Делали это преимущественно протестанты, т.е. та часть христиан, которая всегда домогалась возвращения религии к её древнему состоянию, тому, собственно, от которого условные «сторонники Николая», напротив, пытались всячески уйти.

Трудно, да и незачем спорить здесь с аргументами протестантов, ведь они правы. И не только здесь: скажем, иконы, с которыми они также борются, действительно напрямую противоречат завету «не делай себе кумира и никакого изображения», изначально запрещавшему вообще любое изобразительное искусство. Востоку вообще присущ аниконизм как установка поумолчанию, которую по-настоящему преодолеть удалось лишь грекам, и мейнстрим христианства решил следовать за древними. То же касается святых мощей, явления, неизвестного и даже отвратительного иудаизму, к мёртвым телам относящегося с большой неприязнью, кому бы они ни принадлежали — это у греков тела ушедших великих становились чудодейственным артефактами.

Из таких вот наблюдений и произошла Реформация, сделавшая вывод, что в существующем виде христианство оказалось безнадёжно испорчено языческими пережитками. Другое дело, что только так и стоило делать, и нет ничего, что стоит опасаться сильнее, нежели отката к посконному состоянию этой религии, её реиудаизации. Более того, стоит этому мнению противопоставить другое, высказанное в своё время Ф. Ф. Зелинским (2003 [1918]), согласно которому «античная религия … есть настоящий ветхий завет нашего христианства». Sic!

Рождество же долгое время было в самом эпицентре конфликта этих двух начал христианства. Боевые действия на идеологическом фронте привели к тому, что в 1561 г. в Шотландии это торжество оказалось включено в список «святых дней … выдуманных папистами», которые «осуждены … на запрет в этой державе». После чего было принято решение вместо него праздновать… Новый год, который и по сей день в этой стране много популярнее аналога. Знакомая ситуация? Вот и Бавлер замечает, что «перенос Сталиным зимних празднеств с Рождества на Новый год напоминает то, что сделали шотландские кальвинисты в XVII в.».

С воцарением Елизаветы I в 1558 г., сообщает Бавлер, «в Англии более не слышно о св. Николае в ночном небе». Веком позднее, во время того, что у нас называют Английской революцией, а сами островитяне — Английской гражданской войной, как уверяет К. Нотафт (2011), можно говорить о настоящей «пуританской „войне“ против Рождества», которая кончилась тем, что парламент запретил праздник в 1647 г.

Похожими были настроения и у протестантов Нового Света: так, в Плимуте в 1620 г. поселенцы просто проигнорировали Рождество и провели 25 декабря в трудах, а Колония Массачусетского залива в 1659 г. настрого запретило его празднование. Запрет был отозван под давлением Лондона в 1681 г., однако губернатор был вынужден встречать Рождество под защитой войск, и не зря: даже поколением позже случались беспорядки, следующие за протестами против праздника.

#santa
⬅️⬆️ «Сказ о том, как Санта-Клаус, он же Один, спас брак от его отмены христианами», 7/13 ➡️

Какие же у них у всех были основания для столь сурового неприятия, хочется спросить? Что же, в первую очередь их смущала сама дата этого праздника. Гугенот Дж. Скалигер (1604–6) на этот счёт заявлял следующее: «Наш Господь не был рождён 25 декабря [7 января] … основания для … [этой даты] столь абсурдны, что кажется невероятным, как вся Европа могла согласиться с ними».

Он замечал, что о том, когда же именно был рождён их Спаситель, даже в раннюю эпоху «среди христиан … не имелось подлинного знания». Одним из первых, кто попытался определить точную дату, был Климент Александрийский, который вскоре после убийства императора Коммода 31 декабря 192 г. утверждал, что между рождением Иисуса и этим событием прошло 194 года, 1 месяц и 13 дней, из чего получалась, помимо прочих, дата 6 января. Другое же число впервые упоминается лишь в т.н. «Хронографе 354 г.», который гласит: «Христос рождён во время консульства Цезаря Августа и Эмилия Павла на 8-ые календы января», что и есть 25 декабря.

Учитывая это, немудрено, что, исключая Рим, Церковь предпочла придерживаться более древней даты, на которую, к тому же, приходились и другие события, в т.ч. Крещение Господне. Иоанн Златоуст впоследствии приложил немало усилий, чтобы убедить Антиох и Константинополь перейти на декабрь, в 431 г. к ним присоединилась Александрия, Иерусалим — к VI в., Армения же пребывает при своём и поныне.

А вот отечественное 7 января не имеет никакого отношения к 6, это всё то же 25 декабря, но по старому стилю, юлианскому календарю, т.е. тому, который ещё не была модифицирован по указу христианского папы Григория XIII, но составлен язычниками из Мусейона по просьбе язычника Юлия Цезаря. Весьма своеобразные, надо сказать, предпочтения у РПЦ — при том, что не менее православные греки вполне предпочитают 25-ое. Хоть с чёртом язычником, лишь бы против католика?

Чем же им всем так приглянулось 25 декабря? Сирийский манускрипт от XII в. утверждал на этот счёт такое: «Господь рождён в месяц январь, день, когда мы празднуем Богоявление [6 января] … причина, по которой отцы перенесли это торжество … на 25 декабря … [в том, что уже] был обычай язычников праздновать в тот же день … рождение солнца … христиане хотели одержать верх над этим обычаем, и перенесли празднество на тот же день».

Эта мысль стала затем одним из основных аргументов протестантов в ходе их войны с праздником: так, теолог Р. Хоспиниан в 1593 г. заявлял, что «те, которые первыми учредили отмечать это торжество в декабре, сделали это не потому, что верили, что тогда родился Господь, но чтобы обратить Сатурналии». Это мнение так до сих пор и не было сколь-нибудь успешно оспорено.

Христиане, которые пытались ему возразить, доказывали, что декабрьская дата была определена независимым образом, и никакие древние праздники римлян тут ни при чём… нет нужды рассматривать их аргументы, ведь главное, как сообщает Нотафт, что и они не спорят, что «25 декабря [7 января] не является исторической датой рождения Иисуса, и выбор в её пользу случился не ранее III или IV вв.».

#santa
⬅️⬆️ «Сказ о том, как Санта-Клаус, он же Один, спас брак от его отмены христианами», 8/13 ➡️

ЯВЛЕНИЕ CUCKOLD КАК АПОФЕОЗ ПЛАТОНИЗМА

1.1.7 от 17.6.2025

Классически греки полагали, что далеко не каждое умение должно быть выделено в отдельную профессию, на которой одной и следует человеку специализироваться всю жизнь, но есть и такие — как то: война, политика, — в которых должен быть искусен каждый гражданин, желающий зваться таковым.

Этот взгляд позднее подхватили и углубили софисты, возражал же им их извечный соперник Платон, который считал, что и такие занятия, которые традиционно принято осваивать каждому, следует выделить в отдельные ремёсла, и, того более, в своём идеальном государстве собирался сурово наказывать тех, кто пытается освоить что-то ещё за пределами своей узкой специализации. Всякая работа, утверждал он, должна выполняться сугубыми профессионалами, знатоками своего дела, и никак иначе.

Какой из этого следует вывод, учитывая, что в наши дни кое-кем выделяется такое понятие как sex work, догадаться нетрудно, подробнее же об этом можно прочитать в новом тексте «Эллинистики».

(Там же можно узнать, почему правы те «левые», которые полагают «объективизацией» использование негров в соответствующем жанре порнографии, а также о греческих корнях мифа о необычайно больших размеров фаллосов у чёрных. И не только это).

Для нас важно, что римляне действительно примерно тогда же издревле отмечали свои собственные праздники, в первую очередь Сатурналии, которые проходили 17–23 декабря, за которыми 25 декабря следовали Брумалии, день Сатурна и Вакха, а сразу далее — календы января, римский Новый год.

Кроме того, с 273 г. к ним добавился Dies Solis Invicti, день рождения Непобедимого Солнца, установленный император Аврелианом на 25 декабря — день, который римляне полагали солнцестоянием. Здесь, однако, всё могло быть наоборот, и вовсе не христиане тогда решили, как это сейчас кое-где говорят, устроить культурную аппроприацию, но Аврелиан стратегически занял столь важную для них дату. В конечном итоге это несущественно: даже если в случае дня Солнца христиане и не пытались заменить прежнее торжество своим, в отношении всех остальных, упомянутых выше, они без сомнения поступили именно так.

В столетия, последовавшие за 529 г., когда император Юстиниан сделал 25 декабря национальным праздником, период между этим днём и 6 января стал известен как Святки — таким образом, ни одна из дат не была обижена. Христиане же заняли совсем уже все дни, на которые приходились традиционные римские празднества. Последние справлялись весьма узнаваемым образом: в обычае древних тогда было объедаться, танцевать, дарить подарки и устраивать гадания. Понятное дело, Церковь ко всему этому язычеству относилась с пылкой неприязнью и всячески пыталась истребить.

Так, в 380 г. Григорий Назианзин, архиепископ Константинополя, предупреждал правоверных христиан не подражать манере мирян встречать Новый год: «Ни взору не должно радоваться, ни слуху восхищаться, ни обонянию нежиться, ни вкусу блудить, ни касанию насыщаться. Это уверенные пути во зло, врата греха … оставим такие вещи грекам». В 400 г. Астерий Амасийский критиковал происходившее весьма характерными словами: «Это празднество учит даже малых детей, бесхитростных и простых, жадности … получая подарки … их умы подвергаются воздействию товарного и низменного». Вместо этого, как он довольно предсказуемо предлагал, деньги лучше потратить на нужды церкви. Тому же учил в 404 г. Августин: «Когда [язычники] дарят подарки, вы давайте подаяние». Такая вот невзоровщина из палаты мер и весов.

Здесь следует упомянуть контроверзу, связанную с печально известной лево-либеральной «повесточкой», которую также называют woke-культурой, SJW, «культурным марксизмом» и много как ещё — той самой, которая столь активно пытается навязать людям в развлечениях себя самоё, невзирая на их сопротивление, зачастую проявляющегося в «голосовании рублём», обеспечивая низкие продажи, желая и далее прежнего, не испорченного безумием новомодной, агрессивно жизнеотрицающей идеологии.

Как мы теперь можем с удивлением наблюдать, когда-то в аналогичной роли выступало и христианство, пытавшееся утвердить нечто странное и нездоровое вместо знакомого и естественного. При этом «запретить и не пущать» Церковь тогда пыталась всё то, без чего и сейчас трудно представить празднование Рождества/Нового года. И это не совпадение, но скорее преемственность таких схожих мировоззрений: ведь уже Ницше, зря в корень этой религии, видел там «самую отраву вероучения — „равные права для всех“».

При этом упомянутая «прогрессивная» идеология, будучи потомком христианства, и действует в его духе, и теперь пришла уже его очередь отменять Рождество — но теперь уже потому, что его оно тесно связывает с родителем. Согласно её установке, отныне следует говорить не Merry Christmas, но Happy Holidays, а само слово вообще не следует произносить, а если и приходится, то эвфемизировать как «C-word», по модной сейчас структуре. Так случилась месть времени.
#santa
⬅️⬆️ «Сказ о том, как Санта-Клаус, он же Один, спас брак от его отмены христианами», 9/13 ➡️

Только к Средним векам Церковь, осознав, что ей не по силам одержать на этом поприще сколько-нибудь убедительную победу, сменила тактику. Тогда, пишет Бавлер, она «ассимилировала обычаи, которые она полагала наиболее невинными … христианизировав их». Хотя особенную ненависть у неё, как мы помним, всегда вызывала традиция дарить подарки вместо того, чтобы подавать на храм, однако со временем была вынуждено принять и это, сочинив retcon, по которому презенты всегда доставлял наш старый знакомый, Святитель Николай.

Впрочем, продолжает Бавлер, критика христианством того, с каким размахом и излишествами люд празднует середину зимы, начавшись в IV в., так никогда и не сходила совсем на нет: даже в 2001 г. можно было наблюдать «краткое возрождение пуритантских антирождественских настроений», в которых тогда в Бостоне была замечена некая Церковь Благих Вестей.

В эпоху Реформации аргументы против Рождества были всё теми же. Так, М. Бероальд в 1575 г. отверг Рождество как бесстыдное образование, поощряющее грех обжорства, будучи при этом полностью чуждым принципам Бога и духу Евангелий. Г. Вульф в 1585 г. заявил, что необходимо исследование «идолопоклоннства … празднеств», чтобы «выявить их истинные, нехристианские истоки и происхождение».

Полидор Вергилий в 1513 г. замечал такую характерную традицию английского Рождества, как смена ролей господина и слуги, которая ему очевиднейшим образом напоминала аналогичную на древнеримские Сатурналии. Хоспиниан обращал внимание, что обычай людей в этот день дарить подарки, а также есть от пуза и пьянствовать, могут быть прямо прослежены к языческому способу празднования: «Такое ощущение, что они отмечают Вакханалии или Луперкалии, а не день рождения Христа».

В 1846 г. издание, выпускаемое квакерами в Пеннсильвании, заявляло: «Этот самый период времени … который называют Рождеством … мы очень хотели бы, чтобы никто из наших прихожан … не участвовал в каком-либо виде в его ежегодном справлении, т.к. оно не имеет никакого подлинного отношения к благочестию и религии». Схожего мнения были баптисты, методисты и прочие протестантские деноминации. Пресвитерианцы же и вовсе обзывали праздник «католическим предрассудком», отвергая его «разложение, идущее от папства и его обезьяны — прелатства».

Но то, что для одних было поводом для отвержения и отмены, другие встречали комментарием в духе «как что-то плохое». Так, ряд масонских лож, с их извечным неприятием христианства, которому они предпочитали Античность, стал официально отмечать 25 декабря как римский праздник Сатурна.

Схожим образом мыслили неоязычники, которые спешили согласиться с тем, что, действительно, Рождество — это некогда отнятый у них праздник, правда, имея в виду древних не римлян, но германцев. Их Бавлер, кстати, характеризует довольно метко, замечая, что «несмотря на претензию иметь связь с древностью, все такие организации имели довольно скороспелое происхождение, эклектичны в „обычаях“ и являлись детищем не примордиальных лесов Европы эпохи бронзы, но английских салонов 1950-ых».

Но даже если и так, это не отменяет некоторой правоты в их словах: ведь обычай украшать на Рождество ель действительно является весьма поздним, римские праздники его не упоминают, и, хотя почитание рощ было известно и им, в религии древних германцев деревья играли несомненно бóльшую роль. Впервые рождественская ёлка появляется не ранее XVII в. где-то в районе современной Германии, и только сильно позднее проникает в другие страны. Например, на Британские острова — аж в сер. XIX в., вместе с немецким мужем королевы Виктории.

#santa
⬅️⬆️ «Сказ о том, как Санта-Клаус, он же Один, спас брак от его отмены христианами», 10/13 ➡️

В патриотическом издательстве Ruinaissance сегодня вышла книга, представляющая собой сборник комментариев и размышлений, посвящённых тому, кто уже стал живой легендой — русскому философу Дмитрию Евгеньевичу Галковскому. Вошёл туда и мой текст, составленный по рецепту, выстраданному уже древними: он одновременно о вечном и крайне злободневном. Написан он в фирменном стиле «Эллинистики», исследующим актуальное в рецепции Античности. Всё уже было тогда, и даже обвинение иных последователей Д. Е. в чрезмерном его почитании, доходящем до сектантства, крайне напоминает рецепцию греками и римлянами пифагорейского ордена времён конца Республики. Крайне рекомендую к приобретению и прочтению!

По мнению некоторых, этим влияние германцев не исчерпывалось. К примеру, некая Единая Церковь Бога, с такой страстностью домогавшаяся реиудаизации христианства, что отвергала даже Пасху, не говоря о Рождестве, среди аргументов, которые приводила, имела, пишет Бавлер, также такой: «Санта-Клаус есть аватар Одина и Сатурна». Это что ещё за ерунда, казалось бы? Причём тут Один?

Викканская жрица С. Фокс утверждает похожее: помимо очевидных глупостей навроде «солярного божества» и «Великой Матери», сомнительность которых уже здесь не раз разбиралась, она также упоминает факт ею почитания некого мужского бога, единого во многих лицах, среди которых называет, помимо прочих, Санта-Клауса, которого предлагает «вернуть … в его форме языческого бога … Одина, скандинавского Все-Отца, мчащегося по небу». В этом всём есть какой-то смысл?

На первый взгляд — отнюдь, и в сети даже можно отыскать впечатляюще поверхностные обзоры, силящиеся доказать, что такого быть не может, потому что не может быть никогда, а Один никак не связан с Санта-Клаусом. Вместе с тем говорить тут если о чём и можно, то разве только о некотором влиянии религии древних германцев, которая стала лишь одним из ингредиентов в котле, в котором готовилось это теперь подаваемое нам ежегодно варево.

Согласно П. К. Кершоу (1997), «имя Вотана связывали с призрачным воинством, которое очевидцы наблюдали ещё как минимум в нач. этого века [имеется в виду XX — Б.] по всей Германии, мчащейся бешеным галопом по ночному небу поверх полей и лесов и через деревенские улочки … известным как … Wütendes Heer (Неистовое воинство) и Wilde Jagd (Дикая охота)».

А. Тилле (1893) в свою очередь сообщает, что примерно с сер. XV в. германский фольклор начинает тесно связывать Рождество и wüthende Heer — что и неудивительно, ведь ежегодное буйство последнего, по Кершоу, приходилось обычно на всё те же 12 дней между Рождеством и Богоявлением.

И это не похоже на совпадение, скорее следует говорить об общих корнях Сатурналий и других схожих празднеств римлян с этими немецкими верованиями: речь явно идёт о чём-то, унаследованном явно ещё от праиндоевропейцев. В Новое же время происходит как бы повторное включение в праздник элементов, которые и так для него характерны: случилось как бы обновление, подобное естественным образом связалось с подобным. Так варилась каша вокруг совершенно не имеющего к ней отношения христианского топора.

Характерен уже тот момент, что, как и Санта-Клаус, Один во главе своей охоты мчится по ночному небу, и трудно при этом объяснить, что там делать христианскому святому. Причём делает он это, пишет Кершоу, иногда не на коне, а в повозке или даже на санях.

Уже О. Хофлер (1934) заметил, по Кершоу, «что у этих призрачных воинов под предводительством Вотана … имелся двойник в виде вполне живых объединений бьющихся в исступлении воинов, юношей из плоти и крови, пребывающих в культурном содружестве с умершими воителями прошлого их народа» (Ibid. 32). Подобные мужские союзы были известны всем индоевропейцам ещё до их разделения, и, согласно реконструкции К. МакКоном (1987), назывались *kóryos, у германцев же они носили имя männerbünde; обо всём этом, впрочем, подробно уже при случае рассказывалось.

Кроме прочего, такие союзы были известны тем, что извечно старались одержать победу ещё до начала сражения при помощи психологического оружия. Для этого они внушали ужас предполагаемому противнику, регулярно притворяясь армией мёртвых, становясь как бы земным эквивалентом Дикой охоты.

#santa
⬅️⬆️ «Сказ о том, как Санта-Клаус, он же Один, спас брак от его отмены христианами», 11/13 ➡️

Как объясняет Кершоу, «в самой природе умерших лежит тот факт, что их нельзя увидеть», и этой же невидимости представители *kóryos добивались, нося маски, «при этом сюда относится не только предмет, скрывающее лицо. Самой примитивной формой маски было простое раскрашивание … тела», которое практиковали, к примеру, описанные Тацитом гарии, которых Кершоу определяет не как отдельное племя, но именно молодёжный союз.

Простейшим способом этого было просто вымазать лицо сажей, и тут на ум немедленно приходит помощник Синтерклааса по имени Чёрный Пит, характерный тем, что сейчас называют blackface. Некоторыми считается, что он никогда и не был негром, но, по сюжету, лишь испачкавшимся как раз сажей от использования каминной трубы.

Другим вариантом было «ношение … шкур, свисающих до пят … [такие] маски представляли собой … звериную голову с раскрытой пастью, в которой виднелось лицо носителя». Эта особенность männerbünde — одна из самых известных, она тесно связана с их оборотничеством, которое проявлялось в том, что они воспринимали себя зверями, чаще всего волками, но бывало, что и иными, например, медведями… в точности как это делает уже упоминавшийся Медвежатник.

Многовато как-то совпадений, неправда ли? даром что хороший детектив в них и вовсе не должен верить… Или же нет, напротив, они все крайне косвенные? Что же, есть и другие.

Переодевание в животных, по-видимому, было важной частью Рождества, при этом языческое происхождение обычая было очевидным, и потому сурово преследовалось Церковью: согласно Бавлеру, «церковные соборы, папские буллы и покаянные книги снабжали священнослужителей списками прегрешений», где среди примеров поведения, недопустимого для отмечающих этот праздник, особо осуждается ношение одеяний, имитирующих звериный облик.

Также фольклористы уже в нач. XX в., в частности, К. Мейли (1927), сумели, рассказывает Кершоу, «связать языческий культ мёртвых и святочную культуру масок». Последние всегда играли столь значительную роль в справлении Рождества, что без них его невозможно было представить. В этом контексте хорошо известны наши колядки (название которых, возможно, напрямую происходит от слова «календы»): обычай, когда молодёжь наряжается и ходит от дома к дому, выпрашивая угощение.

Его полным аналогом у англосаксов является т.н. mummering (иначе mumming), при этом антиквар Дж. Струтт (1801) уверяет, что название это происходит от таких слов, как дат. mumme и голл. momme, означающих «скрываться за маской». И действительно, в том и состоял modus operandi празднующих: «mummeries обычно случались во время рождественских праздников; если участники не могли достать маски … они красили лица». Полидор уже в 1513 г. упоминает, что «англичане … встречают праздник Рождества … масками», а прежде него, как считается, достоверной истории острова просто не существует.

Всё это напоминает другой обычай англосаксов, trick-or-treating, который осуществляется на Хэллоуин, столь ненавистный уже отечественным фундаменталистам. Как мы, однако, видим, этот заморский праздник явно имеет общее с Рождеством происхождение, разве что ещё теснее переплетён с культурой *kóryos. Выходит, что какой-нибудь Тим Бёртон с его Nightmare before Christmas (1993) зрит глубоко в корень — и, более того, имя Sandy Claws, под которым тамошние герои знают Санту, он, согласно Бавлеру, действительно когда-то носил.

Разумеется, со всем этим последователи Иисуса также страстно боролись: к примеру, в Англии о запретах масочной культуры известно как минимум со времён Генриха VIII (Ibid. 22), а вообще же уже Трулльский собор 692 г. требовал, чтобы из христиан в этот день «никто не носил комической, сатирической или трагической маски».

#santa
⬅️⬆️ «Сказ о том, как Санта-Клаус, он же Один, спас брак от его отмены христианами», 12/13 ➡️

Напоследок следует сказать о самом, пожалуй, ключевом элементе празднества: им без преувеличений является танец, который мог как сопровождать масочные процессии, так и осуществляться сам по себе. Как бы то ни было, можно с уверенностью сказать, что никакой иной аспект Рождества не встречал такой неприязни и сопротивления со стороны Церкви, как этот.

Уже Иоанн Хрисостом в IV в. уподоблял происходящее на Рождество вторжению из ада, обличая, среди прочего, танцы. Также и участники Трулльского собора, в принципе осуждая празднование календ, заявляли, что «желали бы их исчезновения из жизни правоверных», в частности, «танцев, совершаемых во имя тех, кого греки … звали богами … в древней и антихристианской манере».

Танец вызывал у христианства такие сильные чувства всё потому же, что он также унаследован от männerbünde. Сам Индра, гомологичный Одину и прочим ипостасям многоликого бога юношеских союзов, особо известен как танцор, как и его спутники, индийский аналог Дикой охоты, маруты (Kershaw 139). В Германии же подобные танцы, пишет Кершоу, встречались ещё в нач. XX в. и «в основном исполнялись на Рождество и Седьмицу, тогда же, когда [показывалась и] Дикая охота».

Учитывая, какая сейчас в определённой среде ведётся имитируется борьба с «чуждым влиянием», стоит задуматься, как бы выглядело посконно христианское, не знающее и капли язычества справление Рождества/НГ? Ну, для начала такого праздника бы просто не существовало… Но даже если он бы всё же и был, для его описания, как и всего христианства, лучше всего подойдёт опять-таки Оруэлл: в его антиутопии герой полагает, что «самое характерное в нынешней жизни — не жестокость ее и не шаткость, а просто убожество, тусклость, апатия. Оглянешься вокруг — и не увидишь ничего похожего ни на ложь, льющуюся из телекранов, ни на те идеалы, к которым стремятся партия», которые обещали «нечто исполинское, грозное, сверкающее», но ничего этого не предоставляли. Прямо как заявленные высокие ценности, которые якобы нёс Иисус, тогда как действительной реальностью стали Тёмные века.

Как и позднее у большевиков, здесь в основе тоже лежала идея «отречёмся от старого мира», которому на смену должен прийти другой, выстроенный на утопических идеях, основывающихся не на реалистичном восприятии реальности, но wishful thinking. Когда очень быстро выяснилось, сколь мало из обещанного реализуемо, а обещания не спешат сбываться, пришлось экстренно допускать к жизни прежние обычаи, искать с ними сосуществования, — ведь без них, как оказалось, никуда, ведь потому они и были в ходу, что являлись самыми эффективными и жизнеспособными из всех прочих. Борьба же на истребление в долгосрочной перспективе неизменно заканчивалась поражением не для древнего, но всегда новодела.

Комплексный же персонаж, возникший из откровенно легендарного святого под влиянием в т.ч. образа Одина, теперь известный как Санта-Клаус, не имевший в себе практически ничего христианского, в свою очередь, стал одной из вех, озаривших выход из этого царства тьмы. Он стал чем-то, совершенно чуждым тому страшному культу, который обрушил прежний мир во мрак, но, совсем напротив, — последний он помогал прогнать.

#santa
⬅️⬆️ «Сказ о том, как Санта-Клаус, он же Один, спас брак от его отмены христианами», 13/13

Не секрет, что произведения Шекспира нередко представляют собой переосмысление действительно имевших место исторических событий. Менее известно, что исключением из этого правила не является и «Гамлет». Ведь про некоего Амледа из ютов (племени, что как раз в Дании) Саксон Грамматик (XIII в.) сообщает нечто до боли знакомое: опасаясь своего дяди, уже умертвившего его отца, он, как и Гамлет, притворяется слабоумным, в то же время поджидая удачного момента для отмщения.

Другое дело, что история самого Амледа, в свою очередь, поразительно, а точнее, подозрительно напоминает ещё одну, много более древнюю. Согласно Титу Ливию (I в. до н.э.), «Луций Юний … услыхав, что виднейшие граждане … убиты дядею … решил: пусть его нрав ничем царя не страшит … с твердо обдуманным намереньем он стал изображать глупца … и даже принял прозвище Брута — „Тупицы“, чтобы … выжидать своего времени».

При этом сходства этих историй не ограничиваются общей сюжетной аркой, но наблюдаются и в мелочах. Например, в какой-то момент Брут намекает на подлинное положение дел, принося «в дар Аполлону золотой жезл, скрытый внутри полого рогового», и точно такой же изготавливает принц Датский Ютский. Да и раскрывает в конце концов свою игру Амлед посредством пафосной речи, напоминающей ту, которую, согласно Дионисию, изрёк Брут: «Суждение вас обо мне, как о полоумном, было ложным и создано … лично мною … [чему причиной] был страх за жизнь, ведь Тарквиний, едва взойдя на трон, обрек на смерть моего отца … и старшего брата … погубил … Несомненно, он не пощадил бы и меня … если бы мне не пришло в голову прикинуться недоумком».

При виде столь явных подобий не нахмурила бы лоб разве что та жертва «популяризаторов науки» (не путать с настоящими учёными), которую они уже сумели отучить от пытливости. Потому ведь они и пользуют столь активно такие пугала как «апофения» и pattern recognition bias, что никто из них на самом деле отнюдь не стремится, но даже опасается воспитывать у простого трудящегося критическое мышление.

Предупредить сомнение им любезно помогают те, кого они вроде как полагают своими величайшими врагами, обзывая «фриками», «антинаучными мракобесами» и т.д. В авангарде тут идут авторы «Новой хронологии», которые устраивают диверсию, в контексте исторического скепсиса поступая нарочито нелепо: например, на основании того лишь факта, что Иван Грозный при крещении получил имя Тит, отождествляют его с императором Титом Веспасианом. Это очевидная глупость на своём месте: ведь нет лучше метода, чтобы поддержать мейнстрим, нежели маргинализировать оппозицию, создав управляемое и карикатурное на неё подобие. Всё это приводит к тому, что любая попытка ревизии будет вызывать устойчивую ассоциацию с этим чучелом: «А, вы из этих…» Так «обскуранты» с «популяризаторами» в действительности оказываются лучшими (а вернее — заклятыми) друзьями, практикуя занятия, по Гегелю и положенные противоположностям.

Серьёзные исследователи, правда, на всех вышепоименованных не обращают ровным счётом никакого внимания, почему-то и далее преспокойно полагая, что не только Амлед уподоблен Бруту вполне намеренно, но и что вообще все такие подражания возникают по одному принципу. Классическое объяснение приводит Б. Смолли (1975), согласно которой для средневекового историка понятия перемен и развития не имели смысла, и именно поэтому «в его трудах римские императоры говорят и ведут себя в точности как средневековые государи», et vice versa.

Всё описываемое им он подгонял под имеющиеся прецеденты (или то, что ему казалось таковыми) — веря, что тем самым дописывает к Библии или Античности всё новые страницы, позволяя им как бы продолжаться без конца. Чувство анахронизма было ему совершенно чуждо, а кроме того, новое событие в глазах человека того времени вовсе не имело легитимности, если не напоминало пересказ другого, уже хорошо известного.

#iskander
«Les conquêtes mongoles n’ont pas eu lieu, или О возвращении македонца», 1/18 ⤴️➡️

Современность для него словно и не существовала по истине, будучи лишь эхом чего-то куда более великого, эдакий набор жалких отражений вечных универсалий. Например, Гийом Тирский (XII в.) столь презирал современные ему нравы и мораль, что считал их достоверное отображение способом превратить повествование «скорее в сатиру, нежели историю».

Такой же была манера уже у Сульпиция (IV–V вв.), а Исидор Сивильский (VI–VII вв.), кроме того, прямо утверждал, что в случае, если речь идёт не о событиях, которые наблюдались лично, написание истории и должно состоять в рерайте древних источников. Итак, заключает Смолли, когда читаешь историю того времени, «античные и библейские персонажи то и дело встают на пути повествования», заслоняя собой реальность; при этом автор «присваивает (appropriated) их образы», подгоняя под своё время.

Особенно это касается речей, которые чаще всего в приписанных им устах звучат откровенно неуместно. Это потому, что те их и не изрекали, но они были взяты, например, у Саллюстия. Считалось, что только так (или же как Цезарь, ну и т.д.) и может говорить, например, настоящий военачальник — который сильно терял в правдоподобности, если от него слышали нечто оригинальное.

М. Оттер (1996) полагает, что всё вышеописанное делалось во многом осознанно, поскольку средневековые авторы по-своему понимали «текстуальность» (textuality) истории, — т.е. тот факт, что доступные нам тексты представляет собой лишь репрезентацию реальности, с ней самой будучи связаны весьма условно. Ведь уже Исидор удалял от друг от друга res gestae (дела) и narratio (повествование). Если так, то это ещё хуже перед нами довольно актуальный, постмодернистский взгляд, который аналогично считает, что объективной истины не существует, но есть только попытки интерпретации реальности. Согласно Оттер, в Средние века эту уязвимость не только осознавали, но и, так сказать, иронически обыгрывали: соответственно, они не то, что намеренно врали, а просто были убеждены, что в любом случае творят скорее литературу, нежели науку, а потому спрашивали себя — почему бы не последовать тому совету, который дают в случаях, если не можешь нечто победить?

Согласно менее академическому объяснению, об истории определённых периодов просто очень уж мало чего сохранилось, отчего по большей части её приходилось додумывать, такими «заплатками» порой «латая». Однако мотивы, по которым так вышло, в конечном итоге не так важны, ведь результат всё равно один: мы не в силах понять, где именно в подобных «исправленных» сюжетах нарративная ткань перестаёт быть «дополненной реальностью» из заплат прошлого, а значит — не можем быть уверены и в том, осталось ли в них хоть что-то от их изначальности, исторической истины, или же они представляют собой лишь историесодержащий продукт. При этом многие народы только в таком виде и знавали Клио, отчего с уверенностью судить об их прошлом становится затруднительно…

Ещё в XVIII–XIX вв. не принято было церемониться по этому поводу с выводами: например, Э. Гиббон в своём opus magnum (1776–89) приходил к выводу, что «искусство и гений истории … никогда не были известны азиатам, которым неведомы законы критики». Также и Гегель (1993 [1822–30]) был уверен, что «Китай и Индия находятся … так сказать, за пределами всемирной истории», и, хотя там «имеются очень древние предания … у них нет истории». То же верно, согласно философу, для арабов и других восточных народов — всех их он называл «неспособными к историографии», будучи уверен, что у них «нельзя искать того, что мы называем исторической истиной и правдивостью, рациональным».

Соглашавшийся с ними Энгельс, в то же время, к «внеисторическим» (geschichtslose) народам отнёс и ряд европейских. Если, однако, воспринимать это понятие не географически, но социокультурно, как временное своеобразное состояние упадка, Средние века оказываются как раз «реазиатизацией» Европы, когда азиатами стали все.

#iskander
⬅️ «Les conquêtes mongoles n’ont pas eu lieu, или О возвращении македонца», 2/18 ⤴️➡️

А им не иметь истории только логично, учитывая, что она — изобретение Европы, которое появляется впервые, как и всё остальное, лишь в Греции. Варварам же, как правило, присуще отношение, которое описывал уже Лукиан в своём труде «Как правильно писать историю»: «Эти люди, по-видимому, не знают, что у … поэтических произведений одни задачи и свои особые законы, у истории другие … это большой — вернее, огромный — недостаток, если кто не умеет отличать [их] … и начнет вносить в историю принадлежащие поэзии украшения, мифы … и свойственные им преувеличения».

Конечно, и грекам с римлянами зачастую в этом отношении было над чем работать. Собственно, история самого Луция Брута тоже весьма сказочна, — как и, похоже, вообще всё, что известно о Вечном городе эпохи царства, а то и вовсе до Первой пунической войны. Как замечает Р. Ю. Виппер (2016 [1908]), «наиболее скептичные исследователи решаются начинать достоверную историю Рима лишь с III в. до Р.X., а во всей … переданной истории … предшествующих столетий готовы видеть лишь политико-исторический роман, сочиненный поколениями конца республики».

Как сообщает М. Витби (2008), также и Каллисфен, описывая деяния Александра, явно намеренно искажал события так, чтобы создать аллюзию на сказания Гомера, которого великий македонец, как известно, весьма чтил — отчего исследователь делает уже знакомый нам вывод о том, что «различение „реальности“ и её репрезентации обречено быть непростым». Впрочем, передаёт Лукиан, совсем уж далёкую от реальности выдумку Александр попросту утопил в Гидаспе «со словами: „И с тобой бы следовало сделать то же, Аристобул, за то, что ты [пишешь в этой книге, что] … убивал слонов одним ударом“». Вот и описание смертного одра императора Юлиана Философа/Отступника, по Витби, неспроста столь напоминает последние моменты Сократа, но, «по-видимому, намеренно стремится отразить жажду императора походить на своего кумира». В то же время во всех упомянутых случаях речь идёт всё же во многом об Азии — ситуациях, удалённых в пространстве и/или времени от классической Греции и Рима поздней республики/ранней империи, так что тезис страдает несильно.

Всё это, напомню, никакой не секрет для специалиста по эпохе, но рутинные реалии его с ней работы. Об этом я уже подробно писал, приводя в качестве примера скептицизм того же Виппера, не увидевшего никакой проблемы в том, чтобы крайне невысоко оценить достоверность сведений об Афинах VII–VI вв., несмотря на то, что они исходят от таких титанов, как Аристотель и Плутарх.

Если уж и этим нельзя особенно доверять, то чего ожидать от непосредственных, несомненных азиатов уже совсем не в переносном смысле? Там всё должно быть совсем уж плохо, не так ли? Однако вместо этого там мы видим, напротив, глубокую распущенность в отношении критицизма: на всяческие подозрительные моменты принято попросту закрывать глаза. Но, может, в том-то всё и дело, что специалистам прекрасно известно, что за бездна открывается, стоит им только распахнуть веки?

В этом отношении особенно любопытно изучить столь (по понятным причинам) популярное в отечественных реалиях явление, как монгольские завоевания XIII в. Критический подход здесь запредельно маргинализирован «рассуждениями» в духе далекоидущих спекуляций из топонимов по типу «Тартария» на картах раннего Нового времени, или же оперирующих какой ещё похожей чепухой.

Ничем не лучше и на первый взгляд более основательная критика, к которой прибегает известный ревизионист Д. Е. Галковский, который ни разу не был замечен в той тщательной деконструкции источников о некоем явлении, на основании одной которой его и можно с полным правом объявить сомнительным. Вместо этого он оперирует своеобразным «дедуктивным методом», исходящим из неких самоочевидностей, а с противоречащими его теориям фактами обходится по Гегелю. Впрочем, оно и понятно: ведь эти подходы несоразмеримы по сложности исполнения.

#iskander
⬅️⬆️ «Les conquêtes mongoles n’ont pas eu lieu, или О возвращении македонца», 3/18 ⤴️➡️

Вот и империи Чингисхана по Д. Е. быть никак не могло просто потому, что кочевники на такие завоевания по определению не способны, это аксиома, «я сказал». Показательно, что аналогичной является и, мгм, методология самого простого обывателя, твёрдо убеждённого, что «элементарного здравого смысла» в духе «не может быть, потому что не может быть никогда» вполне достаточно для радикального скептицизма и пресловутого «немоглизма». Например, именно так им объявляются логистически невозможными походы монголов.

Подобный подход, впрочем, придуман не ими и не вчера, но когда-то являлся основным modus operandi в антропологии, пока в сер. XX в. не оказался низложен структурной революцией К. Леви-Стросса (2001 [1958]). Критикуя своего коллегу Б. Малиновского и тогда мейнстримный метод, по которому «на основании эмпирических исследований какого-либо общества можно достичь универсальных объяснений», исследователь обозначил его как «своеобразное сочетание догматизма и эмпиризма», который трудно не обвинить в «упрощенчестве и априорности». Sic! Вот почему в наши дни принято рассуждать лишь о конкретных случаях, воздерживаясь от сочинения на их основе верных на все случаи жизни законов — ведь такие по определению всегда будут приносить факты в жертву обобщению (как то: марксистские формации). Как и обещал Лиотар, в постмодерне метанарративам не осталось места.

Основательный же подход занялся бы конкретикой, обратив внимание на собственно первоисточники, сообщающие о монголах. В некоторых аспектах к ним в монголоведении принято крайне попустительское отношение, в т.ч. в отношении пресловутой логистики: следует признать, что Sachkritik здесь местами застрял в нач. XIX в., как будто не вполне осознав, что дошедшие до нас сведения о численности войск прошлого чаще всего сильно завышены. В позапрошлом веке их ещё принимали на веру: так, Дж. Денисон (2001 [1877]) преспокойно оценивал численность участников Первого крестового похода в 100 тыс. конных и 500 тыс. пеших. Однако в наши дни, сообщает Дж. Вербрюгген (Verbruggen 1997 [1954]) эти числа занижены на порядки, и принято считать, что в ближневосточных битвах 1098–1119 гг. на стороне европейцев число всадников в среднем составляло от 200 до 700, пехоты же — от 900 до 3000.

Иное мы видим в среде монголоведов, которые себя ведут так, как будто и не было никогда никакого Дельбрюка. Скажем, Рашид ад-Дин приписывал Хорезму войско в 400 тыс., с чем Д. Мартин (1950) и Д. Синор (1999) и не думают спорить. Относительно же самих монголов оценка К. Свердрапа (2010) в 75 тыс. в 1219 г. считается скептической, остальные рисуют куда больше. Под эти числа приходится подтягивать и противников — поэтому, как считается, в 1241 г. венгры с союзниками выставляют против монголов не менее 50 тыс, — что, как признаётся сам же Свердрап, трудно сообщить с реальностью средневекового мира, где король Франции и император СРИ в 1214 г. не смогли наскрести и 10 тыс.

Неправда ли, здесь презрительно оттопыренная губа глубинария при виде сообщаемой академической наукой картинки уже кажется приемлемой реакцией? Правда, в ответ на неё следует выдавать не дилетантскую критику — в которой ещё и нет никакой нужды, ведь вся работа уже проделана самими специалистами: критика источников в монголоведении не только имеется, но её вивисекция за последние полвека ещё и была зачастую довольно безжалостна.

#iskander
⬅️⬆️ «Les conquêtes mongoles n’ont pas eu lieu, или О возвращении македонца», 4/18 ⤴️➡️

Она не обошла стороной даже такую «священную корову» монголоведения как «Яса Чингисхана» — свод законов, издревле служивший источником сведений о законодательстве созданного монголами государства. Как сообщают Н. Н. Крадин и Т. Д. Скрынникова (2022 [2006]), ранее было «принято считать, что наиболее подробные сведения о составе Ясы … содержатся в трактате египетского писателя XV в. ал-Макризи», где, собственно, «черпали информацию … все интерпретаторы». Однако «Д. Айалон (1971–73) убедительно показал, что все сведения о Ясе — вымысел автора», а кроме того, «Сокровенное сказание монголов», ключевой первоисточник, вовсе «не содержит такого понятия, как „Яса Чингис-хана“».

Впрочем, избиения не избежало и само это «Сокровенное сказание», иначе «Юань(-чао) би-ши», причём выводы специалистов о его достоверности — самые нелестные: так, А. Вэйли (1964) характеризует историческую ценность сочинения «как практически ничтожную (nil)», наполнение же полагает «легендарным сказанием, а не историей». Согласно же И. де Рахевильтцу (2004), «реальная ценность этого труда лежит не в его историзме», ведь речь идёт об «искусном смешении исторического повествования и эпической поэзии, в котором регулярно и неожиданно переплетаются факт и вымысел». «Отделение чисто исторические факты от полу- или целиком выдуманных в „Сокровенном сказании“ — задача … зачастую попросту неосуществимая», а «ряд характерных эпизодов … мог в действительности быть просто выдуман … будучи вдохновлён народной молвой и сказаниями».

Или же чем-то ещё: так, согласно одному из них, Чингисхан, готовясь к походу на Хорезм в 1219 г., из-за недостатка собственно монголов был вынужден призвать под знамёна и другие народы, затребовав войска в т.ч. с покорённых им тангутов. Однако их правитель, почуяв слабину, ответил сакраментальным: «Коль у тебя не хватает сил, так незачем быть ханом!». Несколько похожее у Плутарха некая старушка говорит Филиппу Македонскому, услышав, что у него нет времени рассудить её: «Тогда нечего быть царём!»

Не исполняет ли здесь Плутарх ту же роль, какую играл Саллюстий для средневековых историков? Впрочем, сходство здесь всё-таки весьма условно, да и контексты довольно различны. Если же всё-таки допускать преемственность, следует заметить, что эта ἀπόφθεγμα уже в Античности стала бродячим сюжетом и τόπος κοινός: сам же Херонеец приписывал её также Деметрию, а позднее Стобей и Дион — Антипатру и Адриану соответственно. Могло ли высказывание пойти ещё дальше, дабы в итоге попасть к монголам, столь сильно изменившись в процессе?

Это правдоподобно уже потому, что именно таковой была судьба следующего сообщаемого «Сокровенным сказанием» сюжета. Он посвящён прародительнице монголов Алан-Гоа, которая перед смертью вручила каждому из своих пяти сыновей по стреле и предложила их переломить, что они без труда и сделали; однако когда она взяла ещё пять таких же стрел, но уже связанных вместе, их они сломать уже не смогли даже сообща. Свой урок она объяснила предсказуемо: разобщёнными их легко сломить так же, как и одинокие стрелы, совместно же они крепки, подобно их пучку. Вот и у Плутарха «[скифский царь] Скилур, у которого было 80 сыновей, предложил им, умирая, связку стрел, чтобы каждый попробовал ее сломать; но все отказались. Тогда он, вынимая стрелы по одной, переломил их все без труда», сказав в поучение всё то же.

Этот сюжет никак не назовёшь уникальным в своём роде, скорее наоборот, он весьма архетипичен и даже имеет собственный номер 910F в ATU index. Вот только в древности он был известен вовсе не так широко, а впервые появился и вовсе в басне Эзопа (VII–VI вв.) о земледельце и его сыновьях и лишь парой веков позднее упоминается вновь Плутархом. При этом не ясно, действительно ли что-либо такое бытовало в среде скифов кон. II в. до н.э. и как тогда к ним попало от греков, или же, что более вероятно, Херонеец им это просто приписал.

#iskander
⬅️⬆️ «Les conquêtes mongoles n’ont pas eu lieu, или О возвращении македонца», 5/18 ⤴️➡️

Далее этот сюжет внезапно всплывает ок. V в. н.э. в фолклоре туюйхуней, также называемых тогонами, конфедерации племён, общепринятым о которых является мнение, как сообщает Дж. Ратклифф (2014), что она «была по преимуществу этнически монгольской». Хотя о связи этих протомонголов Внутренней Азии и скифов Причерноморья известно немногое, как замечает Ратклифф, версия о заимствовании одной кочевой культуры у другой напрашивается сама собой. Затем ту же историю мы слышим уже у турок, начиная с XI в., пока, наконец, она не выдаётся за совершенно аутентичную в «Сокровенном сказании» XIII в. Итак, всё как будто достаточно убедительно объясняется.

Впрочем, «Сокровенное сказание» было написано и не для того, чтобы рассказывать о том, «как было», но дабы учить, «как надо», формировать нужное мировосприятия у монголов эпохи их великого завоевания. Однако этого предназначения оно выполнить попросту не могло, поскольку, согласно С. Камоле (2015), долгое время ни в коей мере не было достоянием общественности, оставаясь тайным, доступным для глаз лишь узкого круга родственников Чингисхана: отсюда и название; эдакие «Протоколы каракорумских мудрецов». Однако, к счастью, было другое произведение, это в искомом качестве заменившее — хотя и не совсем то, которое можно было бы здесь ожидать…

В написанной в 1934–1954 гг. трилогии «Нашествие монголов» её автору, некоему В. Г. Ян[чевицком]у, кроме прочего, удалось убедительно передать незримое присутствие того, кому по сюжету довелось стать невольным вдохновителем всей затеи. Имя ему — «Искандер-Руми, непобедимый завоеватель вселенной», более известный нам как Александр Македонский.

Казалось бы, что перед нами, если не пример художественного улучшения в чистом виде? Однако ничуть не бывало, и здесь Ян, напротив, отличился впечатляющей прозорливостью. Ведь не только монголы, но и другие кочевники и даже иные оседлые тех времени и местности, подтверждает Камола, буквально сходили с ума по Искандеру, во всеуслышание мечтая хотя бы отчасти ему уподобиться, словно задавшись довести понятие ἀντιμίμησις до абсурда. Правда, свои представления о великом все они черпали явно не там, где это делает наш с вами современник, попросту не имея под рукой Арриана сотоварищи, но преимущественно из крайне своеобразного труда — а точнее, неисчислимых его вариаций, именуемых в совокупности обычно просто александрийским романом. Это — сочинение по мотивам жизни и деяний великого македонца, назвать которое лишь псевдоисторическим — будет сильно ему польстить.

Вслед за К. В. Мюллером, впервые издавшим текст (1846), его авторство традиционно приписывали Каллисфену, придворному летописцу Александра; порой, много реже — Аристотелю, Птолемею и даже Эзопу. Однако, как впоследствии выяснилось, в действительности роман не имеет ни к кому из них никакого отношения и составлен куда позднее. В наши дни первоначальную версию принято датировать ок. 140–340 гг. н.э., а её создателя — определять как неизвестного жителя Александрии, которого обозначают как Псевдо-Каллисфен.

Не вызывает сомнений, сообщает К. Доуден (2019), что мы говорим «о самом успешном романе Античности», ведь факт существования 80 версий на 24 языках говорит сам за себя: превзойти подобную популярность под силу затем оказалось только Библии. При этом литературные качества получившегося труда Доуден характеризует как «крайне сомнительные», называет его «хромым стилистически и нечасто возвышающимся выше среднего», таким, где «хронология и география совсем запутаны», а «факты и неумелые выдумки ничтоже сумняшеся переплетены» (здесь, впрочем, нет противоречия с упоминавшейся популярностью, но совсем напротив: ведь то, что рассчитано на самую широкую аудиторию, просто обязано не превышать уровня наихудшего её представителя). Интересно, однако, насколько это описание напоминает то, в каких выражениях Рахевильтц отзывается о «Сокровенном сказании»…

#iskander
⬅️⬆️ «Les conquêtes mongoles n’ont pas eu lieu, или О возвращении македонца», 6/18 ⤴️➡️

Дальнейшая история романа довольно своеобычна, поскольку переписчики в его случае, против более или менее устоявшегося обыкновения, не только не стремились сохранить оригинал, но, напротив, старательно его «улучшали» согласно своему умению и пониманию — дав таким образом сочинению несметное число соавторов. Дошедшие до нас тексты, отмечает Доуден — это «копии, снятые с копий копий», и так до бесконечности, что ожидаемо влекло за собой всё нарастающую потерю связи с оригиналом, симулякризацию образа. По сути, перед нами нечто вроде википедии, которую 8 веков правили анонимы, переживающие то, что кое-где обозвали «каскадом Азимова».

Учитывая, что александрийский роман распространился буквально по всему свету, дойдя даже до Малайзии, нет ничего удивительного, что знали его и в Монголии. Согласно Камоле, известен как минимум один монгольский манускрипт XIV в., содержащий версию романа, однако регулярно приписывать Чингисхану деяния Александра начинают уже в XIII в.: это явление называется ὠσμόςσις.

О чём это тут идёт речь? Можно предположить, что, например — о стремлении монгольского кагана преследовать правителя Хорезма Мухаммеда II хоть до края Земли даже после потери им всякого намёка на власть. Согласно Рашиду ад-Дину, это дело Чингисхан поручил своим командующим Джэбэ-нойону, Субэдэй-багатуру и Тогучару с тремя туменами, наказав им: «Отправляйтесь в погоню за султаном Хорезм-шахом … Заклинаю вас … не возвращайтесь назад, пока вы его не захватите». Здесь нет ничего удивительного, если вспомнить, что война в те времена нередко осознавалась как личный конфликт правителей, хотя и нечасто эта идея при этом воспроизводилась столь последовательно. Тем более, что речь шла о борьбе за претензию властвовать над миром, в ходе которой «остаться может только один». Тот же мотив был и у Александра, когда тот гнался за Дарием до самого конца последнего, полагая, что пока тот жив, о свершённом translatio imperii говорить не приходится. При этом о таком сообщают как первоисточники, так и Псевдо-Каллисфен.

Сходной является и характерная склонность Чингисхана карать жестокой смертью тех изменников, которые предали не его, но своих хозяев в его пользу. Согласно «Сказанию», она проявилась уже во время конфликта кагана с его бывшим побратимом Джамухой. Аналогично проявил себя и Александр, когда Дарий был убит своими придворными во главе с Бессом, надеявшимися выслужиться перед македонцами, о чём опять же извещают оба варианта его биографии: исторический и романтический.

Наконец, некий эдикт Гуюка называет Чингисхана «сыном божьим» (filius dei) и «живущим богом» (dei vivi) при этом обожествление правителя для степняков было как будто беспрецедентным явлением, обычно они ограничивались лишь благоволением Неба-Тенгри. В случае же Александра подобное настолько общеизвестно, что достаточно привести следующее: упоминаемое Авлом Геллием письмо Александра матери, где тот называется «сыном Зевса-Аммона»; слова Курция Руфа, согласно которому «царь не только позволил называть себя сыном Юпитера, но даже отдал об этом приказ»; и переданную Плутархом реакцию спартанца Дамида на всё это: «Если Александр желает, пусть называется богом». Правда, в романе иной настрой, и там претензию на божественность имеет не македонский царь, но его противники — тогда как сам он даже издевается над Дарием, когда тот именует себя «родичем богов» и «богом самолично», а также «великим богом». Когда же и Пор продолжает в том же духе, Александр замечает, что у всех варваров, похоже, разум находится в состоянии ἀναισθησία.

Так что же, может ли речь идти об этих параллелях? На первый взгляд — отнюдь: ведь монголы читали совсем иную версию Псевдо-Каллисфена. Хотя уже оригинал романа далеко ушёл от исторического Александра, эпигоны же эту игру в «испорченный телефон» продолжили, доведя до логического апофеоза — имеющийся же у монголов огрызок TID 155 представляет собой венец многовековых «улучшений».

#iskander
⬅️⬆️ «Les conquêtes mongoles n’ont pas eu lieu, или О возвращении македонца», 7/18 ⤴️➡️

О (БЕС)СМЕРТНОСТИ БОЖЬЕЙ

В таких жанрах как фэнтези, супергероика и примкнувших, без сомнения, существует своя мифология. Однако как бы она ни пыталась мимикрировать под древнюю, выглядеть очередным её прочтением, обновлением, хотя бы вдохновением, обмануть не получается — в силу банально того, что её сочинители очень нечасто оказываются знатоками культурной антропологии, тем более актуальной.

Одним из наиболее вопиющих несоответствий видимому в подобной художке и собственно воззрений древних является отношение к богам и вообще божественному. В каком-нибудь Forgotten Realms в этом отношении существует настоящая текучка кадров — бога можно как убить, так и им стать. Принципиального отличия между смертными и ними, таким образом, нет, это просто некий достаточно развитый уровень бытия.

В действительности всё это — рецепция того, что мы называем «язычеством», пропущенная через христианство, а сами древние так совершенно не мыслили. Стать из смертного богом — мышление совсем не в их духе, абсолютно чужеродное, ведь боги и люди по определению противопоставлены. Как пишет Б. Нокс (1961), «христианский идеал … „будьте совершенны, как … Отец ваш Небесный“ — афинянину V в. показался бы нелепым или вовсе лишенным смысла, поскольку его собственные религиозные убеждения можно было охарактеризовать фразой, совершенно противоположной по смыслу: „Не веди себя как бог“». Боги и люди существуют по совершенно разным законам, за счёт чего и могут, primo, сосуществовать, secundo, обеспечивается вообще функционирование всякого общества в архаическом представлении. Перемешивания не допускается, все немногие случаи обожения осуществляются, так сказать, «по блату» — тот же Геракл, после смерти на костре принятый в сонм 12-ти олимпийцев, уже был сыном Зевса.

Ещё менее возможным греки считали бога умертвить — такое могло присутствовать в мифологии скандинавов или иных азиатов, но только не древних, у которых олимпийцы умереть не способны по определению.

Хотя подождите — разве не ранят ту же Афродиту уже у Гомера? После чего у неё течёт кровь… А, как заметил герой Шварценеггера в легендарном «Хищнике» (1987): «If it bleeds, we can kill it». Или нет? Неужели боги просто издеваются над этой логикой несчастного Голландца? Так ли это, вы можете узнать лишь прочитав текст «Эллинистики» по ссылке.

Из него они могли извлечь лишь следующее: что был такой Сулькарнай из города Мисир (араб. название Египта) в иранском Хорасане (sic!), на момент начала событий уже проживший 2000 лет, а затем — ещё 1000. При этом хотя он и имел Благословение Небес, род его занятий составляли совсем не завоевания, о которых здесь вовсе не говорится, но путешествия: он спускался в самые недра океана, посетил Страну Мрака/Тьмы (Зулумат) и успешно отыскал там воду бессмертия — которую, однако, передумал пить, вместо этого приняв, наконец, свою смертность.

Вот эти-то «деяния Александра» в первую очередь и приписывали Чингисхану: так, согласно Марко Поло, Страна Мрака входила в число монгольских завоеваний, с другой стороны, один из манускриптов «Сборника летописей» Рашида ад-Дина изображает посещающего её Александра одетым, как монгол, а о поисках каганом эликсира вечной жизни сообщает уже автор «Си ю цзи» в 1224 г.

Маловато будет? Так и есть — при этом мы явно видели больше. Да и такой «Сулькарнай» совсем не впечатляет, и подражать ему может захотеться только вкупе с тем, что о нём известны какие-то иные, много более великие свершения. И действительно, монголам были доступны также другие версии романа об Александре, не настолько кастрированные — или даже, так сказать, расширенные.

Иранская традиция никогда не забывала того, кто вверг во прах империю Ахеменидов, — правда, спервоначалу ожидаемо оценивая это событие крайне негативно, согласно М. Казари (2023), буквально демонизируя Александра, которого на его завоевания будто бы толкнул сам Ариман. Такого взгляда придерживалась в первую очередь зороастрийская литература, особенно же к ней были склонны ранние Сасаниды, этой неприязнью, вероятно, отвечая на претензии Траяна и Каракаллы быть «новыми Александрами»: как мы видим, монголы были далеко не первыми из тех, кто задумал осуществить imitatio Alexandri. Однако уже к нач. VII в. ситуация меняется, когда очередной подражатель Ираклий встречает достойного соперника в лице Хосрова II, который, как следует из Тиофилакта, начинает свою кампанию против Византии, поскольку и сам надеется стяжать лавры великого македонца.

С этого момента объёмы восточной литературы, посвящённой македонцу, начинают расти в геометрической прогрессии, а мы «наблюдаем постепенное превращение Александра из вероломного узурпатора в персидского царя». При этом паттерн для легитимизации был проложен уже Псевдо-Каллисфеном, у которого Александр был тайным сыном последнего фараона. Вот и у персов уже ок. VI–X вв. он становится отпрыском некоего царя Дараба из несуществовавшей династии Кеянидов (отождествляемого с историческим Дарием I Ахеменидом), и, тем самым, — законным претендентом на трон Персии.

В плане достоверности здесь мы наблюдаем всё то же, о чём уже говорилось, а именно — крайнюю оторванность от реальности, полное отсутствие различия между художественной выдумкой и историографией. Начиная с ок. VI в. персы уже не сомневаются, что Александр доходил до Китая, а в «Зеркале Искандара» кон. XIII в. он и вовсе подчиняет эту страну после победы над её императором в ходе состязания в армрестлинге, причём одолевает того с такой лёгкостью, «будто кисть его была сделана из воска». В нач. X в. «История посланников и царей» ат-Табари сообщает, что Александр достигал аж Северного полюса, на фоне чего блекнут уверения «Шах-наме» нач. XI в., что он всего-навсего таки покорил Индию полностью и достиг Андалусии. Тогда же появляются и упоминания семи мудрецов при дворе македонца, которых при этом исторически разделяли века или больше того: так, если Фалес-Волис умер за 189 лет до рождения Александра, то Порфирий-Фарфуриос родился через 557 лет после его смерти, а Гермес и вовсе не принадлежал к числу «по праху влачащихся смертных».

#iskander
⬅️⬆️ «Les conquêtes mongoles n’ont pas eu lieu, или О возвращении македонца», 8/18 ⤴️➡️

Не отставала от персов и арабо-мусульманская традиция: уже Коран (нач.–сер. VII в.) упоминает рассказ о Зу-ль-Карнайне, который, что характерно, затребован иудеями-скептиками от Мухаммеда в качестве теста на его профпригодность в качестве пророка. Впрочем, Александр сам здесь иногда бывал пророком, но чаще — святым и мессией, который, согласно «Длинным известиям» ад-Динавари (IX в.), отрёкся от многобожия, обратился в ислам и даже совершил хадж в Мекку. В то же время среди мусульман всегда существовала контроверза по поводу того, кем же именно был этот Зу-ль-Карнайн — при том, что уже Абу-Али Балами в «Истории пророков и царей» (X в.) преспокойно замечал: «У Филиппа был сын, которого звали Искандар, который и есть Зу-ль-Карнайн».

Разумеется, этим всё не исчерпывалось, и уже в XI–XIII вв., пишет Камола, Александр Македонский «становится центральной фигурой для целого ряда этиологических сказаний, распространённых у кочевников Центральной и Внутренней Азии». Итак, уверен исследователь, нам «следует по крайней мере допускать возможность того, что роман был тем основанием, на котором монголы XIII в. выстраивали свою коллективную идентичность». Интересно, однако, выходит: мало того, что быт и нравы целого народа были основаны на художке, так ведь и ещё крайне низкокачественной — эдакой поп-жвачке своего времени.

Это как если бы сейчас кто-то отталкивался от морали из фэнтез… а, ну да. Тут, собственно, даже слова приходят на ум те же самые: «Прочитайте уже другую книгу». Любопытно ещё, что даже такой законченно недалёкий жанр как супергеройские комиксы, конкретно DC, выводят Александра и Чингисхана одним человеком: всё настолько на поверхности.

Таким образом, вполне возможно сказать, что монголы задумали написать как бы очередной fanfiction в бесконечном ряду тех, что были посвящены великому македонцу — разве что не пером (вернее, не только им), как другие, но мечом. Чем напоминают, пожалуй, дона Кихона, — а также любого ребёнка, который ухватил палку, в его воображении ставшую мечом, и принялся ею размахивать, отыгрывая впечатливший его сюжет. Неудивительно, что здесь уже приходят на ум восходящие к Конту теории, которые уподобляли людей цивилизации взрослым, а примитивные и варварские народы — детям.

Новоевропейцы той же и позднейшей эпох были заняты чем-то очень похожим, разве что их примером для подражания преимущественно был Рим. Другое дело, что если тот же Саксон Грамматик без особого труда мог прочесть о Бруте у того же Ливия, труд которого не был утерян в Средние века, то монголы зачастую демонстрируют уподобление Александру уровня, для которого прочитанного в восточной литературе будет явно недостаточно…

Это касается уже такой ключевой особенности их мышления, как намерение покорить весь мир. П. Джексон (2006) называет «общим местом» «убеждённость в том, что монголы XIII в. верили в дарованный им самим небом (Тенгри) мандат, делающий их суверенами всего мира», отчего, продолжает в другом иследовании (2014 [2005]), воспринимали «все прочие народы по определению своими субъектами, а любое сопротивление полагали восстанием».

При этом подобное мироощущение никого не удивит только в наши дни, когда желание покорить весь мир настолько легкодоступно пониманию, что им наделяют даже каждого первого фэнтезийного злыдня. Исторически же оно было скорее исключением — тем более это верно в отношении кочевников, куда менее искушённых в идеологической mania grandiosa. Ведь с оответствующий концепт рождён полной противоположностью номадов: оседлой дальше некуда цивилизацией Междуречья.

#iskander
⬅️⬆️ «Les conquêtes mongoles n’ont pas eu lieu, или О возвращении македонца», 9/18 ⤴️➡️