На третий такой случай среди обречённых оказался герой Тесей. Вскоре после отплытия, сообщает Гигин, «Минос, плененный дивной пригожестью одной из дев по имени Эрибоя, замыслил сойтись с нею против ее воли», чему герой воспротивился, а в ответ на удивление Миноса, что ему посмели дерзить, возразил, что он отнюдь не простой смертный, и тогда «спорили уже не о деве, но о происхождении Тезея … Минос, рассказывают, снял золотое кольцо со своего пальца и кинул в море. Он повелел, чтобы Тезей вернул ему кольцо, если хочет убедить его в том, что он сын Нептуна … Тезей … бросился в море … [и] принес назад кольцо».

Так он спас честь этой Эрибои, также известную под другими именами. В благодарность девица позднее сошлась с героем: у Плутарха сказано, что он «был женат на Пери­бее», а Истр, как передаёт Афиней, упоминает, что Тесей «законным браком сочетался с Мелибеей». Слова «женат» и «брак» не должно тут обманывать: авторы употребляют производные от γάμος, что означало в первую очередь просто-напросто сексуальную связь, прочее же — это сорт эвфемизма примерно в том же значении, в каком говорят, например, «вышла кошка за кота». Тут речь идёт именно об этом, ведь Эрибоя/Перибоя/Мелибея не упоминается в списке официальных супруг Тесея, но полноценное замужество её ждало совсем с другим, с героем Теламоном, с которым она родила могучего Аякса Большого. С Тесеем, соответственно, девица имела лишь кратковременную связь.

Однако в наши дни тот, кто считает подобную ситуацию вполне допустимой будет очень легко записан в категорию eez, what a creep! Почему же так выходит? Вероятно, потому, что эдакая, кхм, транзакция воспринимается чем-то вроде торговли собой, к которой в наши дни иные относят и самый обычный брачный союз, роль женщины в котором обзывается «бытовой проституцией». Индивид другим, как сейчас считается, ничего не должен, зато ему — все: ещё и потому герой-обсевок не заслуживает благодарности.

Вот только древнейшая профессия в наши дни вовсе не является более той социальной смертью, каковой она являлась в более древние времена, но, напротив, зачастую выставляется как просто «такая же работа», эвфемизм sex work относится как раз к этому. Получается парадокс: ведь по всему выходит, что в наше время «расплатиться» таким образом будет даже естественнее, чем прежде; однако этого не наблюдается. Кто-то бы тут, вероятно, заметил, что описанное — часть общей сейчас проблемы «инцелизации» народонаселения, нарастрающей сексуальной его депривации.

Другая сторона вопроса касается, так сказать, последствий межполового союза: тех самых, ради чего природой всё и задумывалось. Всё тот же Тесей, погубив разбойника Синида, который разрывал прохожих, привязывая их к согнутым соснам и отпуская последние, пощадил его дочь Перигуну: по Плутарху он «звал ее, заверяя, что позаботится о ней и не причинит ей никакой обиды, и она вышла; она родила от Тесея сына». Здесь, как мы видим, девица не увидела ничего зазорного не только в том, чтобы не только возлечь со своим спасителем, но и произвести от него потомство. При этом походя, и вместе они не остались: ведь Перигуна «впоследствии была супругой эхалийца Деионея … за которого ее выдал Тесей».

⬅️ «Охота на пробандят», 3/4 ➡️

Собственно, героям и совершать-то, как правило, ничего не требовалось для того, чтобы прекрасный пол возжаждал предаться с ними воспроизводством человеческой расы. Так, например, пишет Аполлодор, аргонавты «причалив к острову Лемнос, управляемому женщинами», тут же «вступили в брак с его обитательницами. Гипсипила разделила ложе с Ясоном и родила от него двух сыновей», после чего отправились дальше в путь. Сам Геракл, в свою очередь, сеял свой генетический материал весьма щедро, причём уже с юных лет, и тот всегда давал обширные всходы. Среди прочих особенно характерен случай царя Феспия, который, как следует из Диодора, «имел от разных жен пятьдесят дочерей» и хотел, чтобы они «родили от Геракла … Сочетавшись со всеми девушкам и оплодотворив их, Геракл стал отцом пятидесяти сыновей», которые потом колонизировали Сардинию.

Такая участь ждала семя героев; обывателям, понятное дело, не всегда удавалось оставить и одного потомка. В наши дни распространилось мнение, что такая ситуация вернулась относительно недавно, однако, как замечает биолог Дж. Уайлдер, наши предки всегда на 67% состояли из женщин и на 33% — из мужчин, т.е. если многие мужчины имели общих детей с большим количеством женщин, то у большинства мужчин вообще не было детей». Однако к этой несчастной массе никак не может относиться Выходец, безусловно являющийся типичным представителем немногих счастливцев-производителей. Поневоле вновь приходит мысль о желании здесь потрафить обывателю за экраном, которому тоже, скорее всего, с размножением повезёт совсем не шибко.

Так что же, и Танди следовало родить от своего спасителя?.. Собственно, да: почему бы и нет? Тем более, что генетический пул их поселения сильно разнообразным не назовёшь, ведь их убежище (хотя его численность и была выше стандартной тысячи), сразу по открытию разделилось, основав банды Ханов и прочих. Много осознаннее в этом отношении фильм Waterworld (1995), где от главного героя и безо всяких свершений просят сделать ребёнка местной женщине — как раз отталкиваясь от этих соображений.

Однако воздадим справедливость «Фоллауту», ведь по завершении сюжета наш герой всё же оставляет потомство, причём оказавшееся крайне жизнеспособным: Избранный, герой второй части — его внук. Он, в свою очередь, с любой из женщин семьи Бишоп уже имеет возможность походя произвести сына, которому уготовано великое будущее, причём всё указывает на то, что в New Vegas это канон.

И напротив, сын Танди получился ничего из себя не представляющим: движок описывает его весьма нелестно, замечая в т.ч., что он не вооружён ничем острым: ни оружием, ни умом. Роль же его ограничивается тем, чтобы получить в челюсть от Избранного или же остаться вовсе им незамеченным. В итоге на Танди и заканчивается династия выдающихся автократоров, заложивших фундамент НКР, которую далее ждёт кризис слабых правителей. В разговоре с Избранным она в восхищением вспоминает события молодости и отзывается о его деде с большим аппетитом — как будто бы жалея о чём-то упущенном.

⬅️ «Охота на пробандят», 4/4

АПОФЕОЗ БЕЗГРАМОТНОСТИ: 25 ОШИБОК ВИДЕО «АРЗАМАСА» «ДРЕВНЯЯ ГРЕЦИЯ ЗА 18 МИНУТ»

1.2.2 от 26.01.2026

В последние десятилетия становится всё больше т.н. «популяризации науки», явления, которое заявляет своей целью идеалы эпохи Просвещения, пытается (по крайней мере якобы) нивелировать разрыв между научными представлениями действительных специалистов и простых обывателей, в среде которых бытуют если и не откровенные заблуждения и дикие мифы, то как минимум отсталые взгляды, обрывки устаревших или изначально маргинальных теорий, нежизнеспособных за пределами породивших их идеологий (таких, как, например, марксизм).

Проблемой тут всегда было то, что под личиной «просвещения» нередко распространялось ещё худшее мракобесие, в силу иногда злонамеренности лектора, но чаще — его поверхностности и банального незнания. Решение ситуации казалось простым — нанять в «просветители» специалистов в вопросе, обладателей учёных степеней не ниже кандидатской, ведь они-то точно не ошибутся, не так ведь? Или что?

Поступил так и некий «проект Arzamas», когда готовил видеоролик под названием «Древняя Греция за 18 минут», и тем только сильнее изумляет, когда встречаешь при просмотре набор глупостей, который мог бы выдать законченный дилетант, никакого отношения не имеющий к академической науке, и легко опровергаемый чаще всего банальным обращением к первоисточникам (реже — знакомством с минимально актуальным/критическим взглядом по поводу тех или иных нюансов), а затем узнаёшь, что консультантом там выступил д.ин., боле того, академик, сотрудник РАН, некто С.Г. Карпюк.

Причём проблемой, похоже, является не незнание: местами получившееся иначе как подрывной деятельностью, полноценной диверсией «популяризации» не объяснить, если сравнить то, что С.Г. вещал на «Арзамасе» и тогда же на «Постнауке», с его более ранними лекциями для студентов МГУ: в последнем случае которых он нередко учил противоположному, куда более взвешенному, принятому академически и адекватному мнению.

Хотя поделие «Арзамаса» следует назвать скорее «сборником заблуждений о Древней Греции», оно в то же время оказалось весьма популярно, на момент написания этих строк набрав свыше 8 млн. просмотров. Доводилось слышать, что ролик включают порой чуть ли не учителя на уроках, так что следует говорить о большом вреде и великой опасности, и потому оставаться в стороне более нельзя.

Не раз доводилось слышать от специалистов крайне невысокую оценку получившейся «популяризации», подобную и той, которую я сам изложил выше, однако, в силу присущего, как правило, большинству их, равнодушия к тому, что там думают всякие массы, никто из них не спешил выступать с опровержениями. На оные, к тому же, требуется потратить немало сил и времени — признаюсь, и сам не ждал, что столько, написание нижеизложенного отняло куда больше их, чем я планировал.

Однако вот, наконец, готов результат, с которым вы можете ознакомиться по ссылке.

В том, назовём это так, ответвлении синематографа, которое берёт своё название от древнегреческого поименования уличной девицы, торгующей собой, πόρναι, в изобилии имеется поджанров, посвящённых всему разнообразию сексуальных практик. Нас сейчас интересует только одна из них, известная, хотя бы и печально, далеко за пределами клуба своих поклонников. Имя ей — cuckold, что этимологически происходит от cuckoo, кукушки, и её известных наклонностей (правильно называемых «гнездовым паразитизмом»).

Оскорбление, основанное на обвинении в увлечении подобным, куда древнее, чем некоторые могут вообразить. Уже извечный соперник Демосфена, оратор Эсхин, сравнивая оппонента с одним из своих братьев, выгодно отличал последнего,замечая Демосфену: «Он не уступал своей жены Кнсиону, как ты». В наши дни оно лишь слегка уступает по популярности другому, на этот раз восходящему уже к ответу Демосфена Эсхину, где упоминалась последнего «мать … занимавшаяся среди бела дня развратными делами». Такой вот вечный, в полном смысле слова классический способ ведения дискуссии.

В основе разбираемого своеобразного увлечения называют разное, в данном случае речь пойдёт о, так сказать… мгм… организационном моменте. В США, согласно некоторым признаниям, практика эта далеко не всегда вызвана преимущественно тем удовольствием, которое она сама по себе, как сексуальный фетиш, приносит участникам, но в иных случаях вызвана исключительно нехваткой времени у мужей на личную жизнь. В результате этого жёны остаются неудовлетворённым, и, чтобы это исправить, приглашается или даже нанимается специальный человек со стороны.

Зачастую эту роль исполняет чернокожий, а, как заметил уже Юнг, оный и поныне символизирует в глубинах сознания наших заокеанских соседей теневую сторону: «у американца … [в] такой роли фигурирует негр», им они «обозначают собственную вытесненную, примитивную или признаваемую неполноценной половую личность».

И действительно, соответствующий жанр привык в изобилии наделять негров весьма, на первый взгляд, завидными характеристиками, всем тем, чего вроде бы не хватает современному выхолощенному и одомашненному европейцу. Отсюда можно сделать, и зачастую делается, вывод, что жанр является чем-то вроде пропаганды, соответствующим фронтом чёрной колонизации злосчастной Америки, народонаселение которой постепенно приучают отдавать своих женщин могучим чёрным захватчикам. Самый такой симптоматичный ход мысли для, к примеру, альтрайта-алармиста, имеющего для того, впрочем, свои основания.

Он, однако, забывает учесть другие глубинные устремления коллективного бессознательного. Ведь в действительности тот набор стереотипов, которые здесь приписаны негру, вовсе не был направлен на его возвышение, но совсем напротив: это качества раба, не совсем или даже совсем не человека, но существа потустороннего, «хтонического», мёртвого с точки зрения социального статуса.

Такое отношение идёт от древних греков: согласно В. Ю. Михайлину (2016), у них «нечеловеческий статус раба зачастую подчеркивается через ассоциацию … с животными … с маргинальными зонами и/или формами поведения». Речь идёт о том самом восприятии негров как высокопримативных особей, глубоко подверженных животному началу дикарях, которым законы не писаны. Когда их сексуализируют, замечает Н. Лестер (2014), то статистически нередко наделяют такими сомнительными качествами как неграмотность, склонность к сексуальному насилию и разбою.

А также, продолжает он, «секс-машинами, напоминающими кролика из рекламы „Энерджайзера“». Согласно же Михайлину, «не-вполне-человеческая природа раба проявляется и через инверсивную модель, где ему приписывается гипертрофированная сексуальная активность, направленная на „человеческих“ женщин», в данном случае белых.

«Явление cuckold как апофеоз платонизма», 1/3 ⤴️➡️

Сюда же относится распространённое заблуждение, будто бы неграм якобы присущи необычайно крупных размерах фаллосы. В наши дни, согласно Лестеру, почти все мы являемся «носителями мифа … будто все чёрные мужчины сверх меры „оснащены“», поголовно являются обладателями достоинств, которые характеризуются как «огромные», «невероятные», «конские» и т.д. и т.п.

В то же время исследования, проводившие замеры, ничего подобного так и не зафиксировали: согласно Н. Мондейни и П. Готеро (2005: 8), «не существует научного основания, подтверждающего предполагаемый „увеличенный“ размер пенисов у чёрных».

Собственно, мифология пресловутого BBC никогда и не стремилась отразить никакую реальность, ход мысли тут опять же следует за древними. Ведь это они придумали наделять варваров, и, соответственно, рабов, соответствующим качеством, которое символизировало несдержанность, неотёсанность и т.п. Напротив, самих себя греки на вазописи и не только неизменно изображали обладателями вопиюще крохотных достоинств. У Аристофана староотеческое воспитание сулит, что «будет, друг, у тебя — грудь сильна, как меха … три аршина в плечах, малый язык, зад громадный да уд небольшой», тогда как новомодные увлечения обеспечат обратным, в т.ч. то будет «огромный декрет (постановление, ψήφισμα)».

Вот и выходит, что негр бессознательно так и продолжает восприниматься рабом, недочеловеком. Раб как бы и не жив по-настоящему, потому и секс белой женщины с этим социальным трупом словно не считается, ведь он — едва ли больше, нежели разумный фаллоимитатор. Эту особенность, к слову, прекрасно осознают некоторые активисты левого толку, выступающие затем против «объективизации чёрных в порно», справедливо определяя её как принижающую. Так, согласно М. Мунро, «социальный конструкт … „большого чёрного пениса“ покоится на расистском белом дискурсе об африканской звериности (bestiality) … низводя … [негров] до их телесности и похотливости (carnality)».

Итак, негры находятся в состоянии «нежизни», и потому становятся «безопасным выбором». Другой причиной, как мы помним, является приписывание им неких выдающихся качеств, исходя из которых как бы ожидается, что они справятся лучше, чем сам муж. Реже оный и вовсе нанимает жиголо, профессионального ухажёра. В любом случае можно сказать, что речь идёт о явлении, называемом outsourcing, суть которого в передаче исполнения узким специалистам, умельцам своего дела, логическом развитии старого-доброго разделения труда. В конце концов, разве это не путь максимальной эффективности? Ведь тот, кто, напротив, пытается быть мастером на все руки, никогда не сумеет по-настоящему хорошо преуспеть во всём… или даже хотя бы в чём-то одном.

То, до каких пределов может и должна доходить специализация, особо интересовало уже древнегреческую мысль. При этом консервативная точка зрения на этот счёт, громче всего выраженная и развитая софистами, полагала, что гражданин полиса просто не имеет права некоторые функции отдавать на пресловутый аутсорс, но должен знать, уметь, любить и практиковать сам.

Какую профессию бы он ни избрал для себя, всякий гражданин без исключения совмещал с ней воинскую, и, когда приходило время, надевал броню, брал в руки щит и копьё, и вставал на защиту полиса. Как пишет Ж.-П. Вернан (1990 [1974]), греками «ведение военных действий не воспринималось отдельной сферой бытия … Не существовало представления о профессиональной армии». В той же мере касается это политической деятельности, участие в которой ожидалось от каждого гражданина, а тот, который не делал этого, назывался словом ἰδιώτης.

Софисты следовали этому идеалу и того пуще: П. Видаль-Накэ (2000 [1981]) замечает, что «когда Гиппий из Элиды хвастается, что сам смастерил одежду, которая на нем, он выступает … проповедником идеала самодостаточности», она же αὐτάρκεια, которому противостоял другой, превозносивший узкую специализацию в каком-либо ремесле, или τέχνη. Греческая мысль выделяла дихотомию этих понятий, находившихся в диалектическом противоречии, борьбе.

⬅️ «Явление cuckold как апофеоз платонизма», 2/3 ⤴️➡️

Её видным участником был извечный противник софистов, Платон, стоявший на противоположных позициях, утверждая, что «усердно … предаваться двум занятиям … не способен, пожалуй, по своей природе ни один человек … Нет, в государстве каждый должен владеть только одним ремеслом, которое и доставляет ему средства к жизни». Воин, верил Платон, это совершенно отдельная профессия, которой надо посветить себя целиком: «те, кому придется сражаться за всех, не должны быть никем иным, как только стражами города» и то же касается политики: тому и другому предстоит в его утопии стать уделом отдельных каст. «Каждый может хорошо заниматься лишь одним делом, а не многими: если он попытается взяться за многое, ему ничего не удастся, и он ни в чем не отличится», заключает философ.

Итак, Платон предлагает не останавливаться и полностью истребить идеал автаркии, а тех, кто будет не слушаться, и всё же пытаться совмещать несколько дел, из местных, «астиномы должны его удержать, угрожая бесчестьем, пока он не исправится», тогда как в случае чужеземца они «его под страхом тюрьмы, денежной пени и высылки из государства принуждают быть одним человеком, а не многими сразу».

Общий смысл таков, что Платон учил превращать в отдельные профессии явления, которые традиционно было принято уметь каждому. В наши дни, однако, хорошо видно, что великий философ остановился, не доведя идею до логического завершения.

Учитывая, что в наши дни кое-кем всячески насаждается совершенно иное, нежели бытовало исторически, отношение к проституции, которую предлагается именовать sex work и воспринимать как «просто такую же работу», выходит, что, действительно, секс может быть профессией. Следовательно, её умудрённый менеджер попросту обязан перепоручить знатокам, а не пытаться освоить сам. Надо сказать, что в сеттинге фэнтези Dragon Age существует именно такое явление: там у некоторой расы в принципе не бывает постоянных отношений, а для сексуальной активности существуют специально обученные люди. Произошёл же такой обычай именно от особой страсти этих Qunari к рационализации и эффективности.

К ним же стремился Платон, планируя в своём «Государстве» активно регулировать сферу межполовых отношений, подражая, как известно, Спарте, какой её оставил Ликург. Последний, согласно Плутарху, «счел разумным и правильным, чтобы … спартанцы предоставили право каждому достойному гражданину вступать в связь с женщинами ради произведения на свет потомства, и научил сограждан смеяться над теми, кто мстит за подобные действия убийством и войною, видя в супружестве собственность … Теперь муж молодой жены, если был у него на примете порядочный и красивый юноша … мог ввести его в свою опочивальню, а родившегося от его семени ребенка признать своим. С другой стороны, если честному человеку приходилась по сердцу чужая жена, плодовитая и целомудренная, он мог попросить ее у мужа, дабы … дать жизнь добрым детям».

Из всего этого следует довольно напрашивающийся вывод, что последовательный платоник просто обязан быть не кем иным, как тем самым «куколдом», полностью отдавая на аутсорс как минимум удовлетворение своей супруги, а то и производство потомства, справедливо полагая, что есть те, кто справится с этим много лучше. Тот же, который пытается сам освоить искусство любви, совершает поистине антиплатоновский поступок, предавая τέχνη.

Использование же в роли «заменителя» здесь негра, и поныне воспринимающегося «говорящим орудием», только логично: рабы, происходя из варваров, уже древними полагались «по природе» более подходящими для недостойных свободного дел, в число которых безусловно входил физический труд. Правда, им как-то не пришло в голову отнести сюда и секс… очевидно, только в доведении до абсурда их наихудших идей мы и способны превзойти древних.

Неправда ли, тут уже по-новому как-то звучат слова Ницше о том, что он «опознал Сократа и Платона как симптомы упадка, как орудия греческого разложения, как псевдогреков, как антигреков»?

⬅️ «Явление cuckold как апофеоз платонизма», 3/3 ⤴️

Пожалуй, только у иных из встреченных в ТГ глубокомысленных размышлизмов на тему актуальных событий степень поверхностности и достигает той, которой иначе может похвастаться одна лишь столь «любимая» мной «популяризация науки».

Сейчас вот внимание местных политических аналитиков массово приковала фантасмагоричность очередной итерации Олимпийских игр современности, они дружно пробуют рассуждать об истоках и предпосылках абсурдности происходящего. В частности, активно распространились мысли некоего П.В. Мультатули, убеждённого, что удивляться происходящему во Франции не следует, ведь и «изначально … игры были посвящены бесам», будучи «религиозными мистериями, посвященными „богиням“ плодородия Деметре и царства смерти Персефоне», а сейчас просто «сатанизм отбросил все маски и личины», и «спрятавшиеся за спортом демоны … вернулись в своем обличье».

Такой вот очередной пример самого нарочитого религиозного фундаментализма, попытки отката к былым радикализму и нетерпимости и создания эдакой христианской версии ваххабизма, «православного шариата».

Всё это, правда, к православию как раз почти никакого отношения не имеет, и является явным подражанием западным протестантам, равно английским и американским, i.e. той ветви религии, которая наиболее активно подвергалась реазиатизации, возвращении к тому, что фил.-клас. Ф.Ф. Зелинский (2003 [1918]) называет «отравой, внесенной иудаизмом в христианство».

Сам он искренне убеждён, что вовсе не он, но «античная религия … есть настоящий ветхий завет нашего христианства», а ей, напомню, нетерпимость была вовсе неизвестна, и в чужих богах они видели вовсе не демонов, но ипостась собственных, в поздний период, к примеру, преспокойно отождествляя Зевса и Яхве. Такое вот пишет человек, действительно имевший отношение к той самой православной России.

Впрочем, есть и другие виновники, и склонность к вышеописанной редукции христианство почерпнуло скорее в зороастризме, где, как пишет д.ф.н. В.Ю. Михайлин (2005), выделялась земля «света и добра, осеняемая благословляющим присутствием на ней Ахурамазды», которой противостоит весь остальной мир, и это — «территория тьмы, населенная демонами и поклоняющимися демонам народами и подконтрольная Анра-Манью»: прислужники этого местного Сатаны не гнушаются обманывать наивные народы, являясь к ним под видом разнообразных местных богов.

То же отражает и Библия: так, ап. Павел был уверен, что «язычники, принося жертвы, приносят бесам (δαιμονίων), а не Богу». Мысль эта также хорошо выражена не кем иным как Робинзоном Крузоэ, как раз протестантом, который через какое-то время после встречи с Пятницей решил обратить последнего, заявив, что жрецы его племени «если … и беседуют с кем-нибудь на горе, так разве со злым духом», после чего «подробно распространился о дьяволе … рассказал, как он выдает себя за Бога среди народов, не просвещенных словом Божьим, и заставляет их поклоняться ему».

«О религии Олимпийских игр», 1/3 ➡️

Тут можно было бы порассуждать на тему ироничности этого подражания манере мышления, присущей прежде историческим аутсайдерам, а сейчас лишь самым отсталым представителям «загнивающих стран», однако, по правде, содержи изначальный текст одни только подобные своеобразные выводы, его можно было (а, пожалуй, даже и следовало) обойти вниманием, даже подвергнуть damnatio memoriae уже потому, что очень уж постыдно, что русский человек может написать такое на полном серьёзе.

Однако, поскольку о плюрализме здесь говорить не приходится, всему этому сопутствует, как водится, также абсолютная историческая безграмотность, даром что этот Мультатули вроде как является к.и.н., впрочем, специализируясь на иной эпохе, царствовании Николая II. Его допущения о происхождении игр из неких религиозных культов не имеют под собой вообще никаких оснований, а ведь на том одном и строится далее всё рассуждение.

При этом мысль эту как несомненную затем повторили и другие, правда, смягчив градус собственных отсюда построений, но также нимало не обеспокоив себя таким не царским делом как критический анализ. Страдает же в итоге читатель, который, видя всюду один и тот же тезис, легко может вообразить, что так, видимо, всё и есть, и перед ним надёжно некий доказанный факт.

В действительности, однако, за ним не стоит вообще ничего: никакого отношения Деметра и её дочь Кора к Олимпийским играм не имели, их праздник, Элевсин, был совершенно отдельным явлением. Такой версии просто не существует, она никогда и никем не выдвигалась. Никак не увязать тут и Персефону, богиню подземного мира, с которой лишь сильно позднее была отождествлена Кора, да в общем-то т.н. «хтонических» богов греки вообще практически не почитали.

Оба явления, игры в Олимпии и Элевсинские мистерии, довольно удалены друг от друга географически, и долго оставались крайне локальными для своих регионов, Элиды и Аттики соответственно. Впрочем, в Элевсине проводились собственные, совсем местные спортивные соревнования, из чего некоторые и могли сделать неуместные выводы; однако такие малые игры проводились вообще много где в Греции.

Что-то похожее можно найти разве что у печально известных «кембриджских ритуалистов» во главе с Дж. Фрэзером, которые во всём и вся, что касалось религии, видели культы плодородия, также и Олимпийские игры воображая священным браком чемпиона с их пресловутой, не имевшей никакой исторической реальности «Великой Богиней-Матерью», с которой в иных местах отождествляли Деметру. Однако и они не пишут ничего о связи игр с Элевсином.

Мифология с играми соединяет Геракла, но сперва не знаменитого сына Зевса, а его тёзку из числа гномов-дактилей, в самой же Олимпии важнее всего были культы Пелопса и Зевса, однако отношение их к играм не ясно, нельзя быть даже уверенными, что они возникли раньше игр, быть может, что и напротив. Проф. ист. Д. Кайл (2015), крупнейший специалист по античному спорту, заключает, что на основании совокупности свидетельств мы точно только и можем, что согласиться с Павсанием в том, что «элейцы в Олимпии из всех героев чтут Пелопа настолько же больше других, насколько Зевса — выше других богов».

⬅️ «О религии Олимпийских игр», 2/3 ➡️

Так или иначе, согласно д.фил.н. Л.Я. Жмудю (1994), «мифология отнюдь не была стержнем греческого мировоззрения», по д.ф.н. А.И. Зайцеву (2000), «никогда не занимала доминирующего положения в жизни, сравнимого с ролью религии в древнейшем Риме, в древнем Египте, в средневековой Европе или в ранних исламских государствах».

По этой причине даже если некоторый религиозный аспект и имелся в контексте Олимпийских игр, он никак не мог играть той роли, какую ему тут пытаются приписать, и все выше встреченные попытки сопоставлений, проведения прямой линии и преемственностм, и тем объяснить вообще всё, столь часто встречающиеся у таких поверхностных аналитиков, абсолютно беспочвенны.

Впрочем, ещё важнее тот факт, что практически ничего общего у того, что Михайлин (2005) называет не иначе как «кубертеновым клоном», и античным оригиналом не имеется, и «когда барона де Кубертена обвиняют в попытке механистически пересадить на современную европейскую почву некий греческий феномен, обвинения … бьют мимо цели: возрожденные олимпиады к Олимпийским играм VIII-VI вв. имели столько же отношения, сколько … голливудский блокбастер „Троя“ — к Гомеру или к реальным историческим событиям конца XIII в. до н.э. Сохранен ряд имен и названий; все остальное — добротный надежный XIX в.»

Именно там и следует искать истоки всех проблем, пеняя на новоевропейцев, а отнюдь не древних. Ведь на деле вовсе не прежние, но современные игры родились в тесном сплетении с разнообразной мистикой: достаточно сказать, что среди тех, кого де Кубертен пригласил в июне 1894 г. на конгресс, завершившийся основанием МОК, были Е.П. Блаватская и Алистер Кроули. Вот здесь и правда неплохая почва для далекоидущих рассуждений, и тот же сатанизм можно приплести куда убедительнее, если очень захотеть (всё это я, естественно, оставляю любителям подобного).

Замечу под конец, что не только в таких узких и специальных аспектах население склонно заблуждаться насчёт Олимпийских игр, но и в том, что касается, как ему кажется, трюизмов, «общеизвестных фактов», таких как, скажем, пресловутое «олимпийское перемирие». Его степень была сильно преувеличена в наши дни, когда принято совсем иное, нежели у греков, отношение к войнам; Кайл даже называет текущее отношение «запредельной идеализацией» (overly idealized), безусловно современной является манера исключения из соревнований «стран-агрессоров».

На деле же эта ἐκεχειρία вовсе не представляла собой всеобщий мир, εἰρήνη, но лишь запрещала беспокоить войной само место проведения соревнований, не допуская армии в Элею и обеспечивая безопасный проход для путешественников туда и обратно, да и это всё было больше намерением, нежели реальностью. «Перемирие вовсе не останавливало войны, но также и войны не могли помешать играм», подытоживает Кайл, и приводит знаменитый пример 480 г., когда греков не отвлекло от состязаний даже вторжение персов.

⬅️ «О религии Олимпийских игр», 3/3

Трагикомичность такого явления наших дней, как неоязычество, заключается, конечно, в законченном незнании большинством практикантов пресловутой «матчасти» — того, что же, собственно, представляла из себя древняя религия, к которой ими намечено духовное возвращение. Аналогично обстоят дела и с занятиями магией — при том, что уж в наши-то дни, казалось бы, проще простого уже стало изучить, что же там к чему в действительности у предков было…

Проблема заключается в том, что если уж эти люди и обращаются к некоей литературе с намерением просветить себя (что уже случается обычно только в качестве исключения), то совсем не к той, к какой стоило. Ведь все эти одухотворённые сочинения от самопровозглашённых адептов мистических искусств, как правило, ничего не стоят — да и тайным знанием их всерьёз никак не назовёшь, ведь они свободно продаются направо и налево, целиком профанированы. 

По великой иронии, им в куда большей степени являются… академические исследования, которые только в наш век интернета так легко похитить, если знать места, — однако подразумевается вообще-то, что простые смертные, не вхожие в касту «белых халатов», лишены доступа ко всему подобному (либо же вынуждены сталкиваться с нарочито задранным paywall). Не говоря уже о том, что такие тексты будут крайне трудны для понимания тому, кто уже не обладает определённым образованием. Вот и выходит, что текст, действительно способный приоткрыть тайны магии, будет называться как-нибудь в духе The Oxford History of Witchcraft and Magic, это и есть истинная эзотерика — в том смысле, в каком термин понимал его автор, Лукиан.

Правда, всякий там традиционализм науку обычно настолько не уважает, что предпочитает изучать… хммм, вот так неловко — да всё те же научные теории, просто настолько устаревшие, что оказались уже выписаны из числа допустимых, — вроде учений Дж. Фрэзера (1890) и Э. Б. Тайлора (1871), которые потому и сейчас оказываются живее всех живых. Что это значит конкретно в случае магии?

Как замечает Р. Дж. Валлис (2023 [2017]), оба поименованных «считали, что вера в магию и колдовство в „примитивных“ обществах является „пережитками“ доисторических эпох», представляющие собой как бы ископаемые свидетельства неизбежности прогресса, который всякая культура обязана совершить «на пути от „варварства“ к „цивилизации“ … двигаясь от анимизма через … политеизм к монотеизму», в процессе чего «„магии“ … было суждено погибнуть». Тайлор, кроме того, полагал, что магия (как, впрочем, и религия) была своего рода способом дикаря объяснить понятным себе образом законы природы, — будучи, таким образом, всего-навсего недонаукой.
Этот колониальный викторианский шовинизм, которым «почему-то» пичкали население и советские школьные учебники, Валлис справедливо характеризует как problematic (популярная в академии характеристика, несколько опозоренная в последнее время разнообразными «левыми», которые, следуя извечному стремлению марксизма к наукообразности, взяли её на вооружение), — ведь, как уже давно ясно из данных этнографии и археологии, никакой подобной обречённости не наблюдается. 

Всё потому, сообщает А. И. Зайцев (2005 [1977?]), что концепция «основывалась … не на объективном изучении материала, а … на неправомерной экстраполяции общеизвестных фактов секуляризации Европы в XVII–XX вв. … Картина эволюции от религиозного мрака средневековья к триумфу эмпиризма и утилитаризма была … продолжена в прошлое и распространена на все человечество, приводя к представлению о том, что в истории человечества можно проследить единую линию от абсолютного всесилия религии и магии в направлении постепенного ослабления их власти над людьми». 

В действительности же, согласно Зайцеву, «уже в обществах с письменной традицией мы нередко обнаруживаем длительные периоды нарастания роли магических представлений». Это касается даже древних греков, в случае которых «культура микенских государств оказывается более секуляризованной, чем, скажем … архаических Афин». Да и наше время тут тоже неплохо подходит.

#mageia
«Как правильно волшебствовать», 1/6 ➡️

«Нет предела совершенству» — звучит старинный девиз, справедливый, по мнению некоторых, и для такого, казалось бы, завершённого явления, как древняя мифология. Чем, если не следствием этого мышления является существование разнообразных «исправителей», стремящихся доработать «преданья старины глубокой», улучшив эти «дела давно минувших дней»? 

Для того, чтобы таких встретить особенно далеко ходить не требуется: скажем, доводилось наблюдать, как они гнездились в комментариях к некоему видео на Youtube, представляющему собой отрывок из пеплума Troy (2004), крайне вольной экранизации Гомера. Сцена изображала финальный бой Ахилла и Гектора, который в этом фильме зачем-то осуществляется в виде своего рода согласованной по всем правилам дуэли, откуда-то взявшаяся посреди военных действий.

При этом не то, что бы древние того периода не ведали подобной практики: собственно, в той же «Илиаде» дважды случается нечто в таком духе. Так, в III.275–382 противоборствующие стороны договариваются решить исход войны с помощью μονομάχος, единоборства двух чемпионов, Менелая и Париса, что весьма к месту: ведь с их личного конфликта вся война и разгорелась. Также и в VII.38–290 случается дуэль Гектора и Аякса. Война в обоих этих случаях действительно как бы приостанавливается, и прочие войска становятся наблюдателями. Вот только подобная ситуация — это исключительное явление, которое специально заранее обговаривается, обыкновенно же ничего такого не происходит.

В то же время в XXII песни, когда разгневанный Ахилл наконец настигает Гектора, ни о чём подобном не идёт и речи. Не подразумевается здесь никакого особого договора и кинофильмом — и всё же мы наблюдаем, как Гектор, узрев прибытие одинокого Ахилла под врата Трои, попросту и без затей выходит ему навстречу. Причиной подобного поведения являются исключительно сомнительные представления постановщиков.

Эта странная ситуация и заставила многих комментаторов восхититься, а заодно и посетовать, что-де ушли безвозвратно те времена высокой чести, когда никто не спешил помочь своему чемпиону стрелой с городской стены. Другие на это замечали, что это явная художественная глупость, пеняя, однако, за неё не создателям кинофильма, но самому Гомеру, заверяя, что они бы такого антимимезиса никак не допустили.

Однако у отца художественной литературы, разумеется, ничего подобного нет и в помине: Гектор у него в той же сцене отнюдь не спешит сойтись в схватке с Ахиллом, но, напротив, бежит от него со всех ног как раз под защиту союзников: однако же «сколько он раз ни пытался, у врат пробегая Дарданских, броситься прямо к стене, под высоковершинные башни, где бы трояне его с высоты защитили стрелами», так ему этого Ахилл сделать и не позволяет. Греки, в свою очередь, тоже не прочь угостить ненавистного врага из своих луков, чему противится уже сам «Пелид быстроногий, им запрещая бросать против Гектора горькие стрелы», опасаясь, чтоб «славы … не отнял пронзивший, а он бы вторым не явился». 

Как мы видим, здесь исправителям делать попросту нечего: сцена абсолютно монолитна, а психология её участников предельно реалистична. Иное же мнение вызвано исключительно поверхностным знакомством с мифом через игру в испорченный телефон, напевы в оный различных Рабиновичей. Впрочем, неспособность глубинария отлепить одну репрезентацию от другой — проблема далеко не новая.

«„Исправители“ древнегречества», 1/3 ➡️

Однако вышеописанный пыл «исправителей» не идёт ни в какое сравнение с тем состоянием, в который они впадают в связи с другим аспектом героической биографии всё того же Ахилла. Кто не слышал их упрёка в сторону матери героя, богини Фетиды? По их словам, она поступила не слишком мудро, когда закаливала героя в младенчестве в водах Стикса, удерживая сына за пятку, тем самым оставив слабое место, пресловутую Ахиллесову пяту, — тогда как могла бы, мол, защитить и полностью, погрузив целиком, найдя для этого способы. Вновь как бы полагается, что древние были наивны, и им, видимо, просто не пришло в голову лишний раз задуматься над сюжетом. Подобный настрой К. С. Льюис, автор «Хроник Нарнии», в своё время метко обозвал «хронологическим снобизмом», любимой утехой современника.

Вот только у Гомера нет и намёка на предполагаемую неуязвимость героя, — напротив, троянец Агенор уверен, что тело Ахилла, «как и всех, проницаемо острою медью», в чём убедился своими глазами чуть ранее, когда герой Астеропей, который «копьеборец … был оборучный», т.е. амбидекстер, застал своим умением сына Пелея врасплох: «в щит Ахиллесов одним угодил … дротом другим … ссаднил десную», в результате чего у Ахилла возле локтя «черная кровь заструилась» — что, впрочем, не спасло ловкача от ответа, ставшего смертельным.

В то же время Гомер, как известно, не очень любил изображать откровенно сверхъестественные ситуации, сильно смягчал их: так, сообщает А. И. Зайцев (1990), поэтому «в „Одиссее“ сказочные приключения героя в неведомых странах вкладываются поэтом в уста самого Одиссея: поэт не хочет брать на себя полную ответственность за их реальность». Вот и здесь, на его взгляд, автор знает, что Ахилл должен быть неуязвим и просто «полемизирует с этим представлением», уже на тот момент имевшимся.

Тут он ошибается: как замечает Дж. Бёрджесс (1995), ранняя греческая традиция не знала того, что принято называть называть «несовершенной неуязвимостью» (imperfect invulnerability) применительно к Ахиллу. Самое раннее сохранившееся свидетельство об этом принадлежит аж римлянину Публию Статию во вт.п. I в. н.э., у которого Фетида говорит: «сына суровою влагою Стикса я защитила — жаль, не всего». Это далеко не единственный такой случай, когда обыватель знает только крайне позднюю и/или авторскую версию, которую воображает единственной: так, в оригинальных греческих мифах Медея вовсе не убивала своих детей, а Медузу Горгону никто не насиловал, она всегда была змееволосым чудовищем. Тут уже нетрудно представить, насколько мимо будут бить выводы о древних, выведенные из таких вот представлений…

С другой стороны, несовершенная неуязвимость не является чем-то неслыханным в индоевропейском мифе, да и у греков можно припомнить подобное для Кикна, Кенея, Аякса Теламонида и Талоса — особенно последнего, который тоже погиб от раны в пятку, заставившей вытечь весь его ихор.
 
Да и в случае Ахилла сцены его смерти уже с древнейших времён изображают героя раненым в пятку, то же сообщают на этот счёт Аполлодор и Квинт Смирнский, по-видимому, опирающиеся на «Эфиопиаду», составленную ок. VII в. Из этого вовсе не следует, впрочем, что эта рана его тут же и прикончила: впервые подобное утверждается только Гигином, жившим лишь на полвека ранее Статия.

По всей видимости, попадание в пяту лишь обездвижило героя, который без этого был попросту неодолим, ведь его регулярными эпитетами были ποδάρκης и πόδας ὠκύ: «быстроногий». И только после этого другая стрела в более привычную область добила Ахилла. Учитывая, что в «Трое» это событие показано в точности так, выходит, что этому поверхностному блокбастеру здесь случайно удалась буквально реконструкция… Такая вот ирония судьбы: вот уж где следовало бы брать пример «исправителям».

⬅️ «„Исправители“ древнегречества», 2/3 ➡️

Итак, магия это нечто большее, чем просто самая примитивная стадия вызревания религии или пик когнитивных способностей первобытного человека. Но что же именно она такое? 

В то время как Фрэзер и Тайлор оба были чисто кабинетными учёными, чуждыми полевых исследований, наследующие им антропологи действовали иначе. В частности, Б. Малиновский (1925) три года бок о бок прожил с аборигенами Меланезии, обнаружив в процессе, что магия для них в чём-то сродни психотерапии, к которой они обращаются только в ситуации бессилия, тем обретая иллюзию контроля. Много позднее К. Леви-Стросс (1985) тоже отмечал это сходство, даже заявив, что весь психоанализ является всего лишь попыткой переоткрыть то, что первобытному человеку известно испокон веков, в т.ч. оральную и анальную стадии.

Впоследствии Э. Дюркхейм (1912) вывел свою знаменитую дихотомию сакрального и профанного, отнеся к первому как магию, так и религию, — что не помешало его ученику М. Моссу (1903) резко их противопоставить.

Чтобы понять, почему он так поступил, нам следует сперва осознать некий нюанс, для современника далеко не очевидный: как сообщает Дж. Клоппенборг (2019), понятие «религия» наших дней «является анахронизмом … когда применяется к древности», ведь мы ему противопоставляем «светскость», отсылая к разделению церкви и государства — однако наши предки видели ситуацию совсем иначе. 

Так, Цицерон антонимом religio видел superstitio, т.е. суеверие — не только чрезмерное, но ещё и неоформленное справление ритуалов. Причём всё это справедливо отнюдь не только для т.н. «язычников», но и христиан как Античности, так и Средних веков: всем им не было абсолютно никакого дела до того, во что ты там веруешь у себя в глубине души, но интересовало лишь что ты публично демонстрируешь; религиозность в те времена была почти исключительно общественным явлением, способом коллективной идентификации. От гражданина ожидалось, что он будет следовать общепринятым культовым практикам, потому-то греч. πίστις и лат. fides означали в первую очередь «верность» (отсюда: semper fidelis); иное же поведение означало социальное самоубийство. Нынешнее же отношение, продолжает Клоппенборг, основанное на личных переживаниях индивида, некоем его «духовном пути», есть продукт лишь самых последних веков, дитя Реформации и Просвещения, в общем, дитя модерна. Так оказывается, что в том смысле, в каком религию понимали древние, это явление на Западе (в т.ч. и у нас) сейчас просто не существует, есть одно только superstitio.

Таким образом, тем магия для древних по существу и отличалась от религии, что была скрытым от глаз явлением, тайной практикой, — а значит, и запрещённой. При этом она вовсе не исключала поклонения богам, просто в этом случае таких, о почитании которых распространяться особо не следует: так, у Аполлония «Медея … бессменно в храме Гекаты службу несла, ибо жрицей она состояла богини».

К. Клакхон (1944), изучавший индейцев Навахо, пришёл к тем же выводам: магия, по его словам, есть «воздействие на события сверхъестественными методами, находящимися под общественным запретом». Впрочем, верным всё это будет далеко не для любого общества: согласно М. Дикки (2001), многим из незападных культур подобное противопоставление просто неведомо. Нам же важно, что оно безусловно оказывается справедливым для греко-римского мира — и наследовавшему его мировосприятию христианского. 

В случае греков всё оказывается ещё интереснее, поскольку словом μαγεία они обозначали как раз религию… просто не свою, но древнеперсидскую. Так, автор диалога «Алкивиад I» упоминает того, кто «преподает магию Зороастра, сына Ормузда; суть ее в почитании богов (θεῶν θεραπεία)». Вот и Ксенофонт не раз упоминает магов в «Киропедии», и всегда у него идёт речь о жрецах.

#mageia
⬅️ «Как правильно волшебствовать», 2/6 ➡️

Неужели древние просто не признали веру соседей за полноценную, усугубив это своей извечной склонностью к interpretatio graeca? Как сообщает Г. Люк, подобная проблема с коммуникацией не должна удивлять: достаточно вспомнить, что и христианство испокон веков обзывало «сатанизмом» чужие религии, их богов определяя в демоны.

Впрочем, было у греков немало и иных слов для обозначения этой деятельности. Среди них особо выделяется небезызвестная гоэтия (γοητεία), о которой какие только не ходят представления. Так, высказывалось мнение, что гоэты произошли от сибирских шаманов, — однако, как сообщает Дикки, словоприменение термина в классический период никак не доказывает эту точку зрения — как не существует и надёжных подтверждений тому, что шаманизм уже существовал в ту эпоху, не говоря уже о влиянии его на греков. По другой версии, восходящей к византийской «Суде», гоэтия была некромантией — однако, продолжает исследователь, и этому мнению нет доказательств. Наконец, не имеет никакого отношения к классической Греции и популярное восприятие гоэтии «чёрной магией» в противоположность некоей теургии (θεουργία), считающейся «светлой»: мало того, что последняя появляется только у неоплатоников, так ещё и разделение это, отмечает Дикки, без сомнения представляет собой interpretatio christiana.

В действительности же, как убеждён исследователь, все эти теории крайне искусственны и прямо противоречат тому контексту, в котором сами древние использовали соответствующие понятия. Они явно были вызваны к жизни несмолкающим желанием новоевропейцев хоть как-то разобраться в том обилии терминологии, которой греки обозначали тех, кто занимался магией. Кроме уже упомянутых μάγοι и γόητες также следует назвать φαρμακοί и ἐπαοιδοί, о которых можно вообразить, следуя из структуры слов, что они относятся соответственно к изготовлению снадобий (φάρμακα) и чтению, точнее, пению (ἐπῳδός) заклинаний. Однако ничуть не бывало, и все эти термины отнюдь не относятся к неким «школам магии», но абсолютно взаимозаменяемы: каждый из них мог быть применен к любому виду магических практик вне зависимости от их сути.

Такая ситуация, к слову, была для греков довольно типичной: так, против популярного убеждения, не настолько уж и велика разница между ἔρως, φιλία и ἀγάπη. Согласно К. Дж. Доверу (1989 [1979]), в языке греков эпохи классики «отсутствует слово для „любви“, которое бы исключало сексуальность». Гомеровское φιλότης, затем ставшее φιλία, временами употребляется им в контексте полового акта. Также и ἀγάπη, «позднее апроприированное христианскими авторами для обозначения любви, в которой отсутствует сексуальность», в [Dem.] LXI.6 прямо относится к отношениям эраста и эромена. Но это так, ремарка.

#mageia
⬅️⬆️ «Как правильно волшебствовать», 3/6 ➡️

Впоследствии древние и сами подзабыли тонкости собственных мифов, по своему обыкновению истолковав визуальный канон заново; так и родилась версия со Стиксом. Однако и она не возникла из ниоткуда: согласно ранней традиции, Фетида действительно пыталась подвергнуть младенца Ахилла определённым алхимическим изменениям, погружая его в особую стихию, вот только не в Стикс, но в огонь или же (по-видимому, кипящую) воду. Согласно Аполлодору, «когда Фетида родила дитя от Пелея, она, желая сделать его бессмертным, тайно … укладывала его ночью на огонь, чтобы выжечь в нем все смертное, которое было в нем от отца, днем же обтирала его амвросией. Пелей подстерег ее за этим занятием и, увидев, как его сын корчится на огне, громко закричал. Тогда Фетида, не имея возможности довести начатое до конца, покинула своего младенца». Так что же выходит, Фетида сделала всё, что могла, и винить следует скорее Пелея?

Вовсе нет — ведь это её know-how ни разу не закончилось ничем хорошим: так, в поэме, авторство которой приписывали Гесиоду, а также Кекропу Милетскому, оказывается, что Ахилл был далеко не первым Пелея и Фетиды ребёнком, однако его братья пали жертвами экспериментов богини: как сообщает схолия к Аполлонию, «автор „Эгимия“ рассказывает … что рожденных от Пелея детей Фетида … бросала … в огонь. Так погибло много детей, и тогда Пелей вознегодовал и не позволил бросить в котел Ахилла». Ликофрон в III в. до н.э. рассказывает то же: что только «седьмому из детей, огня единственному избежать достанется». Не всегда за действиями богини стоят добрые намерения: согласно комментарию Цеца к «Александре» Ликофрона, она уничтожила своих детей намеренно, считая жалких смертных недостойными себя. Так или иначе, прерывание процедуры, похоже, свело на нет весь эффект от её воздействия, и в итоге Ахилл не приобретает никаких новых свойств, однако ничего и не теряет.

Выжигание смертного начала в полубоге действительно могло помочь ему вознестись: подобная exusta mortalitate, согласно Плинию, случилась, когда Геракл взошёл на костёр в конце своего земного пути. Только тогда она и уместна, но никак не вскоре после рождения: выходит, что действия Фетиды, даже достигнув они успеха, лишили бы Ахилла возможности пройти его путь героя. Богу просто нет места среди смертных.

Если мы теперь попробуем собрать эти разрозненные версии в последовательную историю, что вообще-то по-хорошему делать не стоит, то получится, что даже в той версии, где обговариваемая уязвимость в виде пяты и имелась, она была неустранимым недостатком: ведь герой, который не может умереть, по определению не является таковым. Соответственно, никакого «Гнева Ахилла», сюжета, известного нам как «Илиада», попросту бы не существовало. 

Итак, внутренняя логика повествования вновь оказывается безупречна и вновь не оставляет никакого места для манёвра «исправителям» даже в случае позднего fanfiction. Не сомневайтесь, что похоже дело обстоит и для любого иного античного сюжета, — а значит, и воображающий, будто ему под силу присочинить там удачное улучшение, до которого сами древние додуматься не смогли, будет тем ещё υβριστής. Но если даже они что-то и правда проглядели, то для того, чтобы это распознать, нужно судить не с наскока, нахватавшись по верхам, как в упомянутых случаях, но изучив сперва тщательно все нюансы: деконструкции должно предшествовать всестороннее познание конструкции.

⬅️ «„Исправители“ древнегречества», 3/3

Так что же, между словами, обозначающими волшбу, совсем не было разницы? Почему ж: как замечает всё тот же Дикки (2001; 2007), назвать кого-то γόης было несколько более оскорбительным, нежели в случае μάγος, сходством же среди всех этих терминов было то, что их первоочередными смыслами были также следующие: «шарлатан», «мошенник», «проходимец» и т.д. В том одном в действительности и состоит связь слова «магия» с Персией: μάγος означало такого волшебствующего, который утверждал, что приобщился к неким особым восточными практикам.

Надо же, ничего не изменилось: вот и в наши дни глубинариям втирают очки насчёт своего обучения у «всевозможных гималайцев» — или, точнее, скептик даже сказал бы, что тут мы ещё и уступаем древним, ведь сейчас такие понятия как «экстрасенс» и psychic почти не несут среди масс негативного оттенка.

П. Максвелл-Стюарт (2023 [2017]) подтверждает, что как власти, так и образованные элиты Древней Греции видели волшбу в т.ч. криминальной деятельностью, суть которой состояла в том, чтобы «избавить простаков и недалёких от их денег». 

Перед нами буквально отношение «просвещённого атеизма». Вспоминается А. П. Гайдар: «„Это солдат волшебного войска... Не понимаешь? Ну, как бы по-вашему?... Колдун, что ли?“ — „Жулик? Так будет?“».

Впрочем, ничего такого уж предосудительного в уголовной деятельности древние не видели. Как замечает Р. Онианс (1999 [1935]), у греков «удачливый вор и мошенник вызывает восхищение», и такой род занятий, прямо как в сказках братьев Гримм «Умелый вор» (Der Meisterdieb) и «Вот и его учитель» (De Gaudeif un sien Meester), считался почти точно таким же ремеслом, как и другие. 

Вот и магия с гоэтией Горгием легко включаются в число ремёсел (τέχναι), а Платон вовсе никак не выделяет волшебство, упоминая в числе прочих рабочих умений: его персонажи в диалоге «Политик» «отделили … искусство оград», затем «отсекли и искусство вооружения», также «то, что … носит наименование ткацкого искусства», «в самом же начале … магическое искусство (μαγευτικήν = μαγικός + τέχνη)».

Да и в мифах мы видим прямую связь между магией и другими ремёслами, когда Диодором упоминаются «т.н. … дактили»: «будучи чародеями, они занимались заклинаниями, обрядами и мистериями», и, «как гласит миф, открыли … свойства меди и железа … и изобрели способ их обработки». Собственно, сообщает К. Цагалис (2017), кузнечное дело и само полагалось весьма мистическим искусством, что заставляет границу здесь вновь расплываться.

Как известно, в языке древних и не было никакой различия между искусством и технологией, оба которых обозначались словом τέχνη, соответственно не могло у них быть и противопоставления, присущего современному восприятию этих явлений. Так, в современном фэнтези технология зачастую несовместима с магией на концептуальном уровне, например, попросту переставая работать в её присутствии. 

#mageia
⬅️⬆️ «Как правильно волшебствовать», 4/6 ➡️

Если же мы говорим о сеттинге, где эти явления сосуществуют как, скажем, в случае Arcanum (2001), то персонажа обяжут между ними сделать выбор, и тот, кто становится особенно искусен в магии, уже не может так хорошо управляться с технологией, в том числе вредить её адептам, et vice versa. А вот греческая Медея, бывшая, согласно Аполлонию, «сведущей по наставлениям … Гекаты в чарах», такой неспособности вовсе не показывает, но, напротив, искушена в устройстве робота автоматона Талоса. Ей прекрасно известно, что хотя Талос «всем телом и всяким членом был нерушим, под лодыжкой ноги кровавая жила вилась, ему назначая пределы жизни и смерти»: та была, по Аполлодору, «заткнута медным гвоздем». Под влиянием Медеи этот гвоздь тем или иным способом был извлечён, отчего «из Талоса вытек весь ихор, и он погиб».

Существуют тут, впрочем, и редкие исключения в виде Technomagic и прочего Magitek в супергероике Marvel и DC и кое-где ещё.

Интересно, что коллективное бессознательное в наши дни также демонстрирует, что о противостоянии не идёт и речи. Патоморфоз, т.е. изменение формы протекания заболеваний, в случае тех душевных болезней, которые именуются delirium или просто бредом, отлично это демонстрирует: так, если в прежние времена подверженные бреду воздействия были убеждены, что страдают от порчи, злого глаза, в общем, наведённого колдовства, то сейчас они скорее скажут, что им вредит некое «облучение» явно технологического происхождения. Иными словами, последнее совершенно заняло здесь роль волшебства в глазах обывателя: похоже, что в случае иного глубинария третий закон Кларка срабатывает на всё сложнее поварёшки. 

Хотя Фрэзер какими только словами не поносил магию, называя её в т.ч. «выродком науки» и «абортом искусства», всё же он совершенно корректно вывел несколько извечных её закономерностей. Он выделял, в частности, «закон подобия (Similarity)», согласно которому похожие вещи воспринимаются как одна и та же вещь, а также «закон заражения (Contagion)», согласно которому вещи, единожды бывшие в контакте, навсегда остаются в нём. Звучит знакомо?

Во многом или даже в первую очередь магия — это зельеварение, φαρμακοί. Уже у Гомера Кирка превращает спутников Одиссея в свиней с помощью φάρμακα. Вот и Медея, согласно Диодору, исцелила безумие Геракла снадобьями, им же упоминается «найденный ее сестрой Киркой корень, обладавший силой делать так, что все сгорало дотла и потушить пожар было невозможно», в результате чего по одной из версий обидевший Медею царь Креонт и его дочь Главка «погибли, объятые пламенем». Наконец, у Аполлония она помогает Ясону, дав ему мазь, которая укрепляет его тело, оружие и броню, делая его, хоть и ненадолго, равным по мощи богам. Впрочем, замечает Дикки, о том, в какой мере здесь литература отражает действительные практики древних, судить невозможно.

Кроме того, сообщает Г. Люк (1999), для магических процедур зачастую требуется некая особая сила, которую «современные антропологи называют … маной»; впрочем, не только они. У греков же она именовалась δύναμις, она же лат. potentia, которую Аристотель понимал как своего рода возможность, из которой затем может получиться что угодно, а также χάρις или даже ἀρετή.

Вот только далеко не любому следует её зачерпывать, даже имей он к тому способность: в случае магии завсегда существовало определённое гендерное неравноправие — как минимум в среде тех, кого мы называем индоевропейцами. Таблица противоположностей, или систойхия (συστοιχία), которую приводит Аристотель, была, по всей видимости, лишь греческой версией этого общего для всех родственных им народов отношения. С одной стороны она помещала, кроме прочего, также правое и мужское, с другой — левое и женское; впрочем, об этом уже есть отдельное исследование. В. Ю. Михайлин (2005) отмечает, что этому следуют бытовые практики и поныне: в их числе «мужские/женские способы запахивать и застегивать одежду».

#mageia
⬅️⬆️ «Как правильно волшебствовать», 5/6 ➡️

Про уже упоминавшихся дактилей Диодор приводит мнение «некоторых», что «число носивших это имя было … десять, т.е. равно числу пальцев (δάκ­τυ­λοι) на руках», причём Софокл в передаче Страбона уточняет, что то были 5 братьев и 5 сестёр. То же утверждает схолион к Аполлонию: «Говорят, пять их с каждой стороны, мужчины — справа, женщины же — слева … гоэтами были они и фармакеями, говорят ещё … Левые из их числа, согласно Ферекиду, гоэты, правые же — разрушители (ἀναλύοντες) чар». Речь явно идёт о пальцах на разных руках, — и действительно, как замечал уже Р. Эрц (2019 [1907]), «всякий левша — возможный колдун, которому не стоит доверять»: вот и волшебствуют всегда только левой рукой; иначе поступают только шарлатаны. В этом смысле можно сказать, что у каждого человека вне зависимости от его пола левая рука будет женской, правая — мужской — прямо как у Юнга любой совмещает в себе Анимуса и Аниму.

Итак, магия имеет самое прямое отношение к той стороне бытия, которая левая и женская, будучи занятием по преимуществу прекрасного пола: тот же Эрц называет женщину «исключительно способной к колдовскому искусству», с помощью которого она берёт реванш за свою маргинализацию в других областях.

Взрослый статусный мужчина, во всех смыслах принадлежавший к прав(ильн)ому, напротив, никак не мог практиковать магию, скорее наоборот, осуществлял её dispel. Левая рука в приличном обществе у него зачастую работать не могла вовсе: Михайлин напоминает, что «иногда его костюм нарочито подчеркивает главенство, открытость и свободу правой стороны (руки) в противовес левой», которая полностью замотана в складки гиматия или тоги.

Так, у скандинавов тот, кто был замечен в использовании seiðr, характеризовался как ergi — что означало немужественность или даже склонность к пассивной гомосексуальности*. Иное дело тот, кто отличается в этом смысле определённой флюидностью, какой-нибудь *kóryos, не получивший ещё аттестата зрелости лиминальный юноша — или же некто, так и оставшийся «одной ногой в могиле». Вот и их боги вроде Аполлона или Одина могли себе позволить волшебствовать: например, последнего Локи обвинял так: «Ты, я слышал … средь людей колдовал … ты — муж женовидный». В действительности же такой попросту понял, что такое хиральность, стал властелином обоих миров.

Сюда напрямую относится такое явление как мат, — который, согласно Михайлину, «есть прерогатива мужской части русского (и русскоговорящего) народонаселения», при этом когда-то он легко мог служить в качестве заклинаний. Назову, пожалуй, только самое мощное, а звучит оно так: «ёб твою мать». Как сообщает исследователь, подразумевается, что описываемую манипуляцию совершает *kóryos, т.е. обладатель «собачьего» социального статуса и «хтонической» природы, а сама фраза «являет собой … формулу магического „уничтожения“ оппонента, ибо с точки зрения территориально-магических коннотаций смысл ее сводится к следующему: мать оппонента была осквернена псом ... оппонент нечист, проклят и фактически уже мертв ... его отец не был человеком», а сын потустороннего существа и сам является таковым. «Таким образом, оппонент трижды проклят … [чем] достигнута высшая в магическом смысле компрессия, поскольку в традиционных мифо-ритуальных схемах троекратный повтор какого-либо действия традиционно означает его „окончательный и не подлежащий обжалованию“ характер».

Как легко может убедиться любой, в наши дни эта формула может привести к уничтожению разве что самого неудачно её произнёсшего: всё потому, что сработать ей суждено лишь в таком обществе, где её примут к сведению и соответственно «выпишут» жертву из числа обладателей высокого статуса. Магия, таким образом, оказывается тесно связана с социальным договором.
_____

* — так колдовать в РФ не стоит

#mageia
⬅️⬆️ «Как правильно волшебствовать», 6/6

Как известно каждому, хоть немного знакомому с лингвистикой, идиомы переводить не следует, им нужно подбирать соответствие из искомого языка. Это и неудивительно, ведь их суть как явления в том и заключается, что вывести значение устойчивого оборота из одних составляющих его слов невозможно, но смысл его почти всегда тесно связан с культурой народа, его употребляющего, и для иноязычника не прозрачен.

(Впрочем, правило это не совсем корректно: ведь есть языки, где фразеология куда реже употребима, нежели в иных, и в таком случае её следует передавать самыми обычными выражениями, по смыслу. И наоборот, в обратную сторону надо превращать типичную речь в витиеватое высказывание, как следует всегда наступать, скажем, в случае переложения с английского на русский и обратно.)

Но что, если всё совсем иначе, и выражение имеет хождение в целом ряде языков, тогда как его истоки, напротив, не ясны вообще никому? В таком случае этимология запросто может оказаться далекоидущей, крайне древней и донельзя неожиданной… прямо как всё оказалось в данном случае.

Не только в русской традиции, но и для целого ряда европейских языков характерно обманутого известным образом супруга именовать «рогоносцем»: так, в Англии и США про несчастного скажут, что он wearing horns, а во Франции — avoir des cornes, тогда как в Италии и Португалии его обругают соответственно cornuto и corno (что, хотя это и сложно представить, ещё более страшные оскорбления, нежели таковые же у соседей). Однако причём тут вообще рога? Какова связь?

Разумеется, задумались над этим мы с вами отнюдь не первыми, однако предшественники с объяснениями справились неудовлетворительно. В этом нетрудно убедиться, загуглив, после чего обнаружить повторяющийся набор крайне сомнительных этимологий, которые копировали друг у друга разные издания. Изначально же он явно восходит к «Словаре русской фразеологии» (1999), который, в свою очередь, набрал их у разных исследователей.

Версии, которые он приводит, вполне академичны, что, однако, не делает их минимально лучше. Уже то, что большинство из них возводит происхождение понятия к Средним векам, а иные датируют его и того позднее, сразу дисквалифицирует их всех скопом: всё дело в том, что оно куда древнее, и встречается уже у древних греков.

Так, согласно Артемидору (II в. н.э.) неверная жена «наставляет мужу рога» (κέρατα αύτω ποιήσεἰ), а комментарий к эпиграмме Лукиллия (I в. н.э.) именует мужа, «имеющего много Парисов в доме своей Елены», κερασφόρος, буквально «носящим рога». Последнее, собственно, является древнейшим известным упоминанием выражения.

Однако, прежде чем продолжать, следует упомянуть один неочевидный ляп такого известного кинофильма как «300» (2006), в отличие от многих иных огрехов произведения, явно прошедший мимо широкой аудитории. В тот момент, когда царь Леонид тренирует сына (чего, к слову, быть никак не могло, поскольку последний был рождён уже после смерти отца в битве при Фермопилах, posthumously), их прерывает прибытие послов, и правитель успевает дать ребёнку последний совет: «First, you fight with your head», на что мать, царица Горго, добавляет собственный: «Then, you fight with your heart».

Естественно, посыл здесь невероятно прост, и «сражаться головой» означает «с умом», а «сердцем» — «с чувством». Проблема тут в том, что это в наши дни данным органам назначают подобные функции, а вот древние думали на их счёт совсем иначе, и потому подобным образом бы никогда не высказались.

«Уперевшись рогом», 1/3 ➡️

Так, разум они помещали вовсе не в голову, но в районе органа речи, или φρένες, — которые, как сообщает Р. Онианс (1999 [1951]), что бы там ни думала школа Гиппократа, «могут быть только легкими». Вот и, скажем, гомеров Патрокл, поражая Сарпедона копьём, бьёт «туда, где φρένες охватывают плотное сердце».

Всё потому, что древние были цивилизацией устного слова, великими любителями и умельцами говорить. Голова же, по их мнению, была наполнена совсем иным — жизненной силой, отождествлённой с душой, «псюхе» (ψυχή): согласно Ониансу, «жизнь содержалась во „внутренностях“ головы (εγκέφαλος), т.е. в мозгу и спинномозговой жидкости».

Руководствуясь этой логикой, пишет М. А. Корецкая (2014), можно понять и почему Афина отвергла прежде любимого ею героя Тидея, отца Диомеда, увидев, как он, смертельно раненый, высасывает мозг из расколотого черепа убитого им противника: возмущена она была не столько мерзостью, сколько нечестивостью происходящего, ведь герой, по сути, пытался отменить собственную смерть, компенсируя стремительно утрачиваемую им жизненную силу, поглощая оную напрямую из её источника.

Будучи схоже по цвету, вещество это затем оказалось отождествлено с другой дарующей жизнь жидкостью, и «позднее в Греции господствовало представление, согласно которому семя являлось псюхе и накапливалось в голове», тогда как функцию тестикул полагали вспомогательной и крайне ограниченной. Как пишет Онианс, «кажется вполне естественным и логичным, что жизнь или псюхе, которой человек наделяет другого, исходит от его собственной … т.е. из его головы, и потому семя, несущее новую жизнь, должно состоять из того же вещества».

К слову, если тут кому-то вдруг вздумается посмеяться над греками за подобные взгляды, столь далёкие от актуальных представлений современной анатомии, ему следует, как водится, «на себя оборотиться». Ведь, по иронии, упомянутая выше неспособность новоевропейцев понять восприятие древних никак не помешала им оное преспокойно, нимало не критикуя, пронести в виде научной теории до наших дней: как пишет Л. Я. Жмудь (1994) «взгляд на мужское семя как на часть головного мозга продержался в европейской науке вплоть до нач. XVIII в.».

Итак, голова, по мнению древних, содержала жидкую порождающую силу, которая была столь велика, что не могла удерживаться внутри, проявляясь, к примеру, в виде волос: согласно Аристотелю, оные «на ней растут благодаря этому изобилию влаги», а персонаж Плавта «вычёсывает локоны от самого мозга». Как указывает Онианс, «волосатость считалась признаком половых сил, а лысина изобличала утрату семени», что подкреплялось наблюдением, по Алкмеону в передаче Аристотеля, что волосы бороды начинают расти тогда же, когда начинается половое созревание, и, соответственно, производство семени. Безбородость же увязывалась с бесплодием, будучи характерной для евнухов.

⬅️ «Уперевшись рогом», 2/3 ➡️