Ин Хо видел Ки Хуна разным: жалким, разозлённым, опустошённым – решительным, упрямым и сострадающим. Однако теперь он впервые увидел его одержимым. Сосредоточенным на одной лишь цели: вцепиться предателю в глотку. Пустить ему кровь. Ударить так, чтобы выбить парочку зубов, выцарапать глаза, вывихнуть руку, вгрызться в него. Поместить в него всю вину за гибель стольких игроков – и самолично учинить над ним за это расправу. Весь фокус Ки Хуна сошёлся на одной лишь точке в этом мире, на одном лице и на единственном числе «001», отпечатанном на синем – в противовес его «456» на красном. Он больше не видел ничего иного, ни о чём не думал и не заботился.

И каждая секунда, которую Ки Хун смотрел на него, почти не моргая и не произнося ни слова, отзывалась внутри Ин Хо необъяснимым, пробирающим до мурашек трепетом. Он и не думал, что быть объектом такой всепоглощающей одержимости настолько приятно.

– Что вам нужно? Говорите немедленно, ваши ужимки мне надоели.

– Военные все одинаковые: чуть что – и сразу допрос, – вздохнул Хи Сон, опять поднимая флягу, однако в этот раз донести её до рта ему было не суждено. Медленно переведя взгляд вниз, он уставился на ладонь Юджина, которая крепко сжала его запястье, останавливая – и сковывая не хуже железных кандалов.

– Говорите, – с нажимом повторил тот.

К чему эти беседы о чосонских обычаях? Зачем упоминать невесту, зная, что это лишь сильнее разозлит собеседника? Зачем бить прицельно по каждой чувствительной точке, разыгрывая идиота? Юджин втянул носом воздух – от Хи Сона слабо пахло алкоголем. Верно, не родниковую воду же он из фляжки хлебал. Лёгкое опьянение – это предлог, оправдание или ещё один способ действовать на нервы?

Эти настежь распахнутые глаза, похожие на две чёрные жемчужины – глумление или ширма для чего-то иного?

Тот, который шёл особняком, – невысокий, крепко сложенный, в надвинутой на глаза шляпе. Перед тем, как обернуться к преследующим его мужчинам, он снял её и повесил на прибитый гвоздь рядом с тем местом, куда привязывали лошадей. Гуднайт на остроту зрения никогда не жаловался – иначе не прославился бы как самый смертоносный снайпер Гражданской войны, – и сразу приметил его лицо. Хмыкнул, натягивая поводья и заставляя коня идти медленным шагом.

Откупившихся – или попросту сбежавших с плантаций – чёрных на Диком Западе было полно. А вот азиаты пока что оставались редкой диковинкой.

Ещё и хмурый он был, сосредоточенный. Явно не привыкший извиняться – особенно за то, чего не совершал. Неудивительно, что подвыпившая компания отморозков решила поколотить его.

Гуднайт не считал себя благородным рыцарем – Боже упаси, не после всего того, что он делал и пережил на войне, – так что остановил коня совсем. Этот азиат – китаец, что ли, – явно не собирался бежать от драки. Любопытно было поглядеть, как он справится с троими.

Неоновый свет прорезает темноту. Не освещает – вычерчивает. Обводит по контуру. Дополняет форму и насыщает содержанием.

Для Руми этот свет – естественная среда. Она перемещается в нём плавно и неуловимо; каждый жест – новая грань прекрасного, каждая пропетая нота – гимн возведённой в абсолют эстетике. Слова отходят на второй план, становятся просто звуком. И это сочетание звука, света и движений Руми создаёт новое пространство в рамках сцены, работающее по своим правилам, и берёт всех зрителей в плен – словно лишь то, что происходит с ней, реально, а остальные – всего лишь тени, которые она отбрасывает, когда танцует и поёт в неоне.

Тэхун его тоже злил – пожалуй, даже больше, чем весь персонал клиники вместе взятый. Стоит только подумать, что этот козёл развёлся с Сона и отсудил опеку над сыном, как кулаки у Донсока начинали чесаться совсем уж навязчиво. Он не мог простить ему этого – никогда не сможет. А может быть, он не может простить ему того, что Сона выбрала именно его в качестве мужа. Банальная ревность. Донсок бы и рад никогда больше с ним не пересекаться, лишь иногда поругивая вслух, однако реальность, как всегда, не считалась с его желаниями. Он не мог отказывать просьбам Сона – и потому пришлось сохранить номер «козла», чтобы тот не подумал, что кто-то похитил Ёля.

И вежливость Тэхуна, то, что он как-то слишком спокойно принял новый порядок вещей – что иногда с его сыном проводит время почти незнакомый ему человек – злила только больше.

Донсока злило, что Тэхун прекрасно видел всё то, что происходит между ним и Сона – и не злился сам. Что, стоило пообщаться с ним лично, обнаруживалось, что он совершенно не козёл.