Амос Оз
«Иуда»

Эта книга дословно упала мне в руки с книжной полки в магазине «Республика». Я решила, что это знак, (когда что-то само идет в руки, надо брать), и купила, не глядя. Не знаю, что Вселенная хотела мне сказать, но книга оказалась про Израиль, и это, кажется, первый в моей жизни художественный текст, переведенный с иврита (и текст, и перевод, сразу скажу, блестящие).

Амоса Оза, к своему стыду, мне пришлось погуглить — и расстроиться, что писателя такого масштаба и такого таланта я открыла для себя уже после его ухода (Оз умер в 2018-м). «Иуда» (2014) — последний его роман.

Такие тексты принято называть «роман идей» — книга, в которой слова и мысли персонажей важнее поступков. Жанр, по многим причинам почти утраченный в современной литературе. Озу однако хватает и мастерства рассказчика, и, что еще ценнее, — идей, чтобы его реализовать.

«Иуда» — по-настоящему редкая книга, которую не просто интересно читать, но и немедленно хочется обсуждать. Предметов для обсуждения Оз подкидывает много и разных — от религиозных до политических, от нравственных до социальных. Почти все они — полемичные, конфликтные, болезненные, кровоточащие на протяжении многих веков и для разных поколений (заглавная тема романа — отношение евреев к Христу).

При такой остроте проблематики «Иуда» неожиданно «спокойная» книга — неторопливая, негромкая, интонационно ровная, если не сказать — отстраненная. Четыре почти случайных персонажа, один великий город, один старый дом, одна общая боль и много неразрешенных противоречий.

Долго искала, с чем сравнить нарратив «Иуды», и, пожалуй, первым на ум приходит Каннингем. А вторым Хёг. Ни тот, ни другой не мои любимые авторы, а вот у Оза, кажется, есть шанс.

Возможно, дело в бережности, с которой автор относится к своим очень непростым героям, возможно, в отказе от соблазна давать ответы вместо того, чтобы ставить вопросы, а, возможно, меня просто заворожил Иерусалим (как и переводчика Виктора Радуцкого, который посвятил городу собственный полный подробностей и любви раздел в финале книги). Спасибо Вселенной, «Иуда» оказался чтением не только для ума, но и для сердца.

Читать? Стоит.
Язык перевода: блестящий.
Язык оригинала (иврит): не проверяла.

Идеальный сувенир из любого места (конкретно эти — из Папского дворца в Авиньоне).

Планирую начать их коллекционировать. (Но пока не получается: слишком часто использую и вечно теряю.)

Угадали, что это?

Что-то пошло не так, и при редактировании поста потерялась первая фотография, а вместе с ней все комментарии. Грущу 🙁

Сальваторе Шибона
«Конец»

С этой книгой все с самого начала пошло не так. Во-первых, при покупке я была уверена, что это перевод с итальянского, а оказалось, что Сальваторе Шибона — американец и пишет по-английски. По-английски я стараюсь читать оригиналы.

Во-вторых, по описанию и первым страницам я настроилась на неспешную семейную сагу в духе «Жены башмачника» или «Дома на краю ночи» (итальянцы первой волны эмиграции обустраиваются в Штатах), а к началу второй главы обнаружила психологический триллер с сильно деконструированной фабулой.

В-третьих, аннотация на задней обложке русскоязычного издания небрежно выдает очень обидный спойлер. (Не читайте! И на саму обложку не смотрите, художник книгу не читал). Перевод тоже слегка хромает, особенно в диалогах и внутренних монологах, где много намеков и игры слов.

В результате этих недоразумений после первой главы (это 80 страниц) у меня было труднопреодолимое желание бросить и не дочитывать.

Текст местами показался психоделическим, диалоги скатывались в полную ахинею, персонажи возникали ниоткуда, а их поступки вели в никуда. Во второй главе, впрочем, кое-что начало проясняться, проступила задумка автора, намеченные сюжетные линии хотя бы отчасти стали собираться в единую фабулу, и мне стало по-читательски любопытно. К финалу повествование набрало обороты и окончательно выправилось (хотя все равно осталось впечатление, что далеко не все развешенные по стенам ружья в итоге выстрелили).

В целом, «Конец» оставляет ощущение не очень ровной книги, в которой автор перехитрил сам себя.

Манера повествования, когда новые персонажи со своими интроекциями буквально выскакивают на тебя из середины строки, по началу обескураживает, потом приедается и, в конце концов, начинает утомлять. Многостраничная интерлюдия, в которой мало что понятно (и особенно мало понятно — зачем), даже после развязки выглядит необязательной. Некоторые многообещающие сюжетные линии обрываются, как будто автор потерял к ним интерес и не стал докручивать.

Но, как ни странно, в этой неровности и нецельности есть свое обаяние. Если преодолеть первоначальное сопротивление текста, вжиться в него, за сюжетом становится интересно следить.

Канва событий у Шибоны проступает медленно и ненадежно, как проступает рисунок на запотевшем стекле, постепенно проявляя свою все более сложную конфигурацию. Точно так же проступают характеры персонажей и мотивы их действий, осторожно становясь все более четкими, ясными, явными.

Можно придумать много объяснений метафорическому названию «Конец». Моя версия в том, что текст Шибоны (как и любой текст) стремится обрести законченность, финализироваться — в процессе чтения. Давайте ему поможем.

Читать? С определенной осторожностью.
Язык перевода: приемлемый.
Язык оригинала (английский): не проверяла.

Вчера, оказывается, был Всемирный день книголюба — Book Lover’s Day. Больше всего в этом дне мне нравится название. Я всерьез полагаю, что любовь к книгам (чтению, литературе) — то, что делает человека человеком.

У питерского писателя-фантаста Майка Гелприна на эту тему есть совершенно бесподобный короткий рассказ.

Майк Гелприн
Литература

Звонок раздался, когда Андрей Петрович потерял уже всякую надежду.
— Здравствуйте, я по объявлению. Вы даёте уроки литературы?
Андрей Петрович вгляделся в экран видеофона. Мужчина под тридцать. Строго одет — костюм, галстук. Улыбается, но глаза серьёзные. У Андрея Петровича ёкнуло под сердцем, объявление он вывешивал в сеть лишь по привычке. За десять лет было шесть звонков. Трое ошиблись номером, ещё двое оказались работающими по старинке страховыми агентами, а один попутал литературу с лигатурой.

— Д-даю уроки, — запинаясь от волнения, сказал Андрей Петрович. — Н-на дому. Вас интересует литература?
— Интересует, — кивнул собеседник. — Меня зовут Максим. Позвольте узнать, каковы условия.
«Задаром!» — едва не вырвалось у Андрея Петровича.
— Оплата почасовая, — заставил себя выговорить он. — По договорённости. Когда бы вы хотели начать?
— Я, собственно… — собеседник замялся.
— Первое занятие бесплатно, — поспешно добавил Андрей Петрович. — Если вам не понравится, то…
— Давайте завтра, — решительно сказал Максим. — В десять утра вас устроит? К девяти я отвожу детей в школу, а потом свободен до двух.
— Устроит, — обрадовался Андрей Петрович. — Записывайте адрес.
— Говорите, я запомню.
В эту ночь Андрей Петрович не спал, ходил по крошечной комнате, почти келье, не зная, куда девать трясущиеся от переживаний руки. Вот уже двенадцать лет он жил на нищенское пособие. С того самого дня, как его уволили.
— Вы слишком узкий специалист, — сказал тогда, пряча глаза, директор лицея для детей с гуманитарными наклонностями. — Мы ценим вас как опытного преподавателя, но вот ваш предмет, увы. Скажите, вы не хотите переучиться? Стоимость обучения лицей мог бы частично оплатить. Виртуальная этика, основы виртуального права, история робототехники — вы вполне бы могли преподавать это. Даже кинематограф всё ещё достаточно популярен. Ему, конечно, недолго осталось, но на ваш век… Как вы полагаете?

Андрей Петрович отказался, о чём немало потом сожалел. Новую работу найти не удалось, литература осталась в считанных учебных заведениях, последние библиотеки закрывались, филологи один за другим переквалифицировались кто во что горазд. Пару лет он обивал пороги гимназий, лицеев и спецшкол. Потом прекратил. Промаялся полгода на курсах переквалификации. Когда ушла жена, бросил и их.

Сбережения быстро закончились, и Андрею Петровичу пришлось затянуть ремень. Потом продать аэромобиль, старый, но надёжный. Антикварный сервиз, оставшийся от мамы, за ним вещи. А затем… Андрея Петровича мутило каждый раз, когда он вспоминал об этом — затем настала очередь книг. Древних, толстых, бумажных, тоже от мамы. За раритеты коллекционеры давали хорошие деньги, так что граф Толстой кормил целый месяц. Достоевский — две недели. Бунин — полторы.

В результате у Андрея Петровича осталось полсотни книг — самых любимых, перечитанных по десятку раз, тех, с которыми расстаться не мог. Ремарк, Хемингуэй, Маркес, Булгаков, Бродский, Пастернак… Книги стояли на этажерке, занимая четыре полки, Андрей Петрович ежедневно стирал с корешков пыль.

«Если этот парень, Максим, — беспорядочно думал Андрей Петрович, нервно расхаживая от стены к стене, — если он… Тогда, возможно, удастся откупить назад Бальмонта. Или Мураками. Или Амаду».
Пустяки, понял Андрей Петрович внезапно. Неважно, удастся ли откупить. Он может передать, вот оно, вот что единственно важное. Передать! Передать другим то, что знает, то, что у него есть.

Максим позвонил в дверь ровно в десять, минута в минуту.
— Проходите, — засуетился Андрей Петрович. — Присаживайтесь. Вот, собственно… С чего бы вы хотели начать?
Максим помялся, осторожно уселся на край стула.
— С чего вы посчитаете нужным. Понимаете, я профан. Полный. Меня ничему не учили.
👇