Пишут, что умер Мирослав Немиров. Светлая память. https://youtu.be/6fQ6NtdLzq0

Дочитал таки книжку Николай Олейникова, там в конце его рассказы для журнала “Еж”. Написано все виртуозно, каждое слово как камень, обточенный водой. при этом вся оставшаяся от него проза — либо о том, как рабочие брали Зимний, либо как рыбка колюшка строит гнездо из травинок. И тут вопрос: считать ли Олейникова жертвой эпохи, растратившим себя на поденщину — или надо сказать спасибо журналу “Еж” за то, что надо было сдавать к дедлайну заметку про чешских пионеров, иначе талант вообще отправился бы играть на биллиарде? Иначе говоря: оставить после себя несколько виртуозных постов в ЖЖ, пачку гениальных рецензий на новинки кинопроката или там, подписи к комиксам про Макара Свирепого — это как понимать, “ужас, на что просрал жизнь, а мог бы на новую “Каренину” замахнуться”, или “какое счастье, что хоть такие тексты остались”? Про Олейникова даже Лидия Гинзбург, которая всех насквозь видела, писала, что это один из самых умных известных ей людей — и прозу он не решался писать даже не потому, что кругом РАПП и цензура, а просто непонятно, как это делать после Толстого и остальных, когда все общепринятые способы описания человека кажутся фикцией, штампом, ужасной неправдой. И с этой позиции рассказы про Ленина и колюшку — это такая фигура умолчания, знак невозможности писать, как раньше, формальные опыты на самом дежурном материале (а не просто рассказы про Ленина, которые по определению дрянь).
Тем более правда, тексты огого какие.

Вот рассказ “Отто Браун” — про немца, который мечтает поймать сбежавшего из тюрьмы коммуниста и получить вознаграждение.
“Рано утром господин Окс пошел в городской сад.
Там было пусто. Только на одной скамейке сидел человек в черном пальто.
Господин Окс сел рядом с ним. Человек в черном пальто подозрительно посмотрел на господина Окса.
— Странно, — подумал господин Окс, — очень странно.
Он посидел немного, и ему стало скучно. Он достал из кармана блокнот и стал перечитывать приметы Отто Брауна. Он знал их наизусть:
нос обыкновенный,
глаза серые,
волосы темные,
лицо продолговатое,
говорит по-немецки и по-русски.
Господин Окс украдкой посмотрел на соседа. Тот разглядывал свой ботинок СЕРЫМИ глазами.
— У него ОБЫКНОВЕННЫЙ нос и ТЕМНЫЕ волосы, — подумал господин Окс, — Да уж не Отто Браун ли это?
Господин Окс обратился к незнакомцу:
— Скажите, пожалуйста, который час?
Незнакомец повернул к нему ПРОДОЛГОВАТОЕ лицо и ответил на чистом НЕМЕЦКОМ языке:
— Не знаю.
— Он говорит по-немецки, — подумал господин Окс, — Все приметы сходятся. Ясно, что это Отто Браун. Теперь надо узнать, говорит ли он по-русски.
Господин Окс знал по-русски только три слова: самовар и Максим Горький.
Но неудобно же так, ни с чего ни с того, лезть к человеку с самоваром. Господин Окс запел вполголоса:
Тра-ля-ля, самовар.
Максим Горький, тра-ля-ля.
Самовар, Максим, самовар.
Господин Окс пел и внимательно смотрел на человека в черном пальто. А тот сразу встрепенулся. Глаза у него радостно заблестели. Он улыбается. Да, он понимает по-русски. Теперь ясно: это Отто Браун”

На "Арзамасе" - фрагменты из переписки Чуковского с Романом "Соней" Гринбергом: они обсуждают Набокова, будто бы выдумавшего в мемуарах эпизод, как Чуковский в 16-м году с жутким акцентом допытывался у английского короля, любит ли тот Уайльда ("ди ооаркс оф Оалд"). Раздосадованный Чуковский пишет в дневнике: "Я вспомнил Влад. Влад. Набокова — когда он был мальчиком — балованным барчуком. Я пришел к ним — к его отцу — он жил в особняке на Б. Морской. Я, полунищий литератор, обремененный семьей, пришел по его приглашению, и как высокомерно взглянул на меня юный миллионер! И сразу заявил, что ему гораздо дороже и ближе, чем я, — Валериан Чудовский, кропавший в «Аполлоне» какие-то претенциозные статейки". Но самый блеск - история Сони-Гринберга: она прячется под ссылкой рядом с первым упоминанием его имени https://arzamas.academy/mag/255-nabokov

А также всякий раз, когда вижу упоминание американского историка Майкла Ходарковского, думаю: вот повезло человеку с именем.

Про В.Г.Зебальда я по наивности думал, что это некто типа Джойса, но про холокост; то есть автор важный, но знакомство с ним лучше отложить до каких-нибудь совсем бесконечных каникул. В прошлом году “Новое издательство” переиздало его роман “Аустерлиц”, и по ряду признаков стало понятно, что надо читать, не дожидаясь отпуска (для меня решающим стал отзыв моего товарища Миши Сметаны, которому я в плане книг верю больше, чем себе; позже выяснилось, что он же делал дизайн обложки). Про величие Зебальда в мировом масштабе (безусловный классик, по выражению Марии Степановой, “автоответчик по вопросам этики”, совесть даже не нации, а всей старой Европы) лучше напишут те, кто про Зебальда все понял раньше и не был так оскорбительно предвзят; я же ограничусь тремя соображениями. Во-первых, “Аустерлиц” — очень легкая книга, не в смысле “захватывающая”, а скорее естественная, живая, она похожа на необязательный разговор с умным человеком. Во-вторых, это удивительное высказывание о механизмах памяти — не только исторической, но самой близкой, личной, данной нам в опыте; о том, как забытые или вытесненные события странным образом подсвечивают повседневность, выстраивают незаметные для нас рифмы, отбрасывают на будущее тень — и как странно и поразительно бывает обнаружить первопричину этих спецэффектов. Я несколько раз вздрагивал от узнавания каких-то ситауаций, точнее, от узнавания того, как работает узнавание — при том, что опыт зебальдовского героя ничем не схож с моим. Как белки находят то, что спрятано под снегом? Да вот так. И наконец, это сильнейшее высказывание о том, как “нас уже не спас ум”: о неудаче европейской рациональности, попыток все измерить, исчислить и правильно организовать — крепости, построенные по всем законам фортификации, никого не способны защитить, а самым совершенным образом организованное хозяйство приводит к тому, что сотни тысяч хозяйствующих субьектов оказываются подлежащими утилизации. Да, и еще: все эти превосходные степени — “сильнейшее”, “мощнейшее”, “великое” — к Зебальду не очень применимы; сама его речь им противится, принципиально отказываясь залезать на табуретку. В недавней статье на Кольте философ Кирилл Кобрин по совсем другому поводу употребил выражение “учтивость к окружающему миру” — вот это и есть, пожалуй, важное свойство этого текста. Не будем стесняться превосходной степени — очень хороший роман.

В том же "Новом издательстве" недавно вышел сборник эссе Зебальда "Естественная история разрушения", пишут, что на русский переводится роман "Кольца Сатурна", в ожидании (или после прочтения) можно посмотретьснятый по "Кольцам" фильм английского документалиста Гранта Ги — того самого, который снимал фильм про Radiohead "Meeting People Is Easy" — "Patience (After Sebald)". И еще, никто не написал (и вряд ли напишет) про Зебальда на русском языке лучше, чем Мария Степанова https://www.kommersant.ru/doc/2265899

Тим Гейн, лидер дорогой для многих (и уже лет семь как не функционирующей) группы Stereolab, выпустил некоторое количество новой музыки под вывеской Cavern of Anti-Matter. В общем, ничего особенного, похоже на старый Stereolab (только без пения), на группу Neu! - и ещё больше на всех, кто в 2000-е ею вдохновлялись; приятно знать, что хорошие люди из прошлого по прежнему заняты делом. На самом деле, я просто хочу впервые попробовать запостить сюда аудиофайл, тем более, пара треков того заслуживают. Итак:

Ну или так (спасибо за очевидную мысль Тагиру, автору канала @weirdradio, давайте все на него за это подпишемся)

Издательство Common Place выпускает роман Карло Леви "Христос остановился в Эболи" - текст о быте и нравах итальянских крестьян 1943 года, неореализм в классическом его проявлении, по нему ещё потом Франческо Рози фильм снял. Книгу я ещё в руках не держал, но обложка, какова обложка! 2016 год, на секундочку.

Срочно в номер: 17 марта в "Гараже" открывается ретроспектива Виктора Пивоварова, судя по описанию — довольно всеобъемлющая. К этой же дате переиздается книга Пивоварова "Влюбленный агент", она прекрасна (странно, что не переиздают еще и "Серую тетрадь", которая не хуже, считайте это официальным запросом в соответствующие издательские организации) https://garagemca.org/ru/event/viktor-pivovarov-the-snail-s-trail

Ворона для привлечения внимания

Анна Наринская в своем фб впервые публикует неизвестный текст Григория Дашевского (сегодня его день рождения) — разбор стихотворения Бродского "Дидона и Эней". Мне сейчас убегать по делу срочно, а вы почитайте https://www.facebook.com/anna.narinskaya/posts/1227020737312047

День Коммерсант-Уикенда в этом чате: Михаил Трофименков пишет в свежем номере про "Реку", незаконченный шедевр Балабанова - и про то, как режиссёр, которого полжизни обвиняли в человеконенавистничестве, нашёл своих среди самых униженных, забытых и отвергнутых: "Этот "фашист" оказался единственным русским режиссером, который оказался способен пережить трагедию, казалось бы, максимально "чужого" народа. "Река" — самый антиколониалистский фильм, какой только можно представить. Никакой этнографии, никакой претензии на роль "старшего брата", никакого снисхождения к героям только потому, что они — "малый народ". Балабанов встал рядом со своими прокаженными. Голый режиссер рядом с голыми людьми на голой земле" https://kommersant.ru/doc/2918457

Анна Наринская про новую книгу, посвящённую "Черному квадрату"; главное достоинство - она написана без расчета (и даже оглядки) на читателя, который при виде "Квадрата" по прежнему испуганно машет руками и требует доказать, что это искусство: "До обидного редкий сегодня способ изложения мыслей, особенно в разговоре о "Черном квадрате", уже сто лет провоцирующем в тех, кто с ним соприкасается, не только философские прорывы, но и всполохи небывалого идиотизма. (Стоит вспомнить чуть ли не хоровое исполнение хрестоматийной фразы "я тоже так могу" посетителями выставки "Москва--Париж" 1980 года, где "Квадрат" впервые был показан после огромного перерыва.)" https://kommersant.ru/doc/2919157

И Анна Толстова о том, почему Босх превратился в поп-идола (здесь же список юбилейных выставок, проходящих по всей Европе) https://kommersant.ru/doc/2910934

Саймон Себаг Монтефиоре, автор книжки про молодого Сталина, выпустил увесистый том "Романовы" — историю царской династии, пересказанную, судя по отзывам, как если бы это была "Игра престолов": жестокость, секс, властолюбие, интриги, фаворитизм и массовые казни — so very Russian, you might think, невежливо замечает рецензент The Guardian. Подозреваю, что сюжеты книги у нас никого не шокируют; впрочем, у Монтефиоре есть еще пара занятных мыслей относительно природы русского авторитаризма: например, о том, что жестокость правителя во многом модерируется реакцией подданных: они начинают бунтовать, как только правитель оказывается недостаточно жесток; или о том, что власть здесь добивается особых успехов, как только ей удается делегировать кому-нибудь часть полномочий — и у трона появляется Меньшиков, Потемкин, Сперанский, неважно кто (впрочем, все это печально заканчивается для тех, кому полномочия делегировали). Хотелось бы, конечно, развинтить с точки зрения этой логики путинскую эпоху — но боюсь, в процессе выяснения, кто кому и что в последние 15 лет был способен делегировать, сам Монтефиоре ногу сломит https://www.theguardian.com/books/2016/jan/25/the-romanovs-1613-1918-simon-sebag-montefiore-review