Пожалуй, только у иных из встреченных в ТГ глубокомысленных размышлизмов на тему актуальных событий степень поверхностности и достигает той, которой иначе может похвастаться одна лишь столь «любимая» мной «популяризация науки».

Сейчас вот внимание местных политических аналитиков массово приковала фантасмагоричность очередной итерации Олимпийских игр современности, они дружно пробуют рассуждать об истоках и предпосылках абсурдности происходящего. В частности, активно распространились мысли некоего П.В. Мультатули, убеждённого, что удивляться происходящему во Франции не следует, ведь и «изначально … игры были посвящены бесам», будучи «религиозными мистериями, посвященными „богиням“ плодородия Деметре и царства смерти Персефоне», а сейчас просто «сатанизм отбросил все маски и личины», и «спрятавшиеся за спортом демоны … вернулись в своем обличье».

Такой вот очередной пример самого нарочитого религиозного фундаментализма, попытки отката к былым радикализму и нетерпимости и создания эдакой христианской версии ваххабизма, «православного шариата».

Всё это, правда, к православию как раз почти никакого отношения не имеет, и является явным подражанием западным протестантам, равно английским и американским, i.e. той ветви религии, которая наиболее активно подвергалась реазиатизации, возвращении к тому, что фил.-клас. Ф.Ф. Зелинский (2003 [1918]) называет «отравой, внесенной иудаизмом в христианство».

Сам он искренне убеждён, что вовсе не он, но «античная религия … есть настоящий ветхий завет нашего христианства», а ей, напомню, нетерпимость была вовсе неизвестна, и в чужих богах они видели вовсе не демонов, но ипостась собственных, в поздний период, к примеру, преспокойно отождествляя Зевса и Яхве. Такое вот пишет человек, действительно имевший отношение к той самой православной России.

Впрочем, есть и другие виновники, и склонность к вышеописанной редукции христианство почерпнуло скорее в зороастризме, где, как пишет д.ф.н. В.Ю. Михайлин (2005), выделялась земля «света и добра, осеняемая благословляющим присутствием на ней Ахурамазды», которой противостоит весь остальной мир, и это — «территория тьмы, населенная демонами и поклоняющимися демонам народами и подконтрольная Анра-Манью»: прислужники этого местного Сатаны не гнушаются обманывать наивные народы, являясь к ним под видом разнообразных местных богов.

То же отражает и Библия: так, ап. Павел был уверен, что «язычники, принося жертвы, приносят бесам (δαιμονίων), а не Богу». Мысль эта также хорошо выражена не кем иным как Робинзоном Крузоэ, как раз протестантом, который через какое-то время после встречи с Пятницей решил обратить последнего, заявив, что жрецы его племени «если … и беседуют с кем-нибудь на горе, так разве со злым духом», после чего «подробно распространился о дьяволе … рассказал, как он выдает себя за Бога среди народов, не просвещенных словом Божьим, и заставляет их поклоняться ему».

«О религии Олимпийских игр», 1/3 ➡️

Тут можно было бы порассуждать на тему ироничности этого подражания манере мышления, присущей прежде историческим аутсайдерам, а сейчас лишь самым отсталым представителям «загнивающих стран», однако, по правде, содержи изначальный текст одни только подобные своеобразные выводы, его можно было (а, пожалуй, даже и следовало) обойти вниманием, даже подвергнуть damnatio memoriae уже потому, что очень уж постыдно, что русский человек может написать такое на полном серьёзе.

Однако, поскольку о плюрализме здесь говорить не приходится, всему этому сопутствует, как водится, также абсолютная историческая безграмотность, даром что этот Мультатули вроде как является к.и.н., впрочем, специализируясь на иной эпохе, царствовании Николая II. Его допущения о происхождении игр из неких религиозных культов не имеют под собой вообще никаких оснований, а ведь на том одном и строится далее всё рассуждение.

При этом мысль эту как несомненную затем повторили и другие, правда, смягчив градус собственных отсюда построений, но также нимало не обеспокоив себя таким не царским делом как критический анализ. Страдает же в итоге читатель, который, видя всюду один и тот же тезис, легко может вообразить, что так, видимо, всё и есть, и перед ним надёжно некий доказанный факт.

В действительности, однако, за ним не стоит вообще ничего: никакого отношения Деметра и её дочь Кора к Олимпийским играм не имели, их праздник, Элевсин, был совершенно отдельным явлением. Такой версии просто не существует, она никогда и никем не выдвигалась. Никак не увязать тут и Персефону, богиню подземного мира, с которой лишь сильно позднее была отождествлена Кора, да в общем-то т.н. «хтонических» богов греки вообще практически не почитали.

Оба явления, игры в Олимпии и Элевсинские мистерии, довольно удалены друг от друга географически, и долго оставались крайне локальными для своих регионов, Элиды и Аттики соответственно. Впрочем, в Элевсине проводились собственные, совсем местные спортивные соревнования, из чего некоторые и могли сделать неуместные выводы; однако такие малые игры проводились вообще много где в Греции.

Что-то похожее можно найти разве что у печально известных «кембриджских ритуалистов» во главе с Дж. Фрэзером, которые во всём и вся, что касалось религии, видели культы плодородия, также и Олимпийские игры воображая священным браком чемпиона с их пресловутой, не имевшей никакой исторической реальности «Великой Богиней-Матерью», с которой в иных местах отождествляли Деметру. Однако и они не пишут ничего о связи игр с Элевсином.

Мифология с играми соединяет Геракла, но сперва не знаменитого сына Зевса, а его тёзку из числа гномов-дактилей, в самой же Олимпии важнее всего были культы Пелопса и Зевса, однако отношение их к играм не ясно, нельзя быть даже уверенными, что они возникли раньше игр, быть может, что и напротив. Проф. ист. Д. Кайл (2015), крупнейший специалист по античному спорту, заключает, что на основании совокупности свидетельств мы точно только и можем, что согласиться с Павсанием в том, что «элейцы в Олимпии из всех героев чтут Пелопа настолько же больше других, насколько Зевса — выше других богов».

⬅️ «О религии Олимпийских игр», 2/3 ➡️

Так или иначе, согласно д.фил.н. Л.Я. Жмудю (1994), «мифология отнюдь не была стержнем греческого мировоззрения», по д.ф.н. А.И. Зайцеву (2000), «никогда не занимала доминирующего положения в жизни, сравнимого с ролью религии в древнейшем Риме, в древнем Египте, в средневековой Европе или в ранних исламских государствах».

По этой причине даже если некоторый религиозный аспект и имелся в контексте Олимпийских игр, он никак не мог играть той роли, какую ему тут пытаются приписать, и все выше встреченные попытки сопоставлений, проведения прямой линии и преемственностм, и тем объяснить вообще всё, столь часто встречающиеся у таких поверхностных аналитиков, абсолютно беспочвенны.

Впрочем, ещё важнее тот факт, что практически ничего общего у того, что Михайлин (2005) называет не иначе как «кубертеновым клоном», и античным оригиналом не имеется, и «когда барона де Кубертена обвиняют в попытке механистически пересадить на современную европейскую почву некий греческий феномен, обвинения … бьют мимо цели: возрожденные олимпиады к Олимпийским играм VIII-VI вв. имели столько же отношения, сколько … голливудский блокбастер „Троя“ — к Гомеру или к реальным историческим событиям конца XIII в. до н.э. Сохранен ряд имен и названий; все остальное — добротный надежный XIX в.»

Именно там и следует искать истоки всех проблем, пеняя на новоевропейцев, а отнюдь не древних. Ведь на деле вовсе не прежние, но современные игры родились в тесном сплетении с разнообразной мистикой: достаточно сказать, что среди тех, кого де Кубертен пригласил в июне 1894 г. на конгресс, завершившийся основанием МОК, были Е.П. Блаватская и Алистер Кроули. Вот здесь и правда неплохая почва для далекоидущих рассуждений, и тот же сатанизм можно приплести куда убедительнее, если очень захотеть (всё это я, естественно, оставляю любителям подобного).

Замечу под конец, что не только в таких узких и специальных аспектах население склонно заблуждаться насчёт Олимпийских игр, но и в том, что касается, как ему кажется, трюизмов, «общеизвестных фактов», таких как, скажем, пресловутое «олимпийское перемирие». Его степень была сильно преувеличена в наши дни, когда принято совсем иное, нежели у греков, отношение к войнам; Кайл даже называет текущее отношение «запредельной идеализацией» (overly idealized), безусловно современной является манера исключения из соревнований «стран-агрессоров».

На деле же эта ἐκεχειρία вовсе не представляла собой всеобщий мир, εἰρήνη, но лишь запрещала беспокоить войной само место проведения соревнований, не допуская армии в Элею и обеспечивая безопасный проход для путешественников туда и обратно, да и это всё было больше намерением, нежели реальностью. «Перемирие вовсе не останавливало войны, но также и войны не могли помешать играм», подытоживает Кайл, и приводит знаменитый пример 480 г., когда греков не отвлекло от состязаний даже вторжение персов.

⬅️ «О религии Олимпийских игр», 3/3

Трагикомичность такого явления наших дней, как неоязычество, заключается, конечно, в законченном незнании большинством практикантов пресловутой «матчасти» — того, что же, собственно, представляла из себя древняя религия, к которой ими намечено духовное возвращение. Аналогично обстоят дела и с занятиями магией — при том, что уж в наши-то дни, казалось бы, проще простого уже стало изучить, что же там к чему в действительности у предков было…

Проблема заключается в том, что если уж эти люди и обращаются к некоей литературе с намерением просветить себя (что уже случается обычно только в качестве исключения), то совсем не к той, к какой стоило. Ведь все эти одухотворённые сочинения от самопровозглашённых адептов мистических искусств, как правило, ничего не стоят — да и тайным знанием их всерьёз никак не назовёшь, ведь они свободно продаются направо и налево, целиком профанированы. 

По великой иронии, им в куда большей степени являются… академические исследования, которые только в наш век интернета так легко похитить, если знать места, — однако подразумевается вообще-то, что простые смертные, не вхожие в касту «белых халатов», лишены доступа ко всему подобному (либо же вынуждены сталкиваться с нарочито задранным paywall). Не говоря уже о том, что такие тексты будут крайне трудны для понимания тому, кто уже не обладает определённым образованием. Вот и выходит, что текст, действительно способный приоткрыть тайны магии, будет называться как-нибудь в духе The Oxford History of Witchcraft and Magic, это и есть истинная эзотерика — в том смысле, в каком термин понимал его автор, Лукиан.

Правда, всякий там традиционализм науку обычно настолько не уважает, что предпочитает изучать… хммм, вот так неловко — да всё те же научные теории, просто настолько устаревшие, что оказались уже выписаны из числа допустимых, — вроде учений Дж. Фрэзера (1890) и Э. Б. Тайлора (1871), которые потому и сейчас оказываются живее всех живых. Что это значит конкретно в случае магии?

Как замечает Р. Дж. Валлис (2023 [2017]), оба поименованных «считали, что вера в магию и колдовство в „примитивных“ обществах является „пережитками“ доисторических эпох», представляющие собой как бы ископаемые свидетельства неизбежности прогресса, который всякая культура обязана совершить «на пути от „варварства“ к „цивилизации“ … двигаясь от анимизма через … политеизм к монотеизму», в процессе чего «„магии“ … было суждено погибнуть». Тайлор, кроме того, полагал, что магия (как, впрочем, и религия) была своего рода способом дикаря объяснить понятным себе образом законы природы, — будучи, таким образом, всего-навсего недонаукой.
Этот колониальный викторианский шовинизм, которым «почему-то» пичкали население и советские школьные учебники, Валлис справедливо характеризует как problematic (популярная в академии характеристика, несколько опозоренная в последнее время разнообразными «левыми», которые, следуя извечному стремлению марксизма к наукообразности, взяли её на вооружение), — ведь, как уже давно ясно из данных этнографии и археологии, никакой подобной обречённости не наблюдается. 

Всё потому, сообщает А. И. Зайцев (2005 [1977?]), что концепция «основывалась … не на объективном изучении материала, а … на неправомерной экстраполяции общеизвестных фактов секуляризации Европы в XVII–XX вв. … Картина эволюции от религиозного мрака средневековья к триумфу эмпиризма и утилитаризма была … продолжена в прошлое и распространена на все человечество, приводя к представлению о том, что в истории человечества можно проследить единую линию от абсолютного всесилия религии и магии в направлении постепенного ослабления их власти над людьми». 

В действительности же, согласно Зайцеву, «уже в обществах с письменной традицией мы нередко обнаруживаем длительные периоды нарастания роли магических представлений». Это касается даже древних греков, в случае которых «культура микенских государств оказывается более секуляризованной, чем, скажем … архаических Афин». Да и наше время тут тоже неплохо подходит.

#mageia
«Как правильно волшебствовать», 1/6 ➡️

«Нет предела совершенству» — звучит старинный девиз, справедливый, по мнению некоторых, и для такого, казалось бы, завершённого явления, как древняя мифология. Чем, если не следствием этого мышления является существование разнообразных «исправителей», стремящихся доработать «преданья старины глубокой», улучшив эти «дела давно минувших дней»? 

Для того, чтобы таких встретить особенно далеко ходить не требуется: скажем, доводилось наблюдать, как они гнездились в комментариях к некоему видео на Youtube, представляющему собой отрывок из пеплума Troy (2004), крайне вольной экранизации Гомера. Сцена изображала финальный бой Ахилла и Гектора, который в этом фильме зачем-то осуществляется в виде своего рода согласованной по всем правилам дуэли, откуда-то взявшаяся посреди военных действий.

При этом не то, что бы древние того периода не ведали подобной практики: собственно, в той же «Илиаде» дважды случается нечто в таком духе. Так, в III.275–382 противоборствующие стороны договариваются решить исход войны с помощью μονομάχος, единоборства двух чемпионов, Менелая и Париса, что весьма к месту: ведь с их личного конфликта вся война и разгорелась. Также и в VII.38–290 случается дуэль Гектора и Аякса. Война в обоих этих случаях действительно как бы приостанавливается, и прочие войска становятся наблюдателями. Вот только подобная ситуация — это исключительное явление, которое специально заранее обговаривается, обыкновенно же ничего такого не происходит.

В то же время в XXII песни, когда разгневанный Ахилл наконец настигает Гектора, ни о чём подобном не идёт и речи. Не подразумевается здесь никакого особого договора и кинофильмом — и всё же мы наблюдаем, как Гектор, узрев прибытие одинокого Ахилла под врата Трои, попросту и без затей выходит ему навстречу. Причиной подобного поведения являются исключительно сомнительные представления постановщиков.

Эта странная ситуация и заставила многих комментаторов восхититься, а заодно и посетовать, что-де ушли безвозвратно те времена высокой чести, когда никто не спешил помочь своему чемпиону стрелой с городской стены. Другие на это замечали, что это явная художественная глупость, пеняя, однако, за неё не создателям кинофильма, но самому Гомеру, заверяя, что они бы такого антимимезиса никак не допустили.

Однако у отца художественной литературы, разумеется, ничего подобного нет и в помине: Гектор у него в той же сцене отнюдь не спешит сойтись в схватке с Ахиллом, но, напротив, бежит от него со всех ног как раз под защиту союзников: однако же «сколько он раз ни пытался, у врат пробегая Дарданских, броситься прямо к стене, под высоковершинные башни, где бы трояне его с высоты защитили стрелами», так ему этого Ахилл сделать и не позволяет. Греки, в свою очередь, тоже не прочь угостить ненавистного врага из своих луков, чему противится уже сам «Пелид быстроногий, им запрещая бросать против Гектора горькие стрелы», опасаясь, чтоб «славы … не отнял пронзивший, а он бы вторым не явился». 

Как мы видим, здесь исправителям делать попросту нечего: сцена абсолютно монолитна, а психология её участников предельно реалистична. Иное же мнение вызвано исключительно поверхностным знакомством с мифом через игру в испорченный телефон, напевы в оный различных Рабиновичей. Впрочем, неспособность глубинария отлепить одну репрезентацию от другой — проблема далеко не новая.

«„Исправители“ древнегречества», 1/3 ➡️

Однако вышеописанный пыл «исправителей» не идёт ни в какое сравнение с тем состоянием, в который они впадают в связи с другим аспектом героической биографии всё того же Ахилла. Кто не слышал их упрёка в сторону матери героя, богини Фетиды? По их словам, она поступила не слишком мудро, когда закаливала героя в младенчестве в водах Стикса, удерживая сына за пятку, тем самым оставив слабое место, пресловутую Ахиллесову пяту, — тогда как могла бы, мол, защитить и полностью, погрузив целиком, найдя для этого способы. Вновь как бы полагается, что древние были наивны, и им, видимо, просто не пришло в голову лишний раз задуматься над сюжетом. Подобный настрой К. С. Льюис, автор «Хроник Нарнии», в своё время метко обозвал «хронологическим снобизмом», любимой утехой современника.

Вот только у Гомера нет и намёка на предполагаемую неуязвимость героя, — напротив, троянец Агенор уверен, что тело Ахилла, «как и всех, проницаемо острою медью», в чём убедился своими глазами чуть ранее, когда герой Астеропей, который «копьеборец … был оборучный», т.е. амбидекстер, застал своим умением сына Пелея врасплох: «в щит Ахиллесов одним угодил … дротом другим … ссаднил десную», в результате чего у Ахилла возле локтя «черная кровь заструилась» — что, впрочем, не спасло ловкача от ответа, ставшего смертельным.

В то же время Гомер, как известно, не очень любил изображать откровенно сверхъестественные ситуации, сильно смягчал их: так, сообщает А. И. Зайцев (1990), поэтому «в „Одиссее“ сказочные приключения героя в неведомых странах вкладываются поэтом в уста самого Одиссея: поэт не хочет брать на себя полную ответственность за их реальность». Вот и здесь, на его взгляд, автор знает, что Ахилл должен быть неуязвим и просто «полемизирует с этим представлением», уже на тот момент имевшимся.

Тут он ошибается: как замечает Дж. Бёрджесс (1995), ранняя греческая традиция не знала того, что принято называть называть «несовершенной неуязвимостью» (imperfect invulnerability) применительно к Ахиллу. Самое раннее сохранившееся свидетельство об этом принадлежит аж римлянину Публию Статию во вт.п. I в. н.э., у которого Фетида говорит: «сына суровою влагою Стикса я защитила — жаль, не всего». Это далеко не единственный такой случай, когда обыватель знает только крайне позднюю и/или авторскую версию, которую воображает единственной: так, в оригинальных греческих мифах Медея вовсе не убивала своих детей, а Медузу Горгону никто не насиловал, она всегда была змееволосым чудовищем. Тут уже нетрудно представить, насколько мимо будут бить выводы о древних, выведенные из таких вот представлений…

С другой стороны, несовершенная неуязвимость не является чем-то неслыханным в индоевропейском мифе, да и у греков можно припомнить подобное для Кикна, Кенея, Аякса Теламонида и Талоса — особенно последнего, который тоже погиб от раны в пятку, заставившей вытечь весь его ихор.
 
Да и в случае Ахилла сцены его смерти уже с древнейших времён изображают героя раненым в пятку, то же сообщают на этот счёт Аполлодор и Квинт Смирнский, по-видимому, опирающиеся на «Эфиопиаду», составленную ок. VII в. Из этого вовсе не следует, впрочем, что эта рана его тут же и прикончила: впервые подобное утверждается только Гигином, жившим лишь на полвека ранее Статия.

По всей видимости, попадание в пяту лишь обездвижило героя, который без этого был попросту неодолим, ведь его регулярными эпитетами были ποδάρκης и πόδας ὠκύ: «быстроногий». И только после этого другая стрела в более привычную область добила Ахилла. Учитывая, что в «Трое» это событие показано в точности так, выходит, что этому поверхностному блокбастеру здесь случайно удалась буквально реконструкция… Такая вот ирония судьбы: вот уж где следовало бы брать пример «исправителям».

⬅️ «„Исправители“ древнегречества», 2/3 ➡️

Итак, магия это нечто большее, чем просто самая примитивная стадия вызревания религии или пик когнитивных способностей первобытного человека. Но что же именно она такое? 

В то время как Фрэзер и Тайлор оба были чисто кабинетными учёными, чуждыми полевых исследований, наследующие им антропологи действовали иначе. В частности, Б. Малиновский (1925) три года бок о бок прожил с аборигенами Меланезии, обнаружив в процессе, что магия для них в чём-то сродни психотерапии, к которой они обращаются только в ситуации бессилия, тем обретая иллюзию контроля. Много позднее К. Леви-Стросс (1985) тоже отмечал это сходство, даже заявив, что весь психоанализ является всего лишь попыткой переоткрыть то, что первобытному человеку известно испокон веков, в т.ч. оральную и анальную стадии.

Впоследствии Э. Дюркхейм (1912) вывел свою знаменитую дихотомию сакрального и профанного, отнеся к первому как магию, так и религию, — что не помешало его ученику М. Моссу (1903) резко их противопоставить.

Чтобы понять, почему он так поступил, нам следует сперва осознать некий нюанс, для современника далеко не очевидный: как сообщает Дж. Клоппенборг (2019), понятие «религия» наших дней «является анахронизмом … когда применяется к древности», ведь мы ему противопоставляем «светскость», отсылая к разделению церкви и государства — однако наши предки видели ситуацию совсем иначе. 

Так, Цицерон антонимом religio видел superstitio, т.е. суеверие — не только чрезмерное, но ещё и неоформленное справление ритуалов. Причём всё это справедливо отнюдь не только для т.н. «язычников», но и христиан как Античности, так и Средних веков: всем им не было абсолютно никакого дела до того, во что ты там веруешь у себя в глубине души, но интересовало лишь что ты публично демонстрируешь; религиозность в те времена была почти исключительно общественным явлением, способом коллективной идентификации. От гражданина ожидалось, что он будет следовать общепринятым культовым практикам, потому-то греч. πίστις и лат. fides означали в первую очередь «верность» (отсюда: semper fidelis); иное же поведение означало социальное самоубийство. Нынешнее же отношение, продолжает Клоппенборг, основанное на личных переживаниях индивида, некоем его «духовном пути», есть продукт лишь самых последних веков, дитя Реформации и Просвещения, в общем, дитя модерна. Так оказывается, что в том смысле, в каком религию понимали древние, это явление на Западе (в т.ч. и у нас) сейчас просто не существует, есть одно только superstitio.

Таким образом, тем магия для древних по существу и отличалась от религии, что была скрытым от глаз явлением, тайной практикой, — а значит, и запрещённой. При этом она вовсе не исключала поклонения богам, просто в этом случае таких, о почитании которых распространяться особо не следует: так, у Аполлония «Медея … бессменно в храме Гекаты службу несла, ибо жрицей она состояла богини».

К. Клакхон (1944), изучавший индейцев Навахо, пришёл к тем же выводам: магия, по его словам, есть «воздействие на события сверхъестественными методами, находящимися под общественным запретом». Впрочем, верным всё это будет далеко не для любого общества: согласно М. Дикки (2001), многим из незападных культур подобное противопоставление просто неведомо. Нам же важно, что оно безусловно оказывается справедливым для греко-римского мира — и наследовавшему его мировосприятию христианского. 

В случае греков всё оказывается ещё интереснее, поскольку словом μαγεία они обозначали как раз религию… просто не свою, но древнеперсидскую. Так, автор диалога «Алкивиад I» упоминает того, кто «преподает магию Зороастра, сына Ормузда; суть ее в почитании богов (θεῶν θεραπεία)». Вот и Ксенофонт не раз упоминает магов в «Киропедии», и всегда у него идёт речь о жрецах.

#mageia
⬅️ «Как правильно волшебствовать», 2/6 ➡️

Неужели древние просто не признали веру соседей за полноценную, усугубив это своей извечной склонностью к interpretatio graeca? Как сообщает Г. Люк, подобная проблема с коммуникацией не должна удивлять: достаточно вспомнить, что и христианство испокон веков обзывало «сатанизмом» чужие религии, их богов определяя в демоны.

Впрочем, было у греков немало и иных слов для обозначения этой деятельности. Среди них особо выделяется небезызвестная гоэтия (γοητεία), о которой какие только не ходят представления. Так, высказывалось мнение, что гоэты произошли от сибирских шаманов, — однако, как сообщает Дикки, словоприменение термина в классический период никак не доказывает эту точку зрения — как не существует и надёжных подтверждений тому, что шаманизм уже существовал в ту эпоху, не говоря уже о влиянии его на греков. По другой версии, восходящей к византийской «Суде», гоэтия была некромантией — однако, продолжает исследователь, и этому мнению нет доказательств. Наконец, не имеет никакого отношения к классической Греции и популярное восприятие гоэтии «чёрной магией» в противоположность некоей теургии (θεουργία), считающейся «светлой»: мало того, что последняя появляется только у неоплатоников, так ещё и разделение это, отмечает Дикки, без сомнения представляет собой interpretatio christiana.

В действительности же, как убеждён исследователь, все эти теории крайне искусственны и прямо противоречат тому контексту, в котором сами древние использовали соответствующие понятия. Они явно были вызваны к жизни несмолкающим желанием новоевропейцев хоть как-то разобраться в том обилии терминологии, которой греки обозначали тех, кто занимался магией. Кроме уже упомянутых μάγοι и γόητες также следует назвать φαρμακοί и ἐπαοιδοί, о которых можно вообразить, следуя из структуры слов, что они относятся соответственно к изготовлению снадобий (φάρμακα) и чтению, точнее, пению (ἐπῳδός) заклинаний. Однако ничуть не бывало, и все эти термины отнюдь не относятся к неким «школам магии», но абсолютно взаимозаменяемы: каждый из них мог быть применен к любому виду магических практик вне зависимости от их сути.

Такая ситуация, к слову, была для греков довольно типичной: так, против популярного убеждения, не настолько уж и велика разница между ἔρως, φιλία и ἀγάπη. Согласно К. Дж. Доверу (1989 [1979]), в языке греков эпохи классики «отсутствует слово для „любви“, которое бы исключало сексуальность». Гомеровское φιλότης, затем ставшее φιλία, временами употребляется им в контексте полового акта. Также и ἀγάπη, «позднее апроприированное христианскими авторами для обозначения любви, в которой отсутствует сексуальность», в [Dem.] LXI.6 прямо относится к отношениям эраста и эромена. Но это так, ремарка.

#mageia
⬅️⬆️ «Как правильно волшебствовать», 3/6 ➡️

Впоследствии древние и сами подзабыли тонкости собственных мифов, по своему обыкновению истолковав визуальный канон заново; так и родилась версия со Стиксом. Однако и она не возникла из ниоткуда: согласно ранней традиции, Фетида действительно пыталась подвергнуть младенца Ахилла определённым алхимическим изменениям, погружая его в особую стихию, вот только не в Стикс, но в огонь или же (по-видимому, кипящую) воду. Согласно Аполлодору, «когда Фетида родила дитя от Пелея, она, желая сделать его бессмертным, тайно … укладывала его ночью на огонь, чтобы выжечь в нем все смертное, которое было в нем от отца, днем же обтирала его амвросией. Пелей подстерег ее за этим занятием и, увидев, как его сын корчится на огне, громко закричал. Тогда Фетида, не имея возможности довести начатое до конца, покинула своего младенца». Так что же выходит, Фетида сделала всё, что могла, и винить следует скорее Пелея?

Вовсе нет — ведь это её know-how ни разу не закончилось ничем хорошим: так, в поэме, авторство которой приписывали Гесиоду, а также Кекропу Милетскому, оказывается, что Ахилл был далеко не первым Пелея и Фетиды ребёнком, однако его братья пали жертвами экспериментов богини: как сообщает схолия к Аполлонию, «автор „Эгимия“ рассказывает … что рожденных от Пелея детей Фетида … бросала … в огонь. Так погибло много детей, и тогда Пелей вознегодовал и не позволил бросить в котел Ахилла». Ликофрон в III в. до н.э. рассказывает то же: что только «седьмому из детей, огня единственному избежать достанется». Не всегда за действиями богини стоят добрые намерения: согласно комментарию Цеца к «Александре» Ликофрона, она уничтожила своих детей намеренно, считая жалких смертных недостойными себя. Так или иначе, прерывание процедуры, похоже, свело на нет весь эффект от её воздействия, и в итоге Ахилл не приобретает никаких новых свойств, однако ничего и не теряет.

Выжигание смертного начала в полубоге действительно могло помочь ему вознестись: подобная exusta mortalitate, согласно Плинию, случилась, когда Геракл взошёл на костёр в конце своего земного пути. Только тогда она и уместна, но никак не вскоре после рождения: выходит, что действия Фетиды, даже достигнув они успеха, лишили бы Ахилла возможности пройти его путь героя. Богу просто нет места среди смертных.

Если мы теперь попробуем собрать эти разрозненные версии в последовательную историю, что вообще-то по-хорошему делать не стоит, то получится, что даже в той версии, где обговариваемая уязвимость в виде пяты и имелась, она была неустранимым недостатком: ведь герой, который не может умереть, по определению не является таковым. Соответственно, никакого «Гнева Ахилла», сюжета, известного нам как «Илиада», попросту бы не существовало. 

Итак, внутренняя логика повествования вновь оказывается безупречна и вновь не оставляет никакого места для манёвра «исправителям» даже в случае позднего fanfiction. Не сомневайтесь, что похоже дело обстоит и для любого иного античного сюжета, — а значит, и воображающий, будто ему под силу присочинить там удачное улучшение, до которого сами древние додуматься не смогли, будет тем ещё υβριστής. Но если даже они что-то и правда проглядели, то для того, чтобы это распознать, нужно судить не с наскока, нахватавшись по верхам, как в упомянутых случаях, но изучив сперва тщательно все нюансы: деконструкции должно предшествовать всестороннее познание конструкции.

⬅️ «„Исправители“ древнегречества», 3/3

Так что же, между словами, обозначающими волшбу, совсем не было разницы? Почему ж: как замечает всё тот же Дикки (2001; 2007), назвать кого-то γόης было несколько более оскорбительным, нежели в случае μάγος, сходством же среди всех этих терминов было то, что их первоочередными смыслами были также следующие: «шарлатан», «мошенник», «проходимец» и т.д. В том одном в действительности и состоит связь слова «магия» с Персией: μάγος означало такого волшебствующего, который утверждал, что приобщился к неким особым восточными практикам.

Надо же, ничего не изменилось: вот и в наши дни глубинариям втирают очки насчёт своего обучения у «всевозможных гималайцев» — или, точнее, скептик даже сказал бы, что тут мы ещё и уступаем древним, ведь сейчас такие понятия как «экстрасенс» и psychic почти не несут среди масс негативного оттенка.

П. Максвелл-Стюарт (2023 [2017]) подтверждает, что как власти, так и образованные элиты Древней Греции видели волшбу в т.ч. криминальной деятельностью, суть которой состояла в том, чтобы «избавить простаков и недалёких от их денег». 

Перед нами буквально отношение «просвещённого атеизма». Вспоминается А. П. Гайдар: «„Это солдат волшебного войска... Не понимаешь? Ну, как бы по-вашему?... Колдун, что ли?“ — „Жулик? Так будет?“».

Впрочем, ничего такого уж предосудительного в уголовной деятельности древние не видели. Как замечает Р. Онианс (1999 [1935]), у греков «удачливый вор и мошенник вызывает восхищение», и такой род занятий, прямо как в сказках братьев Гримм «Умелый вор» (Der Meisterdieb) и «Вот и его учитель» (De Gaudeif un sien Meester), считался почти точно таким же ремеслом, как и другие. 

Вот и магия с гоэтией Горгием легко включаются в число ремёсел (τέχναι), а Платон вовсе никак не выделяет волшебство, упоминая в числе прочих рабочих умений: его персонажи в диалоге «Политик» «отделили … искусство оград», затем «отсекли и искусство вооружения», также «то, что … носит наименование ткацкого искусства», «в самом же начале … магическое искусство (μαγευτικήν = μαγικός + τέχνη)».

Да и в мифах мы видим прямую связь между магией и другими ремёслами, когда Диодором упоминаются «т.н. … дактили»: «будучи чародеями, они занимались заклинаниями, обрядами и мистериями», и, «как гласит миф, открыли … свойства меди и железа … и изобрели способ их обработки». Собственно, сообщает К. Цагалис (2017), кузнечное дело и само полагалось весьма мистическим искусством, что заставляет границу здесь вновь расплываться.

Как известно, в языке древних и не было никакой различия между искусством и технологией, оба которых обозначались словом τέχνη, соответственно не могло у них быть и противопоставления, присущего современному восприятию этих явлений. Так, в современном фэнтези технология зачастую несовместима с магией на концептуальном уровне, например, попросту переставая работать в её присутствии. 

#mageia
⬅️⬆️ «Как правильно волшебствовать», 4/6 ➡️

Если же мы говорим о сеттинге, где эти явления сосуществуют как, скажем, в случае Arcanum (2001), то персонажа обяжут между ними сделать выбор, и тот, кто становится особенно искусен в магии, уже не может так хорошо управляться с технологией, в том числе вредить её адептам, et vice versa. А вот греческая Медея, бывшая, согласно Аполлонию, «сведущей по наставлениям … Гекаты в чарах», такой неспособности вовсе не показывает, но, напротив, искушена в устройстве робота автоматона Талоса. Ей прекрасно известно, что хотя Талос «всем телом и всяким членом был нерушим, под лодыжкой ноги кровавая жила вилась, ему назначая пределы жизни и смерти»: та была, по Аполлодору, «заткнута медным гвоздем». Под влиянием Медеи этот гвоздь тем или иным способом был извлечён, отчего «из Талоса вытек весь ихор, и он погиб».

Существуют тут, впрочем, и редкие исключения в виде Technomagic и прочего Magitek в супергероике Marvel и DC и кое-где ещё.

Интересно, что коллективное бессознательное в наши дни также демонстрирует, что о противостоянии не идёт и речи. Патоморфоз, т.е. изменение формы протекания заболеваний, в случае тех душевных болезней, которые именуются delirium или просто бредом, отлично это демонстрирует: так, если в прежние времена подверженные бреду воздействия были убеждены, что страдают от порчи, злого глаза, в общем, наведённого колдовства, то сейчас они скорее скажут, что им вредит некое «облучение» явно технологического происхождения. Иными словами, последнее совершенно заняло здесь роль волшебства в глазах обывателя: похоже, что в случае иного глубинария третий закон Кларка срабатывает на всё сложнее поварёшки. 

Хотя Фрэзер какими только словами не поносил магию, называя её в т.ч. «выродком науки» и «абортом искусства», всё же он совершенно корректно вывел несколько извечных её закономерностей. Он выделял, в частности, «закон подобия (Similarity)», согласно которому похожие вещи воспринимаются как одна и та же вещь, а также «закон заражения (Contagion)», согласно которому вещи, единожды бывшие в контакте, навсегда остаются в нём. Звучит знакомо?

Во многом или даже в первую очередь магия — это зельеварение, φαρμακοί. Уже у Гомера Кирка превращает спутников Одиссея в свиней с помощью φάρμακα. Вот и Медея, согласно Диодору, исцелила безумие Геракла снадобьями, им же упоминается «найденный ее сестрой Киркой корень, обладавший силой делать так, что все сгорало дотла и потушить пожар было невозможно», в результате чего по одной из версий обидевший Медею царь Креонт и его дочь Главка «погибли, объятые пламенем». Наконец, у Аполлония она помогает Ясону, дав ему мазь, которая укрепляет его тело, оружие и броню, делая его, хоть и ненадолго, равным по мощи богам. Впрочем, замечает Дикки, о том, в какой мере здесь литература отражает действительные практики древних, судить невозможно.

Кроме того, сообщает Г. Люк (1999), для магических процедур зачастую требуется некая особая сила, которую «современные антропологи называют … маной»; впрочем, не только они. У греков же она именовалась δύναμις, она же лат. potentia, которую Аристотель понимал как своего рода возможность, из которой затем может получиться что угодно, а также χάρις или даже ἀρετή.

Вот только далеко не любому следует её зачерпывать, даже имей он к тому способность: в случае магии завсегда существовало определённое гендерное неравноправие — как минимум в среде тех, кого мы называем индоевропейцами. Таблица противоположностей, или систойхия (συστοιχία), которую приводит Аристотель, была, по всей видимости, лишь греческой версией этого общего для всех родственных им народов отношения. С одной стороны она помещала, кроме прочего, также правое и мужское, с другой — левое и женское; впрочем, об этом уже есть отдельное исследование. В. Ю. Михайлин (2005) отмечает, что этому следуют бытовые практики и поныне: в их числе «мужские/женские способы запахивать и застегивать одежду».

#mageia
⬅️⬆️ «Как правильно волшебствовать», 5/6 ➡️

Про уже упоминавшихся дактилей Диодор приводит мнение «некоторых», что «число носивших это имя было … десять, т.е. равно числу пальцев (δάκ­τυ­λοι) на руках», причём Софокл в передаче Страбона уточняет, что то были 5 братьев и 5 сестёр. То же утверждает схолион к Аполлонию: «Говорят, пять их с каждой стороны, мужчины — справа, женщины же — слева … гоэтами были они и фармакеями, говорят ещё … Левые из их числа, согласно Ферекиду, гоэты, правые же — разрушители (ἀναλύοντες) чар». Речь явно идёт о пальцах на разных руках, — и действительно, как замечал уже Р. Эрц (2019 [1907]), «всякий левша — возможный колдун, которому не стоит доверять»: вот и волшебствуют всегда только левой рукой; иначе поступают только шарлатаны. В этом смысле можно сказать, что у каждого человека вне зависимости от его пола левая рука будет женской, правая — мужской — прямо как у Юнга любой совмещает в себе Анимуса и Аниму.

Итак, магия имеет самое прямое отношение к той стороне бытия, которая левая и женская, будучи занятием по преимуществу прекрасного пола: тот же Эрц называет женщину «исключительно способной к колдовскому искусству», с помощью которого она берёт реванш за свою маргинализацию в других областях.

Взрослый статусный мужчина, во всех смыслах принадлежавший к прав(ильн)ому, напротив, никак не мог практиковать магию, скорее наоборот, осуществлял её dispel. Левая рука в приличном обществе у него зачастую работать не могла вовсе: Михайлин напоминает, что «иногда его костюм нарочито подчеркивает главенство, открытость и свободу правой стороны (руки) в противовес левой», которая полностью замотана в складки гиматия или тоги.

Так, у скандинавов тот, кто был замечен в использовании seiðr, характеризовался как ergi — что означало немужественность или даже склонность к пассивной гомосексуальности*. Иное дело тот, кто отличается в этом смысле определённой флюидностью, какой-нибудь *kóryos, не получивший ещё аттестата зрелости лиминальный юноша — или же некто, так и оставшийся «одной ногой в могиле». Вот и их боги вроде Аполлона или Одина могли себе позволить волшебствовать: например, последнего Локи обвинял так: «Ты, я слышал … средь людей колдовал … ты — муж женовидный». В действительности же такой попросту понял, что такое хиральность, стал властелином обоих миров.

Сюда напрямую относится такое явление как мат, — который, согласно Михайлину, «есть прерогатива мужской части русского (и русскоговорящего) народонаселения», при этом когда-то он легко мог служить в качестве заклинаний. Назову, пожалуй, только самое мощное, а звучит оно так: «ёб твою мать». Как сообщает исследователь, подразумевается, что описываемую манипуляцию совершает *kóryos, т.е. обладатель «собачьего» социального статуса и «хтонической» природы, а сама фраза «являет собой … формулу магического „уничтожения“ оппонента, ибо с точки зрения территориально-магических коннотаций смысл ее сводится к следующему: мать оппонента была осквернена псом ... оппонент нечист, проклят и фактически уже мертв ... его отец не был человеком», а сын потустороннего существа и сам является таковым. «Таким образом, оппонент трижды проклят … [чем] достигнута высшая в магическом смысле компрессия, поскольку в традиционных мифо-ритуальных схемах троекратный повтор какого-либо действия традиционно означает его „окончательный и не подлежащий обжалованию“ характер».

Как легко может убедиться любой, в наши дни эта формула может привести к уничтожению разве что самого неудачно её произнёсшего: всё потому, что сработать ей суждено лишь в таком обществе, где её примут к сведению и соответственно «выпишут» жертву из числа обладателей высокого статуса. Магия, таким образом, оказывается тесно связана с социальным договором.
_____

* — так колдовать в РФ не стоит

#mageia
⬅️⬆️ «Как правильно волшебствовать», 6/6

Как известно каждому, хоть немного знакомому с лингвистикой, идиомы переводить не следует, им нужно подбирать соответствие из искомого языка. Это и неудивительно, ведь их суть как явления в том и заключается, что вывести значение устойчивого оборота из одних составляющих его слов невозможно, но смысл его почти всегда тесно связан с культурой народа, его употребляющего, и для иноязычника не прозрачен.

(Впрочем, правило это не совсем корректно: ведь есть языки, где фразеология куда реже употребима, нежели в иных, и в таком случае её следует передавать самыми обычными выражениями, по смыслу. И наоборот, в обратную сторону надо превращать типичную речь в витиеватое высказывание, как следует всегда наступать, скажем, в случае переложения с английского на русский и обратно.)

Но что, если всё совсем иначе, и выражение имеет хождение в целом ряде языков, тогда как его истоки, напротив, не ясны вообще никому? В таком случае этимология запросто может оказаться далекоидущей, крайне древней и донельзя неожиданной… прямо как всё оказалось в данном случае.

Не только в русской традиции, но и для целого ряда европейских языков характерно обманутого известным образом супруга именовать «рогоносцем»: так, в Англии и США про несчастного скажут, что он wearing horns, а во Франции — avoir des cornes, тогда как в Италии и Португалии его обругают соответственно cornuto и corno (что, хотя это и сложно представить, ещё более страшные оскорбления, нежели таковые же у соседей). Однако причём тут вообще рога? Какова связь?

Разумеется, задумались над этим мы с вами отнюдь не первыми, однако предшественники с объяснениями справились неудовлетворительно. В этом нетрудно убедиться, загуглив, после чего обнаружить повторяющийся набор крайне сомнительных этимологий, которые копировали друг у друга разные издания. Изначально же он явно восходит к «Словаре русской фразеологии» (1999), который, в свою очередь, набрал их у разных исследователей.

Версии, которые он приводит, вполне академичны, что, однако, не делает их минимально лучше. Уже то, что большинство из них возводит происхождение понятия к Средним векам, а иные датируют его и того позднее, сразу дисквалифицирует их всех скопом: всё дело в том, что оно куда древнее, и встречается уже у древних греков.

Так, согласно Артемидору (II в. н.э.) неверная жена «наставляет мужу рога» (κέρατα αύτω ποιήσεἰ), а комментарий к эпиграмме Лукиллия (I в. н.э.) именует мужа, «имеющего много Парисов в доме своей Елены», κερασφόρος, буквально «носящим рога». Последнее, собственно, является древнейшим известным упоминанием выражения.

Однако, прежде чем продолжать, следует упомянуть один неочевидный ляп такого известного кинофильма как «300» (2006), в отличие от многих иных огрехов произведения, явно прошедший мимо широкой аудитории. В тот момент, когда царь Леонид тренирует сына (чего, к слову, быть никак не могло, поскольку последний был рождён уже после смерти отца в битве при Фермопилах, posthumously), их прерывает прибытие послов, и правитель успевает дать ребёнку последний совет: «First, you fight with your head», на что мать, царица Горго, добавляет собственный: «Then, you fight with your heart».

Естественно, посыл здесь невероятно прост, и «сражаться головой» означает «с умом», а «сердцем» — «с чувством». Проблема тут в том, что это в наши дни данным органам назначают подобные функции, а вот древние думали на их счёт совсем иначе, и потому подобным образом бы никогда не высказались.

«Уперевшись рогом», 1/3 ➡️

Так, разум они помещали вовсе не в голову, но в районе органа речи, или φρένες, — которые, как сообщает Р. Онианс (1999 [1951]), что бы там ни думала школа Гиппократа, «могут быть только легкими». Вот и, скажем, гомеров Патрокл, поражая Сарпедона копьём, бьёт «туда, где φρένες охватывают плотное сердце».

Всё потому, что древние были цивилизацией устного слова, великими любителями и умельцами говорить. Голова же, по их мнению, была наполнена совсем иным — жизненной силой, отождествлённой с душой, «псюхе» (ψυχή): согласно Ониансу, «жизнь содержалась во „внутренностях“ головы (εγκέφαλος), т.е. в мозгу и спинномозговой жидкости».

Руководствуясь этой логикой, пишет М. А. Корецкая (2014), можно понять и почему Афина отвергла прежде любимого ею героя Тидея, отца Диомеда, увидев, как он, смертельно раненый, высасывает мозг из расколотого черепа убитого им противника: возмущена она была не столько мерзостью, сколько нечестивостью происходящего, ведь герой, по сути, пытался отменить собственную смерть, компенсируя стремительно утрачиваемую им жизненную силу, поглощая оную напрямую из её источника.

Будучи схоже по цвету, вещество это затем оказалось отождествлено с другой дарующей жизнь жидкостью, и «позднее в Греции господствовало представление, согласно которому семя являлось псюхе и накапливалось в голове», тогда как функцию тестикул полагали вспомогательной и крайне ограниченной. Как пишет Онианс, «кажется вполне естественным и логичным, что жизнь или псюхе, которой человек наделяет другого, исходит от его собственной … т.е. из его головы, и потому семя, несущее новую жизнь, должно состоять из того же вещества».

К слову, если тут кому-то вдруг вздумается посмеяться над греками за подобные взгляды, столь далёкие от актуальных представлений современной анатомии, ему следует, как водится, «на себя оборотиться». Ведь, по иронии, упомянутая выше неспособность новоевропейцев понять восприятие древних никак не помешала им оное преспокойно, нимало не критикуя, пронести в виде научной теории до наших дней: как пишет Л. Я. Жмудь (1994) «взгляд на мужское семя как на часть головного мозга продержался в европейской науке вплоть до нач. XVIII в.».

Итак, голова, по мнению древних, содержала жидкую порождающую силу, которая была столь велика, что не могла удерживаться внутри, проявляясь, к примеру, в виде волос: согласно Аристотелю, оные «на ней растут благодаря этому изобилию влаги», а персонаж Плавта «вычёсывает локоны от самого мозга». Как указывает Онианс, «волосатость считалась признаком половых сил, а лысина изобличала утрату семени», что подкреплялось наблюдением, по Алкмеону в передаче Аристотеля, что волосы бороды начинают расти тогда же, когда начинается половое созревание, и, соответственно, производство семени. Безбородость же увязывалась с бесплодием, будучи характерной для евнухов.

⬅️ «Уперевшись рогом», 2/3 ➡️

В это верили не только греки: семитский богатырь Самсон также потерял всю свою силу, когда был обманом обрит налысо. Именно по этой причине, к слову, во все времена так неприлично было, если женщина ходила с распущенными волосами: концептуально она тем как бы выставляла на всеобщее обозрение свою плодородность и воспроизводящую мощь.

Касается всё это и рогов, ведь, по Ониансу, «то, что растет из головы … воспринимается как продолжение того, что находится в самой голове». Демокрит, согласно Элиану, считал, что рога оленя состоят из жидкости головы, которая за счёт избытка своей силы не способна больше удерживаться внутри, и «выходя за пределы тела, затвердевает, поскольку воздух охлаждает ее и превращает в рог». По той же логике функционирует и знаменитый «рог изобилия», по самой известной версии отломившийся с головы вскормившей самого Зевса козы Амалфеи.

«Рога считались продолжением мозга, стихии порождения, поэтому „рог“ и „мозг“ назывались родственными словами», продолжает Онианс. Так, легко заметить единство происхождения у таких слов как лат. cornu, греч. κέρας, нем. horn, означающих «рог», с одной стороны, и лат. cerebrum, греч. κάρα, нем. Hirn, которыми именовали голову или мозг, с другой.

«Отмечалось также, что рога полностью развиваются по достижении зрелости, как и волосы», они «есть проявление порождающей мощи и используются … преимущественно в половой жизни», в частности, самцами в брачных схватках за самку. Так вот всё изящно сходилось в мировоззрении греков.

В особенности ценился такой рог, который присутствовал на теле в одном экземляре, то есть у единорога и того, кого греки называли «скифским ослом», иначе же он именовался ῥινόκερως, сиречь «носорог». Такие рога полагались воплощением производящей силы природы: как сообщает Онианс, в его время носорогов всё ещё активно истребляли, поскольку их рога считались сильным афродизиаком.

По той же причине из рога так любили пить: в нём любая жидкость как бы приобретала свойства жизненной силы, и потому-то, пишет Онианс, «языческая вера в могущество рогов побудила христианскую церковь запретить питье из рога. Им можно было воспользоваться лишь в том случае, если никакого другого сосуда не было под рукой, и то предварительно осенив себя крестным знамением».

Человеческий «рог», впрочем, греками помещался не в районе головы, а пониже: слово κέρας, например, у Архилоха, служит эвфемизмом для обозначения фаллоса. Именно таков смысл у насмешки Гектора над Парисом, которого он именует «хвастун, гордый рогом (κέρα αγλαέ), преследующий девиц». Потому же англоязычные называют сексуально возбуждённого человека «рогатым», horny.

Итак, «рогатость» означает сексуальную и не только силу и мощь, и, соответственно, обладать ею вовсе не плохо, совсем напротив. Как же это превратилось в столь дурной эпитет? Логика тут такая: потерпевшему измену как бы не хватало оной «рогатости», что и сподвигло супругу искать удовлетворения на стороне. Это как бы вызывало у бедолаги стремление исправить упущение, в чём ему старались помочь окружающие: так, в Средние века сострадательные знакомые и соседи утешали его, украшая голову рогами, пишет Онианс, «чтобы вернуть ему недостающую сексуальную мощь и задор».

В этом обманутый муж как бы уподобляется оленю, который в случае если теряет рога, также утрачивает как смелость, так и стремление к самкам. Овидий пишет о том, как у него на голове появились «поздние рога» уже после измены возлюбленной, хотя требовались раньше. Позднее, в Средневековье, прежний смысл забывается, и остаётся только всем известный.

⬅️ «Уперевшись рогом», 3/3

Ранее мы уже успели понять, в чём с точки зрения древних состояла концептуальная суть жертвоприношений: в их ходе как бы вырисовывалось место такого явления как цивилизация в великой дихотомии, которую Ницше характеризовал как «аполлоническое-дионисийское», а Батай — «трансцедентное-имманентное», восстанавливался, хотя бы и лишь отчасти, созданный по вине человека в ней дисбаланс. Рассказано было, что, как и почему приносится в жертву на примере, пользующим метод, любимый равно самими греками и наследующими им новофранцузами, структурный, от обратного.

Напомню также, что в жертву ранние греки приносили преимущественно зерно, вино и мясо. Однако выбор в пользу именно этого набора выходит за рамки описанной ранее логики, по которой возвращается обратно в суверенность прежде из неё изъятое в ходе производства. Есть тут и кое-что ещё.

В ходе типичной жертвы, как правило, убивался бык, либо множество их, после чего получившееся мясо готовилось и съедалось присутствовашими, что было важнейшей частью процесса. Его роль была столь важна, что даже используется как сильнейший аргумент против того, что пифагорейцы, как когда-то считалось, практиковали вегетарианство: ведь, как пишет д.фил.н. Л.Я. Жмудь (1997), «пифагорейские гетерии … были теснейшим образом связаны с политической деятельностью», а «от политика … любой официальный религиозный праздник требовал участия как в жертвоприношениях, так и в последующей трапезе», и отказ от принятия мяса поставил бы крест на их социальной жизни, что со всей очевидностью не так, — ведь, напротив, влияние последователей Пифагора было огромно, они так или иначе участвовали в управлении множества городов Великой Греции, что на юге Италии.

Итак, греческая жертва осуществлялась, если так можно сказать, безотходно, употребляясь там же, на месте, в пищу, сжигалось же только то, что нельзя было съесть: у Гомера, отмечает проф.-клас. Р. Онианс (1999 [1935]), доля богов в жертвоприношениях это зачастую одни только «μηρία, т.е. кости … укрытые жиром и политые или не политые вином». Иными словами, богам даровались в основном какие-то отходы, что немедленно заставляет вспомнить ту самую фразу «на́ тебе, Боже, что нам негоже».

Это заставляло многих рассуждать о рациональности или даже несерьёзности греческой жертвы, которая вроде как ни во что не ставит олимпийцев, даруя им буквально мусор: другой пример такого рода можно найти хотя бы у Эзопа, в басне про путника, который обещал жертву Гермесу, однако имел лишь миндаль и финики, и в итогу даровал богу одну лишь скорлупу от орехов и косточки от плодов… Может, это верно и про богов?

Согласно Ониансу, уже «со времен Гесиода люди гадали, почему им достается вкусное мясо и внутренние органы жертвы, а богам только кости и жир»: сам великий рапсод полагал, что так вышло, когда сочувствующий людям титан Прометей задумал обхитрить Зевса, в те времена враждебного человечеству.

Согласно «Теогонии», «тушу большого быка Прометей многохитрый разрезал и разложил на земле, обмануть домогаясь Кронида. Жирные в кучу одну потроха отложил он и мясо … Белые ж кости собрал он злокозненно в кучу другую и … покрыл ослепительным жиром», после чего предложил громовержцу выбрать, что всегда будет даровано богам, а что станут забирать себе люди.

«„На́ тебе, Боже, что нам негоже“: о рациональности жертвоприношений», 1/3 ➡️

Зевса, однако, провести ему не удалось: тот, «многосведущий в знаниях вечных, сразу узнал, догадался о хитрости. Злое замыслил против людей он»: сделал выбор в пользу несъедобных частей нарочно, но в отместку «силы огня неустанной решил ни за что не давать он людям ничтожным, которые здесь на земле обитают», чтобы сырым ели доставшееся им мясо люди. Однако и тут пришёл на помощь Прометей, похитив огонь с Олимпа, за что впоследствии и был на многие века прикован по приказу Зевса цепями к горе.

«С этой поры поколенья людские во славу бессмертных на алтарях благовонных лишь белые кости сжигают». Неплохая история, не так ли? которая, увы, является лишь поздней рационализацией... Она — попытка заново объяснить, а почему же так вышло: хотя Гесиод всего лишь второй достоверно известный исторически поэт, уже к его времени греки успели забыть, какой же смысл их предки вкладывали в эти самые облитые жиром и вином кости. И только сейчас мы можем его восстановить.

Как пишет Онианс, хотя описания Гомера о том, как после смерти греки поступают с костями Патрокла и Ахилла хорошо известны, «сколько-нибудь удовлетворительного объяснения этому обряду наука до сих пор не дала». Что характерно, способ их хранения донельзя напоминает вышеописанный акт жертвоприношения: так, в Илиаде после сожжения тела Патрокла его кости греки бережно достают из пепелища и помещают в сосуд, «двойным покрывши их жиром», в Одиссее же о костях Ахилла говорится, что они в хранятся в «неразмешанном вине».

Здесь следует вспомнить о том, какой греки воспринимали то, что называют душой. Многие у нас столь привыкли к (пост)христианскому её восприятию, что и представить не могут ничего иного, и при этом слове представляют эдакую полную копию тела, но одетую в молочно-белые одежды, играющую на арфе и возносящуюся на небеса. В качестве примера можно вспомнить пресловутого Э. Юдковского, хм, «популяризатора», мгм, «науки», который в своём fanfiction устами героя полагает «очевидной» истиной тот факт, что «такой штуки, как душа, не существует», имея в виду именно описанную её вариации, иные не рассматривая в принципе. Такой вот стереотип.

Прежде, когда затрагивался вопрос греческих погребальных обрядов, мне уже довелось рассказать о той психологии, которая древними вкладывалась в кремацию: они тоже полагали, что душа является духовной копией тела, однако таковой, по их мнению, может стать только уже после гибели последнего, тогда как покуда человек жив, его «псюхе» (ψυχή) или же эон (αιών) в жидком виде пребывает внутри организме. После же смерти, чтобы он упокоился, её необходимо выпарить, преобразовать в газообразное состояние, для чего тело с его жидкостями и сжигается.

Даже такие маргиналы, удалённые от греческого мейнстрима, как т.н. орфики, полагали, что душа спускается в царство Аида «сухой» (αυος): «Я высохла от жажды и погибаю», жалуется душа в одной из их табличек. Мёртвые вообще чаще всего характеризовались греками как «высушенные», и, по Ониансу, «испытывали величайшую потребность во влаге, в жизненной жидкости … которая возвратила бы им состояние „живущего“, „влажного“».

Вот почему умерших древние (вс)поминали «чаще всего … в виде возлияний (χοαί)», при этом используемая жидкость как бы поглощалась его душой-псюхе. При этом часто употреблялось вино, и это был один из редких случаев, когда оно оставалось неразбавленным. Однако, поскольку тем же образом укреплять можно и душу ещё живущего, таким же был «обычай, налив в чашу несмешанного вина, выпить за здоровье кого-то присутствующего или отсутствующего». Именно отсюда, к слову, возникла манера, известная и у нас, высоко поднимать хмельные тосты одинаково за здравие и за упокой, употребляя, однако же, рационально внутрь, а вовсе не проливая мимо.

⬅️ «„На‌ тебе, Боже, что нам негоже“: о рациональности жертвоприношений», 2/3 ➡️

Однако почему именно вино? Как оно может заменить и восполнить естественную влагу? Всё дело в том, пишет Онианс, что «древнейшие греки признавали родство людей и растений», соответственно и «жидкость, содержавшаяся в человеке, отождествлялась с соком растений», была буквально тем же. Позднее Аристотель, выводя свою концепцию души, также полагал, что растения обладают такой душой, которая есть и у человека, просто у него она тем не ограничивается, а содержит кроме этой и более сложные части.

Ими вообще «считалось, что животная жизнь и растительная существуют по одним и тем же принципам», в частности, это касалось высушивания, порой необходимого для новой жизни, ведь, «как правило, для получения урожая семена нужно предварительно подсушить, т.е. как бы умертвить … Этот период покоя, сухости, почти смерти зерна … во время которого совершаются изменения, необходимые для нового порождения». Тут можно заодно увидеть, что идея перерождения души, реинкарнации, или, точнее, метемпсихоза (μετεμψύχωσις), логически вытекала из народного мышления, а вовсе не возникла откуда-то внезапно.

Кроме прочего, «из представления о жизни как жидкости и о сухости умерших вырастает широко распространенная идея „живой воды“», которую греки знали в виде легенды, известной из схолиона к «Государству», рассказывающей о Главке, получившем бессмертие из соответствующего источника (αθάνατος πηγή), использованием подобной же воды Геродот объясняет долгожительство эфиопов.

«Этой же идеей объясняется попытка омолодить старика, сварив его в кипятке: таким образом в человека поступает эон взамен его собственного, уже иссякшего»: в частности, такое обещалась проделать Медея, впрочем, в большинстве случаев жестоко обманув. Отсюда вытекают все новоевропейские сказания такого рода, начиная с «Конька-Горбунка» и заканчивая историей поиска источника конкистадорами в Америке. «Эту же мысль мы обнаруживаем в крещении», продолжает Онианс: «не просто омовении, но передаче с водой новой жизни»: «крещение, как и кипячение в котле, воспринималось как новое рождение».

Ещё живым тоже крайне важно восплонять запас своей «влажности», эона, который неизменно уходит, например, с потом; впоследствии Плиний вслед за древними «отождествляет эту жидкость с жиром … позже … и костный мозг (medulla). Итак, «жир, костный мозг … идентифицировались с жидкостью и жидкой составляющей жизни».

По ходу дела теперь, пишет Онианс, «мы можем лучше понять и обычай смазывать тело маслянистой жидкостью или мазью»: то же оливковое масло, которым столь любили натирать тело греки, согласно их представлениям, «проникая сквозь поры, возвращало телу утраченное с потом вещество жизни и силы». Ведь «с точки зрения греков, суть умащения заключалась в проникновении вещества в тело», введении его под кожу. Похоже мыслили потом и римляне: так, у Плавта персонаж «восплоняется (replere) мазями», а у Петрония уставших «восстанавливают» (refecerunt) маслом.

Вернувшись после этого небольшого экскурса назад к жертвоприношению, «теперь мы понимаем, что боги вовсе не были обмануты — они получали вещество жизни», подытоживает Онианс. Для них воскуривалась сама псюхе, содержащаяся в жире и костном мозге, точно так же выпаривалась, как и при кремации: «На погребальном костре вещество жизни отделялось от тела и исчезало в виде пара. В виде пара поднимается к небесам и приношение богам, высвобожденное огнем на алтаре».

Итак, в то время как люди поедали тела животных, боги ели последних души. Они поглощали эон, а ведь это слово вовсе неспроста в наши дни имеет значение «вечность», да и римский аналог понятия звучит весьма всеобъясняюще: aeternitas.

⬅️ «„На‌ тебе, Боже, что нам негоже“: о рациональности жертвоприношений», 3/3

Менее недели произошёл очередной Хэллоуин, вновь вызвав бурные чувства у всех тех, кто видит себя охранителями некоей «отечественной традиции» от «дурного влияния» извне. Не первый уже год уже можно наблюдать их яростные нападки на тех, кому по нраву подобные бусурманские, а то и «сатанинские», по их мнению, увлечения.

Похоже, что последним термином, к слову, сейчас они обозначают вообще всё, минимально им не нравящееся, в точности как большевики и их потомки в СССРФ именовали и именуют всё и вся «фашизмом»: уже в 1944 г. Оруэлл замечал, что такое применение приводит только к тому, что по итогу «слово ... почти полностью лишено смысла», ведь, как признаётся, «слышал его в отношении фермеров, лавочников ... телесных наказаний, охоты на лис, боя быков, Комитета 1922 г., Комитета 1941 г., Киплинга, Ганди, Чан Кайши, гомосексуализма ... Ассоциации молодежных общежитий, астрологии, женщин, собак и не знаю, кого еще». То же мы видим и здесь.

Соседняя ветвь христианства, известная как католичество, на взгляд эдаких охранителей, поступила крайне дурно, интегрировав в своё время в себя подобное откровенное язычество, хотя бы и под видом «Дня всех святых», впрочем, касается это и «Дня Святого Валентина», который также у нас стараются заменить очень своеобразным аналогом. Не противостоя всему этому навязыванию, убеждены они, мы обречены быть замещены культурно, и, ergo, погибнуть духовно: прежним останется одно название народа, суть же станет совершенно другой, подобно тому, как например, нынешние египтяне или греки не имеют вообще никакого отношения к тем народам, которые так именовались в древности.

И им стоит верить, ведь они знают, о чем говорят: в конце концов, мы говорим о религии, которая сама была здесь совершенно чуждой, придя незваной и насильно заменив в своё время иную, местную, естественную, развившуюся из общего для всех индоевропейцев корня. Итак, они опасаются, что и с ними поступят аналогично, видят свой же modus operandi, потому страх этот столь понятен, близок, — тем паче, что подобное воздаяние им обещано… самой же главной книгой христианства: «Как хотите, чтобы с вами поступали люди, так и вы поступайте с ними».

Но не только и не столько некое «влияние чуждых нам современных западных ценностей» здесь они пытаются предупредить. Вовсе не новый враг их пугает, но прежний, который даже спустя столько веков упорно отказывается умирать: так и недоеденная ими Античность.

Так, «День влюблённых» просто и без затей восходит к римским Луперкалиям, которые были запрещены ещё в 496 г., что, как мы видим, не особенно помогло, простой люд решил, что ему виднее, и пронёс праздник для нас сквозь время. И что же, они всерьёз полагают, что их запретительные попытки сейчас, когда христианство стало бесконечно более беззубым, удадутся лучше? Довольно наивно-с… Так или иначе, как поётся в одной rebel song, «for 800 years we've fought you without fear, — and we'll fight you for 800 more». Вот и оказывается, что подлинной, по-настоящему народной традицией в этом случае оказывается полное игнорирование потуг «запретить и не пущать», отношение к воззваниям фундаменталистов как к белому шуму, саботирование веками.

Сим, кроме прочего, выходит, что эти охранители совершают преподлую подмену понятий, ведь отменить они стараются, против того, что говорят, не поветрие, не какое-то новьё, но ту самую посконность, погубить традицию.

«Борцам с неизбежностью», 1/3 ➡️

Что же до Хэллоуина, то он много старше, чем празднество народа, сочинившего вышеупомянутую песню, и те, кто называли его Самайн, уже утратили всякое понимание его глубинной сути. Древнейшие упоминания о нем не сообщают ничего кроме смутной, неясной связи с мёртвыми, которые в этот день вроде как начинают ходить среди живых, поскольку истончается завеса, отделяющая миры тех и других: отсюда и проистекает основной и наиболее узнаваемый элемент праздника, переодевание в различную нечисть, предпочтительно то, что называют «немертвым», undead. Впрочем, и ношение костюма просто необычайного персонажа вполне отвечает идее — тем сильнее, чем более оный отличен от самого перевоплощающегося.

Только в наши дни, благодаря развитию науки компаративистики, той, которая indoeuropean studies, стало ясно наконец, что здесь к чему: в своё время, в глубочайшей древности, когда индоевропейцы ещё были единым народом с общим языком, то был день возвращения домой «армии мёртвых», ужасающей и знаменитой Дикой охоты, представлявшей собой на деле молодёжные юношеские отряды, инвестные как *kóryos, тема которых здесь уже не раз затрагивалась. Целых полгода до своего триумфального homecoming a.k.a. νόστος эти молодые люди жили вдали от общества, которое их породило, что было их испытанием в процессе получения аттестата зрелости.

Их излюбленным приёмом в процессе этого «выгуливания» было притвориться, да так, чтобы и самим поверить, «нечистой силой»: в первую очередь, оборотнями, затем — умершими людьми. Последними они до своего возвращения у себя дома, собственно, и считались, были там уже «отпетыми» и оплаканными, а оное, соответственно, проходило по категории воскрешения. Фрэзер и примкнувшие английские болтуны в своё время сочинили не имеющую отношения к реальности «умирающего и воскресающего бога», однако своё здравое зерно в ней было: просто происходило описываемое не с небожителями, но со вполне земными, и в массовом порядке. В их случае undead означало, что они и не были по-настоящему мертвы, хотя концептуально вообще все воспринимали их именно так, от врагов до ближайших родственников.

Известные легенды, связанные с Самайном, сохранили только рудименты древней сути явления, однако нечто отдалённо знакомое мы разглядеть-таки иногда можем: так, герой Келит упоминается как лидер фианны, которая и является ирландской версией *kóryos, и также сказано, что он убивает троих, обернувшихся волками, наконец, именуется «быстроногим» и талантливым сказителем, что, как мы помним, тоже является характерными чертами молодёжи в таких отрядах.

Trick or treat и его аналог у нас, колядки, обычай, при котором дети обходят дома и с некоторой добровольно-принудительностью добывают у хозяев сласти — вот и всё, что осталось от прежней пробирающей до мозга костей суровости *kóryos, который, действительно, посещал поселения — только чтобы не оставить хозяевам вообще ничего, часто — и самой жизни, да и вообще сравнять на своём пути всё с землёй; отнюдь не напрасно их сравнивали с саранчой, и даже их бог-покровитель, кроме волков и прочего, повелевал также этими насекомыми.

⬅️ «Борцам с неизбежностью», 2/3 ➡️

Функции этого бога впоследствии были разными кусками унаследованы другими божествами разделявшихся индоевропейцев, и нет такого одного, про которого можно определенно сказать, что он является ипостасью того изначального.

Один из таких «потомков» отвечал впоследствии и за Луперкалии, так что облик врага, с которым, если возвращаться к началу разговора, у нас борются ранее упомянутые фундаменталисты-охранители, понемногу вырисовывается... Собственно, библейская книга «Откровение» a.k.a. Ἀποκάλυψις как раз пугает триумфальным возвращением его *kóryos, изображая в 9 главе последней в виде необычайной саранчи с человеческими лицами и такими характерными признаками как женские, сиречь длинные, волосы; далее, сообщается, что она не трогает растительности, но губит людей, а повелевает ею некий «ангел бездны», которому «имя … по-еврейски Аваддон, а по-гречески Аполлион».

Однако ж! неужели древние вернутся? А ведь и индуистская эсхатология сулит похожее: в Махабхарате обещается, что когда наступит Кали-Юга, править станут, кроме прочих, некие «яваны», что общепринято считается искажением слова «ионийцы».

Однако всё ещё интереснее, ведь есть и третий донельзя популярный и в то же самое время глубоко и законченно в своей сути языческий праздник, к которому этот бог имеет самое прямое отношение. Он, конечно, спрятался куда лучше, буквально у всех на виду, однако и его, если следовать прежней логике, нужно преследовать, осуждать, а то и запрещать с никак не меньшим азартом...

Речь идёт не о чём ином как… Рождестве/Новом годе, празднестве, внешний облик заимствовавшим у симпосия, события, в ходе которого уже взрослые мужчины, бывшие когда-то довно *kóryos, совершали то, что можно назвать «тряхнуть стариной», демонстрируя вечную справедливость поговорки про кормимого волка. Они вспоминали молодость, для чего «одевали в лес» помещение; в этом-то и состоит смысл гирлянд и прочей мишуры, а также ели.

Христианизация, если минимально углубляться в суть, и здесь оказывается ничуть не менее поверхностной, нежели в случае двух других. Впрочем, на тему того, как этот праздник задним числом присоединили к посконно языческим, прекрасно не раз и много кем освещалось, и нет нужды повторяться.

Так что же, стоит ли ждать непримиримой борьбы и здесь? Тем паче, что такая уже была: так, пуритане в Британии и США, прекрасно всё это осознавая, долгое время попросту пресекали празднование Рождества, а некоторые из них так поступают и поныне. А ведь именно им так стараются подражать наши фундаменталисты.

⬅️ «Борцам с неизбежностью», 3/3