Составил и свой маленький список концертов февраля — хотел бы пойти решительно на все, но понимаю, что жизнь жестче. Но хотя бы вы сходите!
4 февраля
Барочный вечер: обаятельный ансамбль Les Muscovites играет «Застольную музыку» Телемана.
Рахманиновский зал (еще один концерт этого цикла - 19 февраля).
8 февраля
«Ренессанс и ХХ век». Pocket Symphony смешивают старинную музыку с модернистами. Такое всегда приятно послушать.
Лурье: «Формы в воздухе» для фортепиано. Ксенакис: «Dikhthas» для скрипки и фортепиано. Штокхаузен: Klavierstück IX. Лигети: «Métamorphoses nocturnes» для струнного квартета. Машо, Преториус, Свелинк, Берд, Дауленд
Дом Музыки
9 февраля
Юровский исполняет Стравинского и Римского-Корсакова. Премьера «Погребальной песни» в Москве!
Большой зал консерватории
11 февраля
Барокко и электроакустическая музыка (!). То есть вместе с Корелли и Бахом играют Саариахо и Нико Мьюли. Концерт органистки Анны Орловой, альтиста Сергея Полтавского и флейтистки Натальи Береславцевой.
Малый зал консерватории
15 февраля
Некто Андрей Сутугинас играет в музее Скрябина на гонгах. Гонги я очень люблю (звучит, конечно, глуповато, но это правда), надеюсь, кто-нибудь эту любовь со мной разделяет.
17 февраля
«Булез. Pro et contra». Студия Новой музыки играет Булеза вперемешку с Хиндемитом, Стравинским, Бартоком, Лигети и Берио. Special guest — Алексей Любимов
Рахманиновский зал
24, 26, 28 февраля
«Билли Бадд» Бриттена на новой сцене Большого.
27 февраля
Контратенор Франко Фаджоли поет Россини.
зал Чайковского
4 февраля
Барочный вечер: обаятельный ансамбль Les Muscovites играет «Застольную музыку» Телемана.
Рахманиновский зал (еще один концерт этого цикла - 19 февраля).
8 февраля
«Ренессанс и ХХ век». Pocket Symphony смешивают старинную музыку с модернистами. Такое всегда приятно послушать.
Лурье: «Формы в воздухе» для фортепиано. Ксенакис: «Dikhthas» для скрипки и фортепиано. Штокхаузен: Klavierstück IX. Лигети: «Métamorphoses nocturnes» для струнного квартета. Машо, Преториус, Свелинк, Берд, Дауленд
Дом Музыки
9 февраля
Юровский исполняет Стравинского и Римского-Корсакова. Премьера «Погребальной песни» в Москве!
Большой зал консерватории
11 февраля
Барокко и электроакустическая музыка (!). То есть вместе с Корелли и Бахом играют Саариахо и Нико Мьюли. Концерт органистки Анны Орловой, альтиста Сергея Полтавского и флейтистки Натальи Береславцевой.
Малый зал консерватории
15 февраля
Некто Андрей Сутугинас играет в музее Скрябина на гонгах. Гонги я очень люблю (звучит, конечно, глуповато, но это правда), надеюсь, кто-нибудь эту любовь со мной разделяет.
17 февраля
«Булез. Pro et contra». Студия Новой музыки играет Булеза вперемешку с Хиндемитом, Стравинским, Бартоком, Лигети и Берио. Special guest — Алексей Любимов
Рахманиновский зал
24, 26, 28 февраля
«Билли Бадд» Бриттена на новой сцене Большого.
27 февраля
Контратенор Франко Фаджоли поет Россини.
зал Чайковского
К вопросу о концертах: постоянные читатели сообщают, что на концерт 16 февраля, на котором Гринденко будет исполнять Симеона Тен Хольта, билетов нет уже сейчас, даже в кассах — а онлайн вообще кончились еще полторы недели назад. На Ксенакиса в ее же исполнении тоже размели сильно заранее (я вот не попал). В общем, клубы out, консерватории in!
Бросили все и рванули в Пермь на «Травиату» Уилсона-Курентзиса. И это, конечно, поразительная вещь. То есть невозможно было представить, что это можно сделать с «Травиатой», самой популярной и самой слезоточивой оперой мира. Что ее вообще можно услышать другими ушами.
Это «Травиата», которая в принципе лишена романтического пафоса, хотя раньше казалось, что она целиком из него и состоит. Без розочек из крема, без канкана и рыданий белугой, без шальной шампанской лихости, с которой ее обычно исполняют. Курентзис сразу вытаскивает пружины из того дивана, на котором скачут все травиаты мира, и она не то чтобы обмякает, но становится строгой, аскетичной и сдержанной, практически как месса. Это какое-то удивительное, невероятное превращение, в которое все три часа совершенно не получается поверить. К тому же оказывается, что Виолетта полностью, до деталей срисована с последних концертов Марлен Дитрих. То же платье, та же пластика, те же губы, схваченные не то жалостью, не то презрением, не то судорогой. Вот представьте себе арию Виолетты из первого акта, которая спета как «Where have all the flowers gone» — это так точно и и одновременно так неожиданно, что просто дыхание перехватывает.
Ни Курентзис, ни Уилсон не делают вид, что до них никаких «Травиат» не было, и нужно играть ее как в первый раз. Первый акт — это как раз довольно злая насмешка над многолетней историей ее постановок, где массовка скачет китайскими болванчиками, припадочно трясет головами и падает на несуществующие козетки. Но музыку при этом Курентзис очень аккуратно перебирает, как перебирают запчасти изношенного мотора, а заодно замедляет и приглушает (подозреваю, что таких темпов и таких пауз у «Травиаты» никогда еще не было), Уилсон же своими световыми полями вычищает все лишнее — ни одного предмета, кроме кушетки, появляющейся в последнем акте, на сцене просто нет, одно неоновое сияние чистого разума.
Это аскетичная, но совершенно не хладнокровная постановка. Наоборот, на этом ровном фоне (который именно что фон, ничего лишнего, хотя свет тут становится одним из главных героев) сильнодействующими оказываются каждый жест, всякая каденция, любая затертая до дыр ария. Ну, а когда — очень редко — Уилсон немного подкручивает ручку эмоциональной громкости, сразу чувствуешь себя как на электрическом стуле. Лицо Виолетты в третьем акте, которое на секунду вытягивается в черную гримасу мунковского крика, я, как писала Марина Давыдова, умирать буду — не забуду. Это радикальная вещь, и одновременно — доступней некуда; невозможно представить, что в ней можно не понять и как ее можно не почувствовать. Под конец половина зрителей если не рыдала, то тихонько хлюпала носом.
И при этом круто, что это не просто Уилсон, а именно Уилсон в Перми. Что эту вмороженную в лед «Травиату» показывают именно в -16, в белом кубике пермского оперного, посреди сугробов. Что баррикады из хвороста на сцене рифмуются с воротами Полисского, уилсоновский мертвенно-голубой — с замершей Камой, а Виолетта в финале воздевает руки и принимает позу одного из деревянных ангелов из пермской галереи. Не знаю, имел ли все это в виду Уилсон, и это совершенно неважно.
Но поразительней всего, что эту «Травиату» в последний раз покажут сегодня, и на этом — все. Ни гастролей, ни повторов, ни записей, ни DVD. Зима холодная дохнула, и не осталось и следов.
Это «Травиата», которая в принципе лишена романтического пафоса, хотя раньше казалось, что она целиком из него и состоит. Без розочек из крема, без канкана и рыданий белугой, без шальной шампанской лихости, с которой ее обычно исполняют. Курентзис сразу вытаскивает пружины из того дивана, на котором скачут все травиаты мира, и она не то чтобы обмякает, но становится строгой, аскетичной и сдержанной, практически как месса. Это какое-то удивительное, невероятное превращение, в которое все три часа совершенно не получается поверить. К тому же оказывается, что Виолетта полностью, до деталей срисована с последних концертов Марлен Дитрих. То же платье, та же пластика, те же губы, схваченные не то жалостью, не то презрением, не то судорогой. Вот представьте себе арию Виолетты из первого акта, которая спета как «Where have all the flowers gone» — это так точно и и одновременно так неожиданно, что просто дыхание перехватывает.
Ни Курентзис, ни Уилсон не делают вид, что до них никаких «Травиат» не было, и нужно играть ее как в первый раз. Первый акт — это как раз довольно злая насмешка над многолетней историей ее постановок, где массовка скачет китайскими болванчиками, припадочно трясет головами и падает на несуществующие козетки. Но музыку при этом Курентзис очень аккуратно перебирает, как перебирают запчасти изношенного мотора, а заодно замедляет и приглушает (подозреваю, что таких темпов и таких пауз у «Травиаты» никогда еще не было), Уилсон же своими световыми полями вычищает все лишнее — ни одного предмета, кроме кушетки, появляющейся в последнем акте, на сцене просто нет, одно неоновое сияние чистого разума.
Это аскетичная, но совершенно не хладнокровная постановка. Наоборот, на этом ровном фоне (который именно что фон, ничего лишнего, хотя свет тут становится одним из главных героев) сильнодействующими оказываются каждый жест, всякая каденция, любая затертая до дыр ария. Ну, а когда — очень редко — Уилсон немного подкручивает ручку эмоциональной громкости, сразу чувствуешь себя как на электрическом стуле. Лицо Виолетты в третьем акте, которое на секунду вытягивается в черную гримасу мунковского крика, я, как писала Марина Давыдова, умирать буду — не забуду. Это радикальная вещь, и одновременно — доступней некуда; невозможно представить, что в ней можно не понять и как ее можно не почувствовать. Под конец половина зрителей если не рыдала, то тихонько хлюпала носом.
И при этом круто, что это не просто Уилсон, а именно Уилсон в Перми. Что эту вмороженную в лед «Травиату» показывают именно в -16, в белом кубике пермского оперного, посреди сугробов. Что баррикады из хвороста на сцене рифмуются с воротами Полисского, уилсоновский мертвенно-голубой — с замершей Камой, а Виолетта в финале воздевает руки и принимает позу одного из деревянных ангелов из пермской галереи. Не знаю, имел ли все это в виду Уилсон, и это совершенно неважно.
Но поразительней всего, что эту «Травиату» в последний раз покажут сегодня, и на этом — все. Ни гастролей, ни повторов, ни записей, ни DVD. Зима холодная дохнула, и не осталось и следов.
❤4
Пока писал, наткнулся на интервью Надежды Павловой, удивительной Виолетты из этого спектакля, про то, как работает Уилсон.
«Затем приехал Боб, и я бы сказала, что он работал скорее как психолог. Потому что он говорил вещи, сильно воздействующие, такие, что сидишь и не можешь с собой справиться.
Допустим, когда работал другой состав, он меня заставлял сидеть в зале и наблюдать. И в этот момент он мне на ухо рассказывал, как умирала его мама. И ты должна это состояние передать. То есть я слышу музыку, вижу страшный третий акт, и он мне рассказывает абсолютно страшные вещи. Он умеет задеть какие-то струны
<...> Второе, что было сложно – сохранять определенную концентрацию. Как можно меньше драматических выражений внешне. Они должны быть все внутренние – работать голосом, глазами. Единственное, что приветствовалось – улыбка, вне зависимости то того, какое происходит действие. Сначала я не понимала, для чего, и было очень тяжело. Просто поперек меня! Но когда я начала пробовать, находиться на сцене в этом состоянии, я поняла, что, чем больше я улыбаюсь, тем больше мне хочется плакать. И он сказал – вот это ключ».
Вот поэтому, в частности, она так и действует.
https://www.classicalmusicnews.ru/interview/nadezhda-pavlova-uilson-srazu-razgadal-menya-kak-cheloveka/
«Затем приехал Боб, и я бы сказала, что он работал скорее как психолог. Потому что он говорил вещи, сильно воздействующие, такие, что сидишь и не можешь с собой справиться.
Допустим, когда работал другой состав, он меня заставлял сидеть в зале и наблюдать. И в этот момент он мне на ухо рассказывал, как умирала его мама. И ты должна это состояние передать. То есть я слышу музыку, вижу страшный третий акт, и он мне рассказывает абсолютно страшные вещи. Он умеет задеть какие-то струны
<...> Второе, что было сложно – сохранять определенную концентрацию. Как можно меньше драматических выражений внешне. Они должны быть все внутренние – работать голосом, глазами. Единственное, что приветствовалось – улыбка, вне зависимости то того, какое происходит действие. Сначала я не понимала, для чего, и было очень тяжело. Просто поперек меня! Но когда я начала пробовать, находиться на сцене в этом состоянии, я поняла, что, чем больше я улыбаюсь, тем больше мне хочется плакать. И он сказал – вот это ключ».
Вот поэтому, в частности, она так и действует.
https://www.classicalmusicnews.ru/interview/nadezhda-pavlova-uilson-srazu-razgadal-menya-kak-cheloveka/
ClassicalMusicNews.Ru
Надежда Павлова: "Уилсон сразу разгадал меня как человека"
Оперная певица – о работе над "Травиатой" и о том, что встретила свою славу в огороде. Ассоциация музыкальных критиков Москвы присудила приз по итогам конц
Между тем, в конце февраля в Перми еще одна необычная премьера — опера для 6 женских голосов a cappella сербско-канадского композитора Ани Соколович, которую ставит Антон Адасинский (!) и в которой, в частности, поет Надежда Павлова, Виолетта из «Травиаты». «Фабула повторяет сербский обряд приготовления невесты к свадьбе в кругу близких женщин: матери, сестры, подруг и так далее». Адасинского многие могут помнить еще по группе «Авиа», ну, и его театр «Derevo» многим знаком. Сегодня как раз вышел прекрасный разговор с ним Бориса Барабанова, где он и про оперу кое-что рассказывает.
«Я понял, что предлагается совсем не то, что обычно себе представляешь: знаете, 28 напомаженных людей, монокли, гребни, лорнеты… пыльная форма. Нет, «Свадьба» — это опера с очень большой нелюбовью к самой опере. Это шесть женских голосов а капелла, они существуют в очень сложной ритмически-гармонической структуре причитаний, камланий, заговоров. Пятнадцать семнадцатых, двадцать тридцать вторых… Отличный повод освежить свои знания, я все же знаю музыку, читаю ноты. Это древнеславянская, а точнее, сербская история. Я бы сказал, языческая. И к свадьбе здесь тоже отношение особое. Свадьбы ведь бывают разные. По любви, по прописке, «связать себя узами», переехать в другую страну, объединить капиталы, просто выдать девочку 13-летнюю замуж. Много вариантов этой формы социального давления на человека. То есть у меня есть два желания: поработать с красивой и сложной музыкой и отчитаться о своих мыслях по поводу социальной ячейки под названием «муж и жена»».
https://kommersant.ru/doc/3213024
«Я понял, что предлагается совсем не то, что обычно себе представляешь: знаете, 28 напомаженных людей, монокли, гребни, лорнеты… пыльная форма. Нет, «Свадьба» — это опера с очень большой нелюбовью к самой опере. Это шесть женских голосов а капелла, они существуют в очень сложной ритмически-гармонической структуре причитаний, камланий, заговоров. Пятнадцать семнадцатых, двадцать тридцать вторых… Отличный повод освежить свои знания, я все же знаю музыку, читаю ноты. Это древнеславянская, а точнее, сербская история. Я бы сказал, языческая. И к свадьбе здесь тоже отношение особое. Свадьбы ведь бывают разные. По любви, по прописке, «связать себя узами», переехать в другую страну, объединить капиталы, просто выдать девочку 13-летнюю замуж. Много вариантов этой формы социального давления на человека. То есть у меня есть два желания: поработать с красивой и сложной музыкой и отчитаться о своих мыслях по поводу социальной ячейки под названием «муж и жена»».
https://kommersant.ru/doc/3213024
Коммерсантъ
«Клоунада позволяет перевернуть мир»
Антон Адасинский готовит АВИА к «Чартовой дюжине»