Друзья, настал этот час. Канал вновь переименован. Новая политика — ноль репостов, минимум (само)рекламы. Новости молока теперь эксклюзивно в moloko plus. А тут будут заметки и зарисовки обо всем, что мне интересно.

Это Паша Никулин, stay tuned.

Как связаны наркотики, баллистические ракеты и повар на пособии по безработице?

Я бы не поверил в эту историю, если бы прочел ее не у Егора Сенникова, а где-то в другом месте. В прошлом году Егор написал пост о документалке про датчанина Ульриха Ларсена, который в конце нулевых внедрялся в датское отделение «Корейской ассоциации дружбы». Эта организация формально занималась культурным обменом с КНДР.

Ульрих раньше работал поваром, но из-за больной поджелудочной ушел с работы и стал жить на пособие. В какой-то момент ему стало скучно, и он, вдохновленный фильмом «Красная капелла» Мадса Брюгера, решил разоблачить северокорейский тоталитаризм.

Ульрих активно трудился в организации и документировал все встречи и поездки в КНДР под видом создания пропагандистских роликов.

Он быстро выяснил, что «организация дружбы» — ширма для поиска инвесторов и обхода санкций. А ее лидер — испанец Алехандро Као де Бенос, хоть и потешный, но довольно могущественный представитель КНДР в Европе.

Благодаря Алехандро Ульрих вышел на северокорейских поставщиков оружия, и решил обратиться к Мадсу Брюггеру за советом — как дальше снимать фильм.

Вместе с Брюггером они ввели еще одного персонажа — бывшего бойца французского Иностранного легиона и наркодилера «мистера Джеймса». Тот сыграл роль циничного бизнесмена, готового вложить в покупку северокорейского оружия и производство метамфетамина 50 миллионов долларов.

Воодушевленные северокорейские дипломаты вручают Ульриху и Джеймсу прайс-лист на оружие и везут их в Уганду. Там, на одном из островов на озере Виктория, они предлагают построить гостиницу с подземным комплексом — для производства и хранения оружия и наркотиков.

Для конспирации Као де Бенос предлагает им назвать первое «древесиной», а второе — «морепродуктами».

Все это время Ульрих продолжает снимать — и корейцы, и угандийцы, и мутный иорданский бизнесмен, который появляется в сюжете для реализации сложной нефтетрейдинговой схемы, — все время в кадре. Они не против, они думают, что ролики делаются для Пхеньяна или европейских фанатов чучхе.

На финальном этапе сделки Ульрих и Джеймс исчезают. Все стороны схемы остаются без денег и подземных заводов, а Брюггер садится монтировать новый документальный фильм о тоталитарном режиме.

А для меня картина «Крот» стала неожиданным аргументом в пользу пособий по безработице. Что будет делать человек, лишившийся заработка и получающий дотации? Разоблачать планы северокорейской диктатуры по строительству секретного завода по производству наркотиков и оружия в Уганде, конечно же.

Что-то случилось с СССР

Технически я, конечно, родился в СССР, но вряд ли что-то вспомню. Первые воспоминания приходятся скорее на 90-е: смерть деда и прабабки, танки в Москве в 1993 году.

Входная дверь моего подъезда не запиралась, и из нее торчали оборванные провода электрического замка. Кинотеатр у дома превратился в рейв-клуб, а после и вовсе был какое-то время заброшен. На память об эпохе рейвов мне достались воспоминания о лестничных клетках, усыпанных шприцами, и нескольких мертвых чуваков, поймавших передоз у мусоропровода.

На детских площадках не было ни одной новой горки, качели были сломаны, домики гнили.

Тусовка на таких домиках была настоящим экстримом — можно было упасть, разворотить ногу о дерево или напороться на гвоздь.

Беседки в детском саду пахли мочой, а иногда там, чуть левее кучи пивных банок, можно было встретить свежие ароматные кучи человеческого говна.

Спортплощадки приходили в запустение, на одной из них еще играли в футбол взрослые мужики, оглашая матом соседние дворы, но резинового покрытия уже не было, а забор то там, то тут отходил. Другую площадку превратили в парковку и заставили гаражами-ракушками. По гаражам было принято прыгать, что тоже было довольно травмоопасно.

Вырытые из-под земли трубы отопления закопали только к моим тридцати. Брошенная «Таврия» у помойки гнила, кажется, пару лет.

До меня не сразу дошло, что такой пейзаж был не дан мне кем-то свыше, а стал следствием... ну, наверное следствием коллапса экономики, ведь обычно домофоны чинят, детские площадки обновляют, а ворота с футбольного поля не утаскивают на металлом.

В телевизоре при этом показывали кино про благополучную
Америку и не менее благополучный СССР. Меня, разумеется, фрустрировало и то, что у меня нет бейсбольной команды в школе и то, что пионерию по какой-то причине отменили.

Короче, все детство меня не покидало ощущением что в моей жизнь что-то не произошло или произошло что-то не то. Будто бы взорвалась бомба, которая не тронула людей и уничтожила критическую для ребенка инфраструктуру. Оставалось выяснить — куда мне двигаться дальше. Вперед в Америку или назад в Советский Союз.

Других вариантов я придумать не мог, поймите правильно, я был всего лишь ребенком.

Салазар

Каким мы себе представляем стереотипного диктатора? В голове привычно возникает образ волевого военного или ушлого партийного функционера, часто оратора, иногда — садиста. Автократ — обычно любитель дворцов и репрессий. Он любит себя и застраивает всю страну памятниками себе.

Диктатор в квадрате оставляет после себя перепаханное коллективное сознание и травмированные поколения. Диктатор в кубе — династию.

Антониу ди Оливейра Салазар — полная противоположность такого образа. Университетский профессор экономики, аскетичный интеллектуал. Салазар не носил мундира, не гремел речами, а предпочитал тишину кабинета. Он даже сам поверил, что его роль у руля государства — временна, и писал в свой университет каждый год письмо с просьбой освободить его от преподавания и продлить отпуск, в ходе которого он продолжит управлять Португалией и оберегать её от «революционного безумия».

Этот абзац обычно пишут в конце, но меня он настолько завораживает, что я не удержусь и расскажу соль шутки в начале — в конце 60‑х прикованный к постели после инсульта Салазар так и не узнал, что его отстранили от власти.

Диктатор восстанавливался в своей резиденции и листал любимую газету. Министры докладывали о государственных делах, их доклады соответствовали газетным публикациям. На самом деле диктатора уже отстранили, а газету печатали для него в единственном экземпляре.

Салазар умер, так и не узнав, что потерял власть.

Кем же он был, что удостоился чести прожить последние годы в делулу-мире, заботливо созданном для него верными соратниками? Как ни крути, всё-таки спасителем Португалии. По крайней мере, с точки зрения консерваторов.

Дело в том, что Португалия в XX век вошла отсталой аграрной периферией. А ещё в самом начале столетия террористы убили короля. После монархии начался период Первой республики. Это была пародия на демократию: четыре десятка правительств, почти две сотни восстаний и забастовок. Добавим ещё и не очень понятное обывателям участие в Первой мировой на стороне Антанты, выкосившее кучу мужчин. Короче, когда весной 1926 года военные совершили очередной переворот, никто не сопротивлялся.

Чтобы наладить экономику, путчисты обратились к профессору Салазару. Салазар согласился и потребовал неограниченные полномочия. За 36 лет создал «Новое государство» (Estado Novo) — корпоративную диктатуру. Она чем-то напоминала фашизм: была и тайная полиция, и концлагерь в Кабо-Верде, и три кита государства — Бог, Родина, Семья.

Несмотря на стилистическую близость с Гитлером и Муссолини, во Второй мировой Португалия сохраняла нейтралитет, торгуя вольфрамом с обеими сторонами конфликта. После войны режим фальсифицировал выборы и убил оппозиционного генерала Делгаду, чтобы профессор Салазар мог и дальше спасать Португалию.

Официально Португалия умудрилась не скатиться в дремучий расизм: жителей индийского Гоа и африканских Мозамбика и Анголы объявили португальцами, видимо полагая, что это остановит распад империи. Не вышло. Последовали 13-летние кровавые войны в Африке.

Их завершения Салазар не застал. Упал с шезлонга, перенес инсульт и умер в неведении, читая газету в единственном экземпляре. Португальцы же до сих пор шутят, что много лет прожили в диктатуре, которую никто не заметил.

Это, думаю, было всё же не совсем так. Были и репрессии, и пытки, и бессмысленные кровавые войны. Такое не заметить сложно. Да и до демократии было далеко. Ни о какой политической конкуренции речи, конечно же, не шло. Но тем не менее Антониу ди Оливейра Салазар считается многими соотечественниками великим португальцем.

Я же порой себе представляю, как сложилась бы судьба Португалии, если бы Салазар, ежедневно читающий фейк-ньюс, остался бы каким-то волшебным образом у руля государства и продолжил руководить страной, опираясь на выдуманные новости.

Бирюлево-13

В 2013 году я работал в «Русской планете» и специализировался там преимущественно на ультраправых. Ультраправые попадали в новости по нескольким причинам: когда кого-то убивали, когда (редко) убивали их, когда (нередко) против них фабриковали уголовные дела и когда они проводили «Русские марши».

Кроме маршей были еще стихийные сходы. Обычно когда кого-то неславянской внешности обвиняли в нападении на кого-то славянской. Чем мрачнее был повод, например убийство или изнасилование, тем массовее был сход. Жители района собирались у какой-нибудь управы или просто у станции метро и требовали ужесточения миграционного законодательства. Жертва при это могла быть не из Москвы и даже не из России, а подозреваемый наоборот — москвичом с регистрацией. Это было не особо важно. Легализм был скорее поводом поговорить о старой доброй ксенофобии, которую власти всех уровней давно пустили на самотек. Время от времени подобная халатность оборачивалась взрывами бессмысленного и беспощадного насилия.

Так было и с Бирюлево.

Поводом для народного схода стало убийство, произошедшее 10 октября 2013 года. Жертва — местный житель Егор Щербаков. Убийца — приезжий из Азербайджана Орхан Зейналов. Преступление, волнение в соцсетях, сход. Но что-то пошло не так.

Во время выступления политиков-националистов раздался не очень громкий, но отчетливый взрыв — оказалось, что часть молодежи решила не слушать организаторов «Русских маршей», а действовать.

Кто-то поджег палатку с прессой у входа в ТЦ, кто-то взорвал петарду. Мимо торговых рядов начали бегать перепуганные продавцы и местные жители. На нацистов последние похожи не были, да и действовали не очень организованно.

ТЦ стремительно заволокло дымом. По почти опустевшему зданию носились в панике редкие посетили. На меня, писавшего репортаж, из клубов дыма вылетела женщина с коляской. Оказалось, что кто-то то ли запер главный выход, то ли что-то снова поджег, так что выйти было проблематично. Я тогда подумал: «Неужели меня ждёт ужасная смерть от отравления угарным газом?», но, запретив себе паниковать и взяв в охапку женщину и коляску, стал методично ломиться во все двери. На третьей повезло и мы оказались на улице.

Район к тому моменту был охвачен беспорядками: на улицах строился ОМОН, по дворам носились подростки, заряженные адреналином и тестостероном. Бабки и скуфеющие мужички шли собачиться с полицией. Полицейские же были растеряны. Они ждали футбольных фанатов и скинхедов, а столкнулись с бухгалтерами, продавщицами, медсестрами, автослесарями и экспедиторами, не считая, конечно, ветеранов ВОВ и труда.

Локализовать толпу не получалось. Где-то перевернули машину, неподалеку открыли полицейский автобус и выпустили задержанных. А к ночи протестующие разгромили овощебазу — одна местная парикмахерша рассказала мне, что именно оттуда по ночами «вылезают эти». Верилось слабо.

Закончились беспорядки только к 4 утра. Район после этого еще пару недель патрулировали местные мужички. К концу, правда, патрулирование все больше стало походить на коллективное распитие пива.

Конечно же, возбудили уголовное дело и посадили случайных или почти случайных людей. Виновными за беспорядки назначили паренька-татарина и гопника с букетом судимостей за отжатые телефоны. Организаторов среди националистов пытались найти, но так и не смогли.

Сейлор-насилие

Итак, история про сукебан. Очень кратко, потому что полная версия будет в новом moloko plus.

Япония. 70‑е. Излёт «японского экономического чуда». Школьницы из бедных районов начинают объединяться в банды. Их называют сукебан («девушки‑боссы»). Девочки грабят магазины, дерутся с другими группировками и торчат. К началу 80‑х доля девушек среди несовершеннолетних преступников резко подскакивает почти до 20 процентов. Крупнейшая группировка — Женский преступный союз Канто — насчитывает 20 тысяч участниц. Всего-навсего в пять раз меньше, чем якудза.

Сукебан было легко опознать: они носили удлинённые школьные юбки, в полах которых прятали ножи и цепи, укороченные матроски, открывающие живот, а на подкладках пиджаков вышивали антиавторитарные послания иероглифами кандзи. В драках использовали бамбуковые мечи, украденные из спортзала.
Красили волосы в рыжий, тонко выщипывали брови. Другие отличительные черты агрессивных малолеток — разноцветные носки и подвернутые рукава школьных пиджаков. Всё это полиция, которая считала, что «развращённость начинается с одежды», полагала «предзнаменованием морального падения» школьницы. Ещё чуть-чуть — и она попадёт в банду с жёсткой иерархией, где за проступки применяются наказания вроде прижигания половых органов сигаретами.

Рост преступности, конечно, можно объяснить чисто социальными проблемами. Экономический спад после нефтяного кризиса 1973 года усилил расслоение в японском обществе. У выходцев из рабочего класса попросту не было шансов выбиться в люди. Образовательная система закрывала доступ в престижные колледжи детям из бедных семей — лишь 10 процентов учеников «низкоуровневых» школ попадали в колледж. Кроме того, до конца 1980‑х в Японии действовала система ненко («чем старше работник, тем выше зарплата»), которая почти не распространялась на женщин, помимо работы занимавшихся также неоплачиваемым бытовым трудом. On top of that — патриархальные нормы, которые требовали от женщин быть «хорошими жёнами и мудрыми матерями». Приложите это давление на предрасположенную к девиантному поведению школьницу — и всё, девочка созрела. Теперь она готова покрасить волосы, обрезать матроску и раскромсать кому-нибудь лицо опасной бритвой.

Образ сексуальных преступниц повлиял на массовую культуру. Манга, аниме, pinky violence в кинематографе и, конечно, Гого Юбари с моргенштерном из тарантиновского «Убить Билла». Сукебан часто изображались как мстительницы, использующие сексуальность как оружие.

Несмотря на то, что эти образы создавались мужчинами, которые, видимо, подсознательно воплощали в вооружённых проблемных малышках свои не самые пристойные фантазии, сукебан стали символом girl power. Враги патриархата в матросках и с голым пупком — гремучая смесь влажных пацанских фантазий с девичьими мечтами об эмансипации.
Запутавшиеся подростки без перспектив в современном мире стали символами женской силы.

Но это образ, миф, а реальность была сложнее. Большинство сукебан были из бедных районов и бунтовали не только против гендерных норм, но и против отсутствия возможностей — налицо классовый характер феномена. С другой стороны, мифотворчество игнорирует те стороны девичьего криминала, которые сложно романтизировать: употребление (и, наверняка, распространение) наркотиков, вовлечение одними сукебан других в проституцию.

Но это можно понять. Ведь если факты противоречат истории, то тем хуже для фактов.

Пока вы голосуете, пора ввести новую рубрику: Capitalism is bad. В ней я буду коротко рассказывать про странные приколы современного общества посткапитализма. Сегодня — о моде.

Капитализм в огне

Если кто не слышал, в ЕС решили запретить сжигать одежду. Сначала я подумал, что речь про какие-то частные костры и камины, ну мало ли — сжигают немецкие бюргеры у себя на заднем дворе кроссовки Adidas. Оказалось, что нет.

С лета крупные компании больше не смогут уничтожать нераспроданные товары «из соображений удобства». Это сделано для борьбы с перепроизводством и сокращения текстильных отходов, которые составляют миллионы тонн ежегодно.

Если что, сжигание одежды — это очень вредно и очень плохо. Большинство современных шмоток содержат какой-нибудь полиэстер, нейлон или акрил. Этим крайне нежелательно дышать, и токсичный дым от фэшона буквально участвует в создании парникового эффекта.

Зачем тогда компании это делают? Ведь товары можно продавать на распродажах или просто раздать бедным? Разгадка проста — никто не хочет покупать люксовые бренды, если их через год выкинут на распродажу.

Короче говоря, представители индустрии боятся продавать остатки коллекций с огромными скидками, ведь тогда их товары станут слишком доступными. А это девальвирует ту или иную шмотку в глазах богатых клиентов, которые платят за уникальность.

Так что до недавнего времени было выгодно небо коптить.

Буквально.

РАДИОСЛУШАНИЕ КОМАТОЗНОСТЬ ОСАДКИ

Примерно 60 лет назад, во время холодной войны, радиолюбители со всего мира начали натыкаться на радиочастотах на странные сообщения. Жужжания, дребезжания, женские голоса, диктующие цифры. Иногда на музыку, иногда на натовский фонетический алфавит — что-то в духе Yankee Hotel Foxtrot.

Эфиры записывали и каталогизировали. В 1997 году некий Акин Фернандес выпустил The Conet Project — четыре диска голосов из ниоткуда. Чешские цифры, немецкие цифры, английские цифры. До сих пор точно неизвестно, что это было. Основная гипотеза — шифровки для агентов натовских и советских разведок.

Архив стал культовым именно тогда, когда эпоха биполярного мира, железного занавеса и постоянной угрозы ядерной войны, породившая эти станции, официально закончилась. Но мы не заметили «конца истории» Фукуямы, потому что вместо неолиберальной утопии получили хроническую вялотекущую катастрофу.

Моей любимой стала станция Lincolnshire Poacher («Линкольнширский браконьер»), которая использовала в качестве позывного сигнала отрывок одноимённой английской народной песни. Считается, что она использовалась MI6 и вещала с Кипра. Передача состояла из синтезированного женского голоса, читавшего группы из пяти цифр (например, «3-9-7-1-5»), при этом последнее число в группе произносилось с более высокой интонацией. Вероятно, станция использовалась для передачи агентам под прикрытием, работавшим в других странах, кодированных сообщений, которые расшифровывались с использованием шифра Вернама — стойкой криптографической системы, основанной на одноразовых блокнотах.

Уникальной особенностью шифра является возможность подмены исходного текста: шпион, который добывал военные секреты, при обыске мог сказать, что занимался промышленным шпионажем (за что наказание было бы мягче), и предъявить ключи шифрования, заготовленные заранее.

Особняком стоит станция УВБ‑76, «Жужжалка». Её построили в конце 1970‑х, когда все боялись Третьей мировой, которая обязательно будет ядерной. С тех пор станция вроде бы даже несколько раз переезжала, но продолжала радовать радиолюбителей словами типа «пупсоскот», «таймобобр» и «рысканье».

Её точное назначение опять же неясно. Возможно, это часть системы гарантированного взаимного уничтожения — той самой «мёртвой руки», которая запустит в сторону предполагаемого противника все боеголовки. А может быть, это просто красивая городская легенда.

В любом случае я пока что не разобрался, что меня беспокоит больше: когда она говорит слова типа «бутылконос» — или когда замолкает.

Пока вы голосуете, я представлю вам еще одну рубрику — хроники надзорного каптализма. В ней будут новости и мысли про алгоритмы, социальные медиа, нейронки и прочий технофеодализм. Погнали!

The meeting has been recorded

Мы вроде бы давно привыкли, что интернет таит в себе опасности. То инцелы устроят буллинг, то данные сольют, то какой-нибудь хакер в капюшоне заблокирует порнобаннером рабочий стол или служба безопасности Сбербанка позвонит. На худой конец, вам придет из Нигерии письмо о смерти вашего дальнего родственника. Но эта история выносит страхи на новый уровень. Одну семью в США разорила нейросеть.

Чувак недавно написал пронзительный текст на Reddit о том, как потерял бизнес, который строил пятнадцать лет. Он аккуратно сохранял все важные документы в Google Drive. Там же считал налоги и вёл клиентскую базу. В общем, верил, что цифровой мир — это всерьёз и надолго, а детище Сергея Брина и Ларри Пейджа — надёжный инструмент для солидных предпринимателей.

Всё шло хорошо, пока его сын не решил показать свой пенис нейросети Gemini Live, подрочив перед камерой планшета. И теперь все семейные аккаунты Google оказались заблокированы.

Несмотря на то, что на планшете стояли родительские ограничения, чтобы малой не посмотрел ненароком порнхаб, дрочка перед фронталкой в чёрный список не попала. Корпорация не оценила поступок пацана и объявила, что во имя защиты детей блокнула все документы, сохранённые в Google Drive.

Финансовый год компании заканчивается в мае. Бате через три месяца платить ипотеку. Google молчит. Занавес.

Вроде и понятно, что интернет давно перестал быть местом, где царит свобода, и стал местом, где существуют тонны ограничений и правил. Но всё же забавно, что правила пишут люди, которые никогда не думали, что 14-летний идиот может мастурбировать перед камерой семейного планшета.

Не реклама, скорее анонс!

В конце апреля поговорим о надзорном капитализме!

Вместе подумаем о том, как пространство свободы превратилось в место, где всех можно отследить, а затем монетизировать.

Обсудим концепцию надзорного капитализма Шошанны Зубофф, посмотрим, как работают современные платформы — от рекомендательных алгоритмов до систем социального рейтинга. И попробуем понять, что общего у дисциплинарного общества Фуко, общества контроля Делёза и сегодняшнего общества цифрового.

Когда: 24 апреля, 19:30

Цена: 500 рублей

Формат: онлайн (ссылка на трансляцию придет за час до начала события)

Ссылка для регистрации: https://moloko-plus.timepad.ru/event/3912724/

Вышка

На фоне новостей о блокировке телеграма, про которые мы узнаём из телеграма, и новостей о запрете интернета, которые мы (пока) можем прочесть в интернете, появились новости о желании россиян переехать на ПМЖ в Беларусь. Аргументы следующие: из страны не уехали западные бренды, там бодро пашут YouTube и TikTok, жильё приятнее и доступнее, чем ПИКовская конура, много вкусной дешёвой еды и качественных локальных брендов.

Я бы ещё добавил, что в Беларуси живут замечательные люди — всё-таки при планировании переезда стоит думать и об этом. А ещё, пожалуй, стоит иметь в виду, что это единственная европейская страна, в которой по сей день существует смертная казнь. Приговорённых к высшей мере наказания в Беларуси расстреливают. А благодаря одному конкретному человеку мы знаем практически пошагово, как это происходит.

Где-то в конце нулевых или начале десятых мне в руки попался выпуск журнала «Русский репортёр» с историей Олега Леонидовича Алкаева. В советские годы Алкаев работал в тюремной системе Казахстана, а после развала СССР переехал в Беларусь. Там он продолжил службу, стал начальником СИЗО и в итоге вошёл в историю как человек, который руководил специальной группой по приведению в исполнение смертных приговоров. Через его руки прошли более сотни приговорённых к расстрелу.

В какой-то момент Алкаев заметил, что за пистолет для исполнения смертных приговоров (расстреливают обычно в упор, поэтому у оружия вроде как не было прицельной планки и мушки) в специальном журнале расписываются посторонние. Он сопоставил эти даты с исчезновениями людей в Беларуси и решил, что раскрыл секретные казни.

Дело в том, что в 1999 году Алкаев по указанию тогдашнего министра внутренних дел знакомил командира СОБРа Дмитрия Павличенко с процедурой смертной казни, а также дважды выдавал ему тот самый пистолет. Он предположил, что власти республики без суда казнили оппозиционных политиков.

Осознав, что в Минске никто не собирается расследовать дело, начальник СИЗО опубликовал историю в оппозиционной прессе и покинул страну. Некоторое время жил в Москве, затем уехал в Германию, где получил политическое убежище. Позднее стал давать интервью и написал книгу о работе расстрельной команды.

Алкаев не скрывал циничной правды о своей работе. Убийства стали для команды рутиной: «Сделали работу, разошлись. Завтра уже сидят по кабинетам с выбритыми лицами, в галстуках».

Сначала расстреливали в лесу. Процесс был окружен жёсткой конспирацией. Охране давали указание убить всех конвоируемых к месту казни в случае нападения на спецтранспорт. Потом — секретный спот в лесу, заранее вырытая яма, последняя сигарета и выстрел в затылок в упор. Иногда приходилось стрелять дважды — чтобы казнимый не мучился.

«Я учитывал состояние сотрудников, погоду, футбольный матч, у кого-то день рождения, свадьба», — рассказывал Алкаев. Однажды по просьбе из МВД приговор нужно было исполнить до Нового года. «Перед праздниками, конечно, не хотелось… Но тут личная просьба, министру же не откажешь. И вот 30-го числа мне пришлось исполнять приговор и попутно ещё пятерых расстрелять. Чтобы потом не возиться», — вспоминал он в одном из интервью.

По словам Алкаева, главным наказанием для заключённых был не расстрел, а ожидание смерти. Приговорённых держали в высочайшем нервном напряжении, и в отчаянии те шли на всё. Кто-то выкалывал себе глаза, считая, что слепого не расстреляют, кто-то пытался заразить себя ВИЧ-инфекцией. Двое повесились на одной верёвке: один приговорённый повесился, другой снял его, положил на кровать, укрыл и залез в петлю сам.

Позже расстрелы перенесли в помещение. Приговорённого, которому зачитали отказ в помиловании, уводили в соседнюю комнату — он не успевал осознать, что сейчас его расстреляют.

Алкаев не раз подчёркивал, что все смертники «проходили» через президента Беларуси Александра Лукашенко. Тот лично принимал одно из двух решений: либо помиловать, либо отказать. Принимает и по сей день — заговор, который, как считал Алкаев, он раскрыл, особо не повлиял на белорусскую политику.

В 2021 году в сети появился фрагмент разговора тогдашнего председателя КГБ Вадима Зайцева (от 11 апреля 2012 года), где речь шла об организации убийства Алкаева. В принципе, это можно расценить как косвенное подтверждение его слов.

Убийства не произошло. Олег Алкаев умер естественной смертью 20 сентября 2022 года в Берлине. Ему было 69 лет.

На склоне жизни он стал убеждённым противником смертной казни — и при этом утверждал, что прошлое его не мучает. До конца своих дней он обходился без таблеток и отлично спал по ночам.

Это конец

Временами то или иное издание сообщает нам, что какой-нибудь Илон Маск, Марк Цукерберг или Джефф Безос построили очередной бункер на случай ядерной войны, новой волны эпидемии ковида, восстания машин, падения метеорита или всего вместе, помноженного на гражданскую войну.

Короче, на случай апокалипсиса. Мир горит. Привычные общественные отношения ликвидированы, поля разорены, а зомби доедают инопланетян. Богатый и лощёный миллиардер, который ещё вчера покупал Твиттер и летал в космос, теперь сидит в частном бункере где-то под Новой Зеландией. У него есть еда, система очистки воздуха, конечно же вооружённая охрана. Но есть и одна проблема: когда внешний мир рухнул, ценность денег упала ниже туалетной бумаги. Последней хотя бы можно подтереться. Так что его собственные телохранители могут посмотреть друг на друга и решить, что сверхбогатый аутист в чёрной водолазке с мимикой рептилоида им не нужен, потому что тратит воду, воздух и консервы.

Это главный кошмар элиты — капитализм позволит построить бункер, но в бункер не получится взять капитализм.

Миллиардеры уже много лет пытаются придумать способ остаться главными даже после того, как закончится привычный мир с Теслами, частными островами, вертолётами и банковскими счетами. Ничего окончательного пока не придумали, но вариантов много.

Во-первых, заложники. У охранников тоже есть семьи, которым можно отрубить кислород. Эффективно — но для хладнокровного убийства нужно иметь яички и, желательно, соответствующий опыт в прошлом.

Во-вторых, сложные системы кодов. Ни один охранник не знает всех паролей от еды и воды. Чтобы открыть склады с оружием или запасами пищи, нужно как минимум три человека из разных смен и сам миллиардер. Но что помешает охране договориться и превратить бывшего богача в раба?

В-третьих, старая добрая система «мёртвой руки». При смерти главного босса вырубается бункер. Но не очень понятно, что делать с тем, что хозяин бункера смертен и, как говорили классики, внезапно смертен. Он может скончаться от инфаркта или просто проломить голову в узких коридорах.

Можно, конечно, индоктринировать охрану заранее и превратить бункер в мини-государство или секту. Тогда очкарик в поношенной футболке станет маленьким диктатором под землёй.

Как бы то ни было, выходит, что миллиардер построил идеальную тюрьму для себя. Богатый невротик просто не может представить другой социальной системы и пытается создать иерархию, разделение на классы, но без полиции и биржи он, скорее всего, падёт жертвой чистого насилия. Охрана рано или поздно осознает, у кого настоящая власть.

В общем, самый богатый человек в мире после апокалипсиса — это просто очень привилегированный узник.

Операция «Чистые руки»

Надзорный капитализм не дремлет. Гении из X5 Group официально делегировали функцию поддержания гигиены алгоритму. Теперь за тем, моют ли руки работники на фабрике готовой еды, следит не уставший дядька с блокнотом, а робот. Буквально.

Камеры висят прямо над раковинами. Компьютерное зрение опознаёт каждого по цифровому шеврону. Кто моет руки недостаточно рьяно, получает предупреждение — всё как у Чуковского. Система копит аналитику нарушений, чтобы потом показать начальству красивую диаграмму позора очередного грязнули.

Пока это пилот в Долгопрудном. Но обещают масштабировать. Ждём внедрения в ПИКовские новостройки.

Школа 90-х

Я пошел в школу в 1994 году. В Москве совсем недавно расколошматили из танков парламент, вот-вот должна была начаться война в Чечне. Наша семья приходила в себя после внутреннего кризиса: только умер дед, за ним — прабабка; закрыли завод, где работал отец, и он начал пить и перебиваться случайными заработками.

Не помню, точно ли это был 1994-й, но примерно в это же время отцу проломили голову милиционеры — за то, что он не поделился с ними выручкой книжного развала, на котором работал продавцом. Короче, к моей начальной школе он стал сложным и поломанным человеком с проблемами и срывался на мать. Я интуитивно чувствовал эти проблемы, поэтому подписывал тетради девичьей фамилией матери.

Мама же, полагая, что в жизни у меня должно быть всё самое лучшее, отдала меня в школу, где работала сама, причём на год раньше, чтобы я попал к сильной учительнице. То ли из-за разницы в возрасте, то ли из-за большого расстояния до школы я особо не сблизился с одноклассниками.

Учебники, по которым мы занимались, ещё не успели переиздать, поэтому мы читали математические задачи на мёртвом языке — про каких-то пионеров, юннатов и прочий силос с тракторными станциями. Дома я листал атласы по географии СССР, пытаясь понять, почему мы теперь живём с литовцами и молдаванами в разных странах, если на рисунках все улыбались и держались за руки.

Школьное здание в Академическом районе было типовым и не знало ремонта много лет. Забор в некоторых местах отсутствовал, детская площадка догнивала, на заднем дворе разрушалось бывшее здание теплицы.

Мебель была старой, стены облезали, лампы работали не все. Книги в библиотеках были рваными и потрёпанными. Подвалы (они же бомбоубежища) стояли полузаброшенными, по углам в них ютились бюсты Ленина — и почему-то один бюст Александра Блока.

Было ощущение, что всё это должны вот-вот поменять, но этого почему-то не происходило. Так что мы медленно наблюдали за тем, как здание затухает.

Отдельно хочется рассказать про туалеты: кабинки без перегородок и дверей, стульчаки без сидений. Туалетной бумаги не было; иногда её заменяли аккуратно нарезанные газетные страницы. Были, конечно, отдельные кабинки для учителей — так мы познали глубинный смысл слова «иерархия».

Срать в этих туалетах было нельзя: у них не работал слив, поэтому запах говна немедленно разносился по коридору. Несколько раз учительницы читали нам лекции о том, чтобы мы не оставляли одинокие кучи. Нам было смешно.

На четвёртом этаже школы располагался компьютерный класс. Там стояли древние советские машины, объединённые в сеть, на которых мы учились программировать на бейсике. По документам эти компьютеры были самым ценным в школе, и их держали за металлической дверью, оснащённой сигнализацией. Один раз в школу даже приезжала милиция из-за того, что кто-то в неё сильно стучался.

Как по мне, самым ценным был скорее кабинет технологии — с токарным, деревообрабатывающим и фрезерным станками. На них нас учили работать, кажется, в седьмом классе.

Школу пару раз грабили. Один раз вынесли охолощённые винтовки из музея Второй гвардейской армии, второй раз — реактивы из кабинета химии. Древние компы и станки не тронули.

Начиная со средней школы учителям было сложно поддерживать собственный авторитет. Они зарабатывали куда меньше, чем родители многих детей, и часто слышали от школьников, что должны их учить только одному — считать деньги. Порой у учителей случались истерики: в слезах они орали, что за копейки учат неблагодарных нас и не могут себе купить новую одежду. Мы молча слушали и пытались понять, в чём наша вина. Мы были всего лишь детьми.

В школу часто приходили ветераны Великой Отечественной войны и рассказывали нам увлекательные фронтовые истории. О том, что бывают другие ветераны, я узнал значительно позже.

Со второго-третьего класса в школе стали появляться беженцы — армяне и азербайджанцы, чеченцы, абхазы. Где-то там шла война, точнее войны, но мы особо не понимали, где.

Школа 90-х (продолжение)

Моя школа находилась далеко от дома, я тратил от 15 минут до часа на дорогу, поэтому после уроков успевал только к вечерним мультикам. Перед ними обычно шли новости, и я, заворожённый, смотрел на осаду Сараева. То, что Сараево, как и Белград, находится не в России, я, конечно, не очень понимал.

К моему первому классу дома уже была приставка «Денди» и старый видеомагнитофон. В школе мы менялись картриджами и кассетами. Я помню, что мы очень любили фильмы с Джеки Чаном, Ван Даммом, франшизу «Мортал Комбат» и всякие мультики типа «Тома и Джерри». Больше всего меня занимало то, что ни один мультфильм невозможно было посмотреть от начала до конца. Даже на видеокассетах серии выходили вперемешку, так что в сюжетах было много места для додумывания. Возможно, это сделало наше поколение очень восприимчивым к современной политике: повестка может повернуться на 180 градусов, внезапно появятся новые персонажи — а мы и не заметим.

Ближе к нулевым телик начал ловить MTV: его показывали утром перед эфиром телеканала «Культура». Так я узнал о существовании Бивиса и Баттхеда. Самые крутые одноклассники копировали их на каждом уроке.

В начальной школе мы все были дружны, но ближе к пубертату класс распался на группы. Они формировались по признаку района и дохода. Я, живущий на отшибе, никак не попадал в тусовки. Кроме того, мой телевизор почему-то ловил меньше каналов, так что обсудить с приятелями самые крутые боевики я особо не мог.

Росли мы преимущественно на американских фильмах и не понимали, почему в школе нет бассейна и футбольной команды, почему мы не участвуем в соревнованиях, а наши кабинеты химии, физики и биологии выглядят совсем по-другому.

Телефонов ни у кого не было до старшей школы. Основным способом коммуникации были записки. Мы заполняли разноцветными ручками листы и пускали их по рядам. Выглядело это как лог какого-нибудь Telegram-чата.

Несмотря на бедность и безблагодатность, у нас в школе была невероятно насыщенная культурная жизнь: музеи, театры и даже пара визитов в концертный зал консерватории. Особого кайфа мы, правда, не испытывали, а самые дерзкие ученики считали, что единственный смысл посещения спектаклей — громкие язвительные комментарии. Напомню, больше всего в классе уважали Бивиса и Баттхеда.

Друзья!

Сегодня мне исполняется 38 лет! Если вам нравится то, что я делаю (moloko plus, книги, лекции, этот канал), — задонатьте мне по номеру:

8-999-815-78-45

А я и впредь буду радовать вас историями про японских преступниц, белорусских заключённых, американских миллиардеров и европейских диктаторов.

Are you winning?

Семья из Китая создала цифровую копию родственника, чтобы скрыть его смерть от 80-летней матери.

«Оригинал» погиб в автокатастрофе в начале 2025 года. Его сын, опасаясь за ментальное здоровье бабушки, решил не рассказывать ей о гибели её единственного ребенка.

Чтобы избежать вопросов, он нанял команду специалистов по ИИ и заказал им цифровую версию отца, передав фото, видео и голосовые сообщения умершего. Цифровой клон оказался настолько реалистичным, что женщина до сих пор уверена, что сын просто уехал в длительную командировку в другой город.

Аватар общается с ней на разные темы. Он пишет, звонит и даже выходит на видеосвязь, объясняя, что не может приехать из-за работы. Мама советует ему тепло одеваться, есть побольше овощей и быть аккуратнее на дороге.

Новое поколение выбирает Pepsi

В 1992 году PepsiCo решила выйти на рынок в Филиппинах и запустила в стране лотерею «Числовая лихорадка»: под крышками бутылок Pepsi печатали номера от 001 до 999. Приз за выигрышное число составлял 1 миллион песо (около $40 000), что в 611 раз превышало среднюю месячную зарплату. Акция резко подняла продажи напитка.

Для контекста: Филиппины — бывшая американская колония. Неолиберализм в зените, люди ищут лучшей жизни: денег, роскошных домов, машин. Желательно попроще и побыстрее.

25 мая объявили выигрышный номер. Счастливым числом стало 349. Из-за ошибки этот номер напечатали на 800 000 бутылок.

Теоретически PepsiCo должна была выплатить 32 миллиарда долларов. Компания отказалась это делать и предложила разочарованным филиппинцам «жест доброй воли» — 500 песо ($18) за крышку.

Корпорация из белого первого мира бывшей метрополии снисходительно предложила подачку «неблагодарным туземцам».

Начались массовые протесты. Люди требовали полной выплаты, и недовольные начали прибегать к насилию. Конфликт привёл к взрывам, погромам грузовиков и гибели минимум пяти человек. Такого эффекта неудачной маркетинговой кампании никто не ожидал.

Возник «Альянс 349», начался бойкот продукции и судебные иски — 689 гражданских и 5200 уголовных дел.

В 2006 году Верховный суд Филиппин поставил точку в долгих спорах. Он полностью оправдал PepsiCo. За ошибку никто не понёс ответственности. Небольшой штраф, который корпорация заплатила в суде не в счет.

С тех пор на Филиппинах фразеологизм «стать 349-м» означает быть нагло и несправедливо обманутым.