Просто Arcade Fire поет в лифте 15 лет назад.

https://youtu.be/U9QrpIcncXA?si=sjOkIsnmXv_ARpXE

А вот это сделало наш вчерашний вечер. Короткая пьеса Сэмуэля Беккета для немецкого телевидения, впервые показана в 1981-м. Пьеса во всех смыслах, но прежде всего в музыкальном — это, что называется, visual music. Тут две части, между первой и второй, как объяснял Беккет, прошло 100 тысяч лет. Не оторваться, по-моему.

https://www.youtube.com/watch?v=4ZDRfnICq9M

Вдохновился работами Петра Валека и попросил сделать в этом же духе струнный квартет — и вот он, добрый день (обещаю, что AI-слопы тут будут редко).

Давайте послушаем балладу о лондонской кофейне, 1672 год.

"Here men do talk of ev’rything, with large and liberal lungs,
Like women at a gossiping, with double tyre of tongues.
They’ll tell you wen our failing trade shall rise again and flourish,
And when Jack Adams first was made churchwarden of the parish.
The drinking there of chocolate can make a fool a sophy:
Tis thought the Turkish Mohamet was first inspir’d with coffee,
By which his powers did overflow the land of Palestine:
Then let us to the Coffee House, tis cheaper far than wine".

https://youtu.be/eD51drQLQRQ?si=6OAL4jrS9H76ls-C

Пришла рассылка (греет мысль, что даже когда я умру, эти пресс-рассылки из всех прошлых жизней продолжат приходить):

"В программе вечера — балет-пантомима «Демон» Пауля Хиндемита (ЮАР) в постановке хореографа Грегори Макомы и «Волшебная ночь» Курта Вайля в хореографии Игоря Кирова (Македония)".

И за ней - еще одна: "Просим прощения за неточность в прошлом письме, конечно же, не "Демон" Хиндемита из ЮАР, а хореограф этого балета Грегори Макома".

При этом у пиарщицы, которая это рассылает, ник — tatarkainblackpr. Удачно!

Запишу коротко впечатления от “Леди Макбет Мценского уезда” в Komische Oper, в постановке Барри Коски. Это мрачная, гротескная вещь, решенная минимальными средствами — декораций нет, пространство сам Коски описывает как нечто среднее между парковкой и гаражом: серые стены, цемент, резкий свет. Ну, конечно, в какой-то момент появляется кровать, без нее эту оперу поставить, видимо, невозможно. Вообще, пространство скорее двухмерное, решено как длинная горизонтальная лента, и действие разворачивается вдоль нее, как на египетских барельефах — то во всю длину рассаживаются полицейские, то выстраиваются узники, то на полсцены раскатывают стол, за которым давится грибками Борис Тимофеевич (Дмитрий Ульянов, великий, неподражаемый).

Несмотря на то, что поют по-русски, а Катерину в сцене свадьбы украшает карикатурный кокошник, ничего специально русского в опере нет. Работники одеты в трудноузнаваемую смесь костюмов, отчасти отсылающих к моде 1920-1930х, но в целом это усредненный немецкий, скорее даже офисный коллектив, даром что они таскают мешки. Ульянов, конечно, дает кулака-мироеда, но это вполне универсальный образ, Катерина — скучающую замужнюю даму, возможную везде и всегда. Чуть неожиданным оказывается Сережа — бодрый и очень накачанный смуглый тенор ближневосточного типажа. Ну то есть, эту постановку легко прочитать как историю о любви немецкой дамы к мигранту, причем дама, на поверку, оказывается гораздо, гораздо хуже. И в этом контексте некоторые сцены поневоле смотришь как бы внутри немецкого контекста — вот она ему обещает, что сделает купцом (в субтитрах — откроем тебе дело), он недоумевает, да как же, на что она говорит “не твоя забота” (your business is to kiss me, бесстрастно подсказывают титры). И ты автоматически думаешь — ну что ты заливаешь, да как же вы ему откроете дело, если еще вчера урезали бюргергельд и отменили интеграционные курсы для мигрантов, але, на кого это рассчитано?

Но, честно говоря, про все это, и цвет его кожи, забываешь минут через 10 после его появления. Потому что — музыка, дикий, безумный, физиологический поток этой музыки сметает все мелкие сиюминутные трактовки. И кажется даже, что Коски специально убрал все со сцены, чтобы дать этому потоку побольше места. Этой музыки невозможно противиться, ее невозможно укротить и ее ничем не переплюнуть - что бы ты ни придумал на сцене, в музыке все равно все будет резче и безумнее. Это такая одна громадная пощечина залу, и надо сказать, за почти что сто лет эта сила не выветрилась — люди вокруг прям охали и вздрагивали. Невозможно себе представить, как это могло звучать на сцене Большого в 1934-м году, безотносительно того, как это выглядело — там все в музыке, и это никуда не спрятать. Шостаковичу в момент написания 26 лет, и кажется, что он просто на энергии молодости и упрямства ракетой вылетел из времени двадцатых, когда было возможно многое, в новую эпоху, не успев заметить, как все изменилось — и сегодня, в 2026-м, волей-неволей слушаешь именно этот сюжет.

Коски, надо сказать, ничего специально не придумывает, просто усиливает некоторые моменты — скажем, сцена с Аксиньей решена как групповое изнасилование (с текстом вполне соотносится); знакомая рассказывала, что на этой сцене у молодого человека в соседнем ряду случилась натуральная истерика. “Задрипанный мужичонка” похож на гибрид миньона и сисадмина, пьян с каждой сценой все больше, в паузах картинно шкандыбает по авансцене, свой коронный выход
(“буду пить я целый век, я душевный человек”) начинает с того, что натурально ссыт в углу, а потом скачет со спущенными штанами, идеально попадая и в музыку, и в настроение. Ну, и доскакивает до своего страшного — труп! труп! Зи-но-ви-я-бо-ри-со-ви-ча! Но тот кровавый краковяк, веселый гиньоль-галоп, который начинается в этот момент в оркестровой яме, все равно ни с чем нельзя сравнить. И хотя оркестр играет и резко, и гротескно, все равно даже близко не приближается к тому, как его играл сам автор в известном киноотрывке.

В конце на героев обрушивается небо — их придавливает лампами дневного света, и в этом съежившимся пространстве они без особенной охоты доигрывают свой театр жестокости. И эта неожиданная усталость — все продолжают по инерции злодействовать, ну или просто версты уныло считать, мерно звеня кандалами, и хорошего никто не ждет — тоже, конечно, очень узнаваема.

Заканчивается опера, напомню, фразой “”Ах, отчего это жизнь наша такая темная, страшная? Разве для такой жизни рождён человек?”.

Напомню тут этот отрывок. Ключевой момент оперы, случайный мужичонка находит закопанный труп, который спрятали злодеи-любовники. И как на это откликается музыка? А вот так.

https://youtu.be/vqobycWSWjc?si=gWTYDOtHcbWZce_s

Сегодня Фелдман в ДК Рассвет. И это очень красиво.

и снова повтори

"Потребовалась бы, однако, не одна, а несколько книг, чтобы исчерпывающе показать нравственный, разлагающий и низменный характер связи нашей современной музыки с публикой, чтобы раскрыть роковую чувствительную, эмоционально-чрезмерную особенность музыки, из-за которой она превращается в предмет спекуляций наших «народных просветителей», которые хотели бы пролить освежающие капли музыки на покрытый кровавый потом лоб замученного фабричного работника как единственный способ облегчения его страданий (примерно же, как наши политические и биржевые мудрецы стараются засунуть мягкую вату религии в щели полицейских забот о людях); чтобы, наконец, объяснить печальное психологическое явление, заключающееся в том, что человек может быть не только трусом и негодяем, но в дураком, оставаясь при этом вполне порядочным музыкантом".

Вагнер

Марта Аргерих, бис в Милане. Скарлатти, соната ре-минор K141