «досократиков» к материалистам, поскольку, мол, они больше учёные. Затем, продолжает он, «в лице Сократа и особенно Платона здесь складывается учение философского идеализма, который сознательно и непримиримо противопоставляет себя предшествующему … материализму».

К последнему более всех, как полагали в СССР, относятся Демокрит, а также Эпикур; учитывая всё сказанное, а также тот факт, что буквально единственное полноценное рассуждение на тему Античности, которое вышло из-под пера Маркса, была его докторская диссертация на тему как раз этих двоих, казалось бы, у марксистов есть все причины ставить их выше всех прочих философов. Формально так и было, но в действительности у того же Асмуса мы видим к ним лишь небольшой интерес, обозревает он их по самому остаточному принципу, ничем особо не выделяя, тогда как основное внимание уделяет всё тому же «идеалисту» Платону, которого, казалось бы, обязан презирать.

Впрочем, в действительности никаким «идеалистом» Платон, разумеется, не являлся. Вне зависимости от того, как мы понимаем идеализм, бывающий эпистемологическим или метафизическим, вне марксизма в философии так будет называться мировоззрение, так или иначе убеждённое, что познаваемые объекты или даже вообще любое бытие есть лишь субъективное восприятие познающего, продукт его мышления. Соответственно, сюда относится в первую очередь всяческий скептицизм, отрицающий возможность безусловно достоверного знания, считающий всякий его пример весьма условной интерпретацией.

Платон, как известно, считал ровно противоположным образом, веря, что реальность без сомнения существует объективно и при должном усердии может быть познаваема как есть. Такой взгляд принято называть отнюдь не идеализмом, но совсем наоборот: он носит название философского реализма.

Так выходит мало того, что идеализм с реализмом — это понятия весьма контринтуитивные, так ещё и наука оказывается вовсе не противоположностью первого, но крайне близкой ему, ведь и она полагает, что познаём мы лишь модель, которая конструкт разума. Идеалистами будут, таким образом, все те, кто особо склонен к гиперкритике: Ницше, новофранцузы, а также (подумать только) автор этих строк, а в Древней Греции — закоренелые скептики софисты, с которыми Сократ и Платон вечно спорили. Последний, к тому же, на известное высказывание на этот счёт Протагора возражал таким своим: «У нас мерой всех вещей будет главным образом бог, гораздо более, чем какой-либо человек, вопреки утверждению некоторых».

«Реалистичный Платон»

Как следует из т.н. «Сирийской легенды об Александре» (614 или 630 гг.), последний великими вратами из латуни и железа перекрыл перевал к северу от Армении, дабы не допустить вторжения гуннов и их царей Гога и Магога, однако в судный день им суждено преодолеть и эту преграду. Из неё этот сюжет заимствует Коран (нач.–сер. VII в.), в котором царь Зу-ль-Карнайн громадной стеной предупреждает нашествие племён Йаджуджа и Маджуджа, которые вернутся перед концом света. Идея ворот или стены, посредством которой Александр огородил мир от вторжения кочевников, далее только развивается, попадая и в роман Псевдо-Каллисфена. (А вот стена в известном фэнтези, защищающая от всяких ужасов с севера некие семь королевств, с этой никак не связана, и вдохновлена иным: валом Адриана.)

Наконец, пишет Дж. Бойль (1979), Гог и Магог, которых прежде уже видели во всяком успешном захватчике из степей, в XIII в. «равно ожидаемо и логично, были отождествлены с монголами». Их вторжение многие полагали тем самым обещанным концом света, а другое наименование этого народа, «татары», читали как «тартары», вспоминая греческий миф. Сами они эту репутацию только приветствовали: так, сообщает Гетум, в неких «историях татар», похоже, утверждалось, что монголы — это именно те, кого в своё время Александр запер; но они выбрались.

Подобное сочинение о давно обещанном противостоянии само собой разумеющимся предполагает рассуждение на тему «кто бы кого». Некоторые, конечно, тут же возразят против самой возможности мышления, называемого контрфактным, обратившись к известной присказке «история не терпит сослагательного наклонения». На это, однако, следует сурово заметить, что оная повторяется исключительно глупцами, поверившими в своё время проходимцу, который явно не имел ровным счётом никакого отношения к исторической науке, в действительности подобный принцип нимало не уважающей.

Ведь уже «отец истории» пространно рассуждал о том, что бы случилось, «если бы афиняне в страхе перед грозной опасностью покинули свой город или, даже не покидая его, сдались Ксерксу». Тогда, уверен Геродот, «флот варваров стал бы захватывать город за городом» и даже «лакедемоняне … после героического сопротивления всё-таки пали бы доблестной смертью … [или же] им пришлось бы еще раньше сдаться на милость Ксеркса»; в итоге вся «Эллада оказалась бы под игом персов». Вот и П. Крентц (2010), заметив, что «игра в „что, если?“» восходит к Геродоту, всю 9 главу своей монографии, целиком посвящённой битве при Марафоне, рассуждает о возможных последствиях поражения при ней греков.

В то же время Титу Ливию приходит в голову нечто очень похожее на то, что и нам: ему тоже «хочется представить себе, какой исход могла бы иметь для римского государства война с Александром», при этом историку, разумеется, хочется верить, что «Александр … не смог бы сокрушить римскую мощь».

Так оказывается, что подобные рассуждения — отнюдь не прерогатива интеллектуального большинства из среды поклонников сугубо военного аспекта истории. Впрочем, физическое противостояние, учитывая контекст всего нашего исследования, было бы в таком конфликте далеко не основным: его бы далеко затмила борьба на совсем другом, метафизическом уровне, в котором оригинал бился бы с собственным отражением, злым хиральным двойником, причудливо искажённым кривым зеркалом времён.

#iskander
⬅️⬆️ «Les conquêtes mongoles n’ont pas eu lieu, или О возвращении македонца», 18/18 ⤴️

Не секрет, что не только в откровенном фэнтези, но и во вроде как претендующих на историзм произведениях, сражения былых времён изображаются крайне далёкими от того, какими их представляет актуальная наука. Достоверность в репрезентации совершенно жертвуется в угоду не то, что зрелищности, но представлениям о ней, а также устоявшимся ожиданиям публики, насчёт которой опасаются, что реализм она может и не оценить.

Особенно это касается кинематографа, где войска нечасто слышали про боевой строй, как и то, что клинки следует вообще-то отбивать не своим собственным, а щитами, ну и т.д. и т.п. Кроме того, дротик и пращу там увидеть можно крайне редко, а вот стрельба из лука там, напротив, даже слишком эффективна — настолько, что защитное вооружение, т.е. броня, против него оказывается зачастую просто бесполезным, и даже полный латный доспех легко оказывается пробит безо всякого труда.

Когда такое видишь, трудно не задаться вопросом, а зачем броню в таком случае вообще надевать? Разумеется, затем, что в действительности она свою функцию выполняла как раз замечательно, невероятно повышая шансы носителя на выживание. Это довольно известно, другое дело — насколько действительной высокой эта эффективность была?

Принято справедливо ругать такой кинофильм как «300» (2006) за изображение отряда-эпонима в состоянии крайней раздетости. На это можно, конечно, возразить, заметив, что уже у Жака Луи Давида они выглядят так, и дело в таком античном понятии как «героическая нагота», которое удачно вошло в синергию с гиперриализмом и прочими новомодными тенденциями пост- и метамодернизма, однако факт остаётся фактом: из репрезентации, как следствие, исчезает фактор, который исторически оказал решающее влияние на исход греко-персидских войн. Это заметил уже Геродот, замечавший, что персы «потерпели … поражение главным образом потому, что у них не было тяжелого вооружения и они должны были сражаться легковооруженными против гоплитов».

Те же из персов, кто бронёй всё-таки обладали, держались против греков почти на равных: так, Масистий, второй после Мардония человек в битве при Платеях (479 г.), был эллинами умерщвлён с великим трудом, «так как он был вооружен вот как: на теле у Масистия был чешуйчатый золотой панцирь, а поверх надет пурпуровый хитон. Удары по панцирю не причиняли Масистию вреда, пока какой-то воин, заметив причину безуспешных попыток, не поразил его в глаз».

Похоже, что качественная броня тогда в принципе не пробивалась современным ему оружием. Иная — даже особо тяжёлым: согласно Плутарху, в 305–4 гг. «для войны с родосцами Деметрию привезли с Кипра два железных панциря … Чтобы показать несокрушимую их крепость, оружейник Зоил велел выстрелить из катапульты с двадцати шагов, и стрела не только не пробила железо, но даже царапину оставила едва заметную, словно бы нанесенную палочкой для письма».

#linothorax
«Несокрушимая льняная преграда: об эффективности античного линоторакса», 1/11 ➡️

Впечатляет? Допустим… но ведь речь пока что идёт о броне из металла, которая, как широко известно, практически утратила у греков популярность уже к концу архаической эпохи, в классику же и эллинизм массово оказавшись вытесненной тканевой, сделанной из простого льна. О какой защите в случае какой-то там льняной рубашки вообще может идти речь?

Против ожиданий, лён оказывается на удивление стойким материалом, а тканая из него броня популярно воспринималась высокопрочной. Так, Элиан, рассказывая о с гнёздах зимордков, уверяет, что они столь прочны, что «если вы попытаетесь разрубить их сталью, то … они … поддадутся не больше чем льняной панцирь». Согласно же Плинию, сети из Кум, сотканные из льна, способны погнуть даже лезвие ножа. Павсаний, однако, напротив, предупреждает, что льняные панцири «при сильных ударах … пропускают железо».

Понятно, что одних сообщений первоисточников, тем более таких противоречивых, явно недостаточно. К счастью, тут на помощь приходят такие дисциплины, как экспериментальная археология и профессиональная реконструкция, но о них сильно далее.

Древние на льняную броню, как считается некоторыми, перешли, поскольку прежняя, бронзовая, была невероятно тяжёлой: гоплит будто бы нёс на себе никак не менее 30 кг веса, т.е. — до половины своего собственного, при том, что по уверениям военного историка С. Л. А. Маршалла, обмундирование никогда не должно превосходить трети веса носителя.

Этот «факт» — часть всё той же мифологии (разумеется, не древней, а в плохом смысле слова), которая пронизывает буквально всё, что связано с защитным вооружением. Как сообщает специалист по гоплитии того времени П. Крентц, хотя пресловутые 30 кг не основываются вообще ни на чём, среди историков они стали в чём-то подобны религиозной догме — что логично, ведь безоговорочная вера требуется именно тогда, когда доказательств быть и не может.

Сам Крентц, называющий себя в отношении последней «нераскаявшимся еретиком», замечает, что рассматриваемое число восходит к Ф. Рюстову и Г. Кёхли (1852), в своё время определивших вес греческой паноплии в 72 фунта, что затем повторил у себя именитый Г. Дельбрюк (1920), из перевода которого (1975) они и вошли в англоязычную, а также всю прочую традицию.

Другое дело, что изначально речь шла вообще-то о фунтах немецких, чего перевод не учёл, соответствующие же им принятые у англосаксов эвердьюпойс (avoirdupois, от фр. avoir de pois, досл. «наразвес») фунты составляют 79, а это даже больше, все 35 кг. Впрочем, иные авторы об этом знают и называют уже это число.

#linothorax
⬅️ «Несокрушимая льняная преграда: об эффективности античного линоторакса», 2/12 ➡️

Откуда же взяты эти цифры? Да ниоткуда, в общем-то: согласно Крентцу, «Рюстов и Кёхли не занимались взвешиванием музейных экспонатов или реконструкцией снаряжения», а рассуждали как бы «на здравом смысле»; вот почему уже их современник Т. Бергк попросту отверг вычисления коллег как «чисто гипотетические», и того же мнения был небезызвестный Г. Дройзен, называвший их «произвольными допущениями».

Англоязычные исследователя эти критику, впрочем, пропустили, вообразив, что дотошные немцы вычислили названный вес надёжно и навсегда, отчего он со временем стал восприниматься давным-давно доказанным трюизмом. Который, правда, не переживёт первого же столкновения с данными современной археологии, в частности, исследованиями Э. Ярвы (1995) и И.П. Франца (2002). Согласно их измерениям, основанным на действительных находках и дотошном воссоздании, вес паноплии гоплита, воевавшего в битве при Марафоне (490 г.) был куда меньше, нежели прежде считалось, составляя лишь от 12 до 20 кг. I.e., греческий воин не был нагружен и на 1/5, а то и 1/6 своего веса.

И чем далее, тем легче его обмундирование становилось, бронза активно истончалось в пользу всё усиливающегося поддоспешника. Со временем последний, можно сказать, одержал полную победу, совсем сменив металлическую кирасу: так возник небезызвестный линоторакс (λινοθώραξ).

Согласно Непоту, массово в льняные кирасы своих воинов впервые обрядил в IV в. «Ификрат афинянин … [который] многое в военное дело привнёс отчасти улучшением прежнего, отчасти созданием совсем нового»: так, он «изменил вооружение пехотинца … [в частности], заменив пельтой тяжёлый щит (по которому впоследствии назывались те, которые прежде именовались гоплитами [т.е. теперь — пельтастами — Б.]), сделав воинов подвижнее в походах и сражениях … а еще вместо плетёных (sertis, кольчуг?) и бронзовых доспехов ввёл льняные, чем сделал воинов более боеспособными, поскольку облегчил».

Итак, хотя вес бронзовой паноплии и оказался на 33, а то и все 65% легче, чем прежде мыслилось, объяснение, что бронзу сменил лён в связи с меньшим весом, сохраняется. Всё та же Ярва (2013) полагает, что в случае, если броня из льна достигает толщины хотя в 1,5 см, по прочности она уже не уступит бронзовой, при этом явно обеспечивая много лучшую подвижность.

Среди других причин смены моды называют простоту линоторакса в изготовлении и его дешевизну; впрочем, бронёй тех, кто лучшего себе позволить не мог, он явно не являлся, ведь в него облачались и те, кому была доступна любая, например — Александр Великий, который, согласно Плутарху, в битве при Гавгамелах (331 г.) носил «двойной льняной панцирь».

#linothorax
⬅️⬆️ «Несокрушимая льняная преграда: об эффективности античного линоторакса», 3/12 ➡️

Давно хочется пару слов сказать о пресловутых «традиционных ценностях», о которых в последние годы слышно буквально отовсюду. К оным у нас вроде как заявлено великое возвращение, правда, какое-то не очень далекое, ведь той самой посконностью оказываются обычно реалии не позднее нач. XX века, т.е. — всё та же современность. Предшествующие же эпохи оказываются симпатичны исключительно как образы, а не практики, которые постигает «флинстоунизация».

Обо всём этом я при случае скажу много подробнее, а именно в контексте исследования явления, известного как аборт, к которому действительно древние люди относились ровно противоположным образом по сравнению с теми, кто сейчас себя именует «правыми» и «консерваторами». Сейчас же замечу только, что это — лишь один из многих примеров аберрации восприятия былого, действительно традиционного мышления, в том, что касается любовных отношений между людьми.

Начать же следует с личного признания по поводу одного из самых ключевых аспектов этих самых «традиционных ценностей», заметив, что самому мне никогда не была близка романтическая любовь в том виде, в каком она была на момент своего появления. Иначе говоря, подлинная традиция в этом плане вашему покорному совершенно чужда, и ей он предпочитает более новые веяния. Сразу скажу, что ни в коем случае не имею ничего против в т.ч. и против публичного проявления такой любви, хоть и говорят теперь, что подобное может, мол, травмировать молодняк. Я лишь отмечаю личную для себя её непривлекательность в силу того, что сейчас называют иной сексуальной ориентацией, хотя древние таких понятий и не знали.

Против того, что многие могут воображать, понятие романтической любви и связанные с ним модели поведения существовали не всегда, но были с нуля изобретены древними греками ок. IX–VIII вв. до н.э. Уже тогда мы можем увидеть столь хорошо знакомую из любой мелодрамы картину: ухаживания за объектом воздыханий, попытка его добиться в то время, как сам он разыгрывает недотрогу и упирается, чтобы в конце наконец сдаться, и т.д. и т.п.

Есть только один нюанс: всё это к отношениям между мужчиной и женщиной относилось ровным счётом никак, будучи сугубо гомосексуальной* культурой, осуществлявшейся между «эрастом» (ἐραστής), взрослым мужчиной, и «эроменом» (ἐρώμενος), юношей. В отношении же прекрасного пола возможным полагали один только брак, определявшийся не сильными чувствами, но долгом и заботой о продолжении рода.

Лишь много позднее развилось представление о том, что любить можно, оказывается, и женщину — но даже тогда, например, на симпосии её допустили лишь в роли гетеры, тогда как изображения, с ними связанные, далеко не сразу начинают демонстрировать не только лишь гомоэротические* сцены. Восходит же всё, возможно, аж к праиндоевропейцам, которым уже была присуща похожая динамика.

Такой вот была действительная традиция, возвращение к которой сейчас широко осуществляется совсем не у нас. Кроме шуток, дело может быть как раз в этом: скажем, Д. Е. Галковский как-то высказывал предположение, что гротескность современного западного увлечения тематикой ЛГБТ* не случайна, но является очередным проявлением карго-культа на Античность, попыткой воспроизвести образ жизни древних в том убогом виде, в каком новоевропеец способен её постичь.

Вот почему популярные рассуждения на тему «традиционных ценностей» могут быть только антиинтеллектуальной манипуляцией, рассчитанной на самых несведущих людей. Причём это было бы так, даже не имейся здесь только что рассмотренной нами подмены понятий. Буквально всё на этот счёт сказал уже в XIII в. Р. Бэкон, даром что сам христианский монах, заметив, что из всех существующих есть «три наихудших довода», а именно: «это пе­редано нам от предков; это привычно; это общепри­нято», обращение к которым, на его взгляд, есть причина бедствий всего рода человеческого.

_______

* — вся подобная традиция очень воспрещена в РФ

«О самой традиционной из всех ценностей»