Согласно греческой притче, царь Гиерон Сиракузский спросил у поэта Симонида: «Каковы боги на самом деле?». Симонид взял день на размышление. Но прошел день, а за ним второй и третий. Когда Гиреон наконец решил узнать, в чем дело, Симонид сказал: «Чем больше я думаю, тем труднее мне ответить».

В этот день упокоился один венский профессор, чьи построения могли годиться для его пациентов, но вряд ли могут претендовать на тотальность, которую им стали сообщать в ХХ веке. Не знаю, куда отправляются психоаналитики после смерти, но с областью «бессознательного» не могло случиться ничего более похабного.

Читала недавно о сновидениях в различных культурах, в частности, о том, как онейрический опыт выпадает из антропологической и социологической оптики. Одна из причин, вероятно, как раз в том, что на этой территории окопался психоанализ. Между тем, даже для больших нарративов модерна психоанализ и прочий бихевиоризм непроходимо пошлы. В премодерне и вовсе есть свои наработанные методы работы с тем, что называют бессознательным, так что психоаналитические методы в таких случаях совершенно неуместны.

Как писал М. Ю. Лотман, шаман не менее «научен», чем психоаналитик. Я бы сказала, что больше, потому что психоанализ, в отличие от шаманизма, никогда не был миромоделирующей рамкой восприятия для всего общества. Однако был ею для, опять же, определенной категории людей — сам Фрейд отмечал, что наибольшего успеха добивается с теми, кто хочет сам стать психоаналитиком и перенимает дискурс (так они размножаются супервизией).

Психоанализ, ко всему прочему, приводит патологию в соответствии с нормой, утверждая принцип реальности и побеждая желание. В этом плане нет особой разницы между Фрейдом с характерной для буржуазного общества его времени моралью и сегодняшним терапевтическим курсом на тотальную телесную/психическую эмансипацию (тут побеждается желание морали). И то, и другое «исцеляет» пациента, возвращая его к «реальности», весьма определенной в каждом случае. Традиционные же практики интерпретации снов вовсе отвергают земную реальность. Сновидческое и бессознательное пространство — для путешествий, встреч с богами и духами, для обучения мифам и песням, а не для профанных интерпретаций.

Словом, никакое Оно не будет вас беспокоить, если у вас три души, и две из них живут в лесу, а к неожиданным поступкам побуждает даймон.

​​Нарцисс повсюду ищет знаки собственной признанности и, конечно же, без труда находит их. Современная товаропроизводящая цивилизация держится на поощрении и ублажении нарциссизма. Стоит лишь вслушаться в потоки струящейся всепроникающей рекламы, чтобы зафиксировать уровень лести, который и не снился, например, халифу багдадскому. Умные тефалевые сковородки думают о вас, крем заботится о вашей коже, и даже формула крема заботится о красоте прекраснейшего из смертных. Но самодостаточность черного квадрата не грозит Нарциссу: ему, как персонажу Макса Вебера, требуются все новые и новые подтверждения, и даже льстивые зеркала не поспевают за нетерпеливым желанием. Однако принципиальный дефицит — это любящий взор действительного Другого. Другой был изгнан как нарушитель спокойствия, как диверсант, подрывающий мир аутоэротизма. Но с его изгнанием исчезло целое измерение бытия, определяющее подлинность Dasein, и у Нарцисса появляется неустранимая тоска по Другому. Тоска имеет два измерения. С одной стороны, Другого почти невозможно распознать, ведь все радикально иные культуры адаптированы к западной цивилизации, будь то африканские маски, индийские культы или ритуалы Вуду. Все они выставлены в витрине и снабжены ценниками. Поэтому ощущения барьера радикальной инаковости не возникает. Собственное, удвоенное, а затем и бесконечно размноженное отражение приводит к гиперинфляции: сказки Шахерезады не просто повторяются, они записаны на пленку, склеенную в кольцо. Казалось бы, воплощенная нарциссическая утопия. С другой стороны — полное одиночество, нет никого вокруг, только плодящиеся знаковые манифестации. Для преодоления инфляции смысла нужен Другой, причем не ручной персонаж с телеэкрана, а некто удаленный — как смертный персонаж от бессмертного Бога. Понимаете, должен быть тот, кто станет нас убеждать: да, ценности Запада прекрасны, а мы — совершенны, мы преодолели все трансгрессии и обезвредили их. Дрейф в вакуумном кольце наслаждения, где предусмотрено и фальсифицировано все, в том числе и собственная терпимость по отношению к ожидаемому другому.

(Александр Секацкий. От Эдипа к Нарциссу)

Сохранение культуры — вроде как, практика интеллигентная и уважаемая. Для этого существуют музеи, где находятся даже культовые предметы, градоохранные комитеты и другие институции. Но думается, что этот страх перед потерей и скаредное стремление к консервации имеют отношение к вытеснению смерти из общества: сохранение лишенных статуса «утвари» вещей, продление «голой жизни» любой ценой.

Такая экспонатизация объектов и жизненных практик не была свойственна обществам, которые имели понятие о пути всякой плоти. Старые вещи включались в актуальные контексты, оживлялись сиюминутной необходимостью, приносились в жертву. Например, сотни пьес, поставленных в Афинах во время Дионисий, просто до нас не дошли. Трагедии и комедии, посвященные Дионису, обычно ставились впервые и больше никогда не повторялись.

Мне доводилось бывать в Афинском Акрополе, где находится театр Диониса. Сегодня он огорожен столбиками, которые охраняют ступени, лестницы и скену от движущихся вдоль загородки туристов. Вряд ли это лучше, чем увидеть там представление, которое станет невозвратным даром Вакху — чтобы такой жертвой, в конечном счете, сделался весь театр.

В конце концов, то, что старинные произведения уступают место более уродливым и бессмысленным — неизбежность, существующая в рамках телеологического развертывания мира к распаду.

Кроме «Войны в заливе» Бодрийяра, которого часто вспоминают в связи с темой «война как зрелище», в подключенной реальности усилила актуальность небольшая работа Сьюзен Зонтаг «Смотрим на чужие страдания». Бодрийяр обратил внимание на неизбежную срежиссированность военной фотографии (как, в общем-то, любого медийного контента). Зонтаг рассуждает о том, как политизированный и идеологический характер приобретает репрезентация боли, которая становится предметом созерцания. Но оба текста написаны еще до массовой популяризации интернета, который вывел ситуацию на новый уровень.

Принято считать, что изображения страданий подтверждают для удаленных зрителей жестокую реальность и, что называется, заставляют задуматься (читай — выплеснуть в сеть результаты раздумий о том, кто больше виноват, и поругаться в комментариях). Но Зонтаг обращает внимание на то, что изображение, которое появляется в жизни удаленного от горячей точки обывателя, только усиливает разрыв между войной и миром, опасностью и безопасностью. Кстати, в культурфилософской теории боли (Элейн Скэрри, Рональд Шлейфер, Гульнара Хайдарова) один из ключевых вопросов — (не)возможность выражения феноменального переживания средствами искусства или иного символического протокола, «ужасающая фактуальность боли» (Шлейфер).

Мне довелось присуствовать на выступлении Джорджо Агамбена во время его последнего визита в Россию, и там он, перефразируя Аквината, сказал, что праведники в раю будут смотреть ад как телевизор. Из этого следует, что финальный мир — это бездеятельный триумф («не имеющий конца покой святых»), который возможен только после смерти, и там настолько скучно, что для актуализации благодати нужно сверяться с положением тех, кому повезло меньше. Проблему, кстати, хорошо понимали викинги, не зря в Вальгалле есть ристалище для эйнхериев. Из этого возможны более глобальные выводы метафизического характера, но мы здесь так далеко заходить не будем.

Достаточно сказать, что медиа, наводненные кадрами военного насилия, это такой общий водопой, у которго ажитированные диванные милитаристы и занятые думскроллингом антимилитаристы сливаются в общем вуайеристском экстазе.

«Природа любит прятаться». Смысл этого изречения, как обычно у Гераклита, противоположен тому, какой приходит в голову. Изучай природу, вырви у неё её тайны, хочется думать деловитому человечеству. «Многознание уму не научает», возражает Гераклит. До мудрости, которой устроено всё в мире, идти долго. Но не потому что она далеко, а потому что, наоборот, она успевает всё совершить слишком быстро для нас, медленных людей, и ускользает от наблюдения среди бела дня в своей слишком явной очевидности. Истина природы отгорожена от нас представлением о ней. «Толпа не мыслит вещи такими, какими встречает их, и услышав о них не узнает, но сама себе представляет».

В. В. Бибихин о Гераклите

В книге о Батае С. Л. Фокин пишет о том, как после Первой мировой изменению женского удела соответствует утверждение особого образа любви: прочности, верности и долговечности союза противопоставляются сила чувства, страсть, экстаз. Словом, как писала Тэффи, «демонические женщины» и прочая фатальность. Фокин связывает это положение с ростом эмансипации и расшатыванием скреп.

Мы бы вслед за Юлиусом Эволой предположили, что вполне традиционнен как тип женщины-Деметры (супруги земледельца и матери), так и тип женственности афродической — любовница, гетера, разрушительница. Такая же скрепа (то есть, «несущая стена», базовый для культуры феномен и фигура), усиливающая значимость в переломных и критических ситуациях.

Между тем, в издательстве РХГА под редакцией Никиты Сюндюкова вышел сборник о единстве универсалий в русской философии. Есть там и моя статья про феноменологию акмеизма и мандельштамов эллинизм.

Из аннотации:

Авторы не только описывают исторический контекст, но и предлагают возможные стратегии, обнаруживаемые в наследии русской духовной и интеллектуальной культуры. Рассматриваются такие направления, как софиология о. Сергия Булгакова, имяславие А. Ф. Лосева, эсхатологическое богословие о. А. Шмемана, мистический реализм С. Л. Франка, апофатика В. Н. Лосского, теономия Пушкина, акмеизм Гумилева и Мандельштама, литургика старообрядцев, а также многие другие традиции русской интеллектуальной культуры.

https://irhga.ru/2023-10-30-edinstvo-dobra-istiny-i-krasoty-v-russ/#more-1732

Еще одна публикация этой осени — в журнале языческого традиционализма «Alföðr» (Всеотец), третий сборник которого посвящен трактовкам Божественного и Традиции. Вообще опыт встречи философии с язычеством в фундаментальном теоретическом осмыслении мифа и мира — направление, которое хотелось бы развивать.

Мой небольшой текст посвящен концепции смерти Бога в учении Филиппа Майнлендера, которому принадлежит одна из самых безысходных версий философского пессимизма. В ней, впрочем, обнаруживается и эсхатологический оптимизм, поскольку свой философский проект Батц-Майнлендер благополучно реализовал. Как именно — можно узнать из статьи или биографии философа.

*Немного личных воспоминаний, с его фигурой меня лет в 18 познакомил Юрий Никифорович Солонин. Из его замечательного курса про маргиналов европейской философии я узнала еще и о братьях Юнгерах, и вот тогда стало очень интересно.*

Как облака, плывущие ночью осенней
трещат от раскатов грома,
так бушует в моей душе
предчувствие радостной смерти.
Я буду хранить свою боль.
Ты тоже её ощутишь.

Филипп Майнлендер

Факт, который я почерпнула в одном исследовании ольфакторной эстетики: химических корпораций, которые создают новые ароматические молекулы, всего шесть. Если когда-то ароматы получали через анфлераж (обработка растений жиром), делали посредством дистилляции цветов, трав и специй, использовали амбру или вытяжки из желез животных, то с конца XIX века парфюмеры применяют синтетические компоненты.

Это удивительная и тревожная мысль — и люксовые духи, и какой-нибудь освежитель воздуха в туалете с большой вероятностью созданы одной и той же лабораторией по формуле. И, конечно, не имеют ничего общего с животными, даже если запах духов мускусный — или с океаном, если освежитель обещает «океанский бриз». Контактный метод, несущий дыхание самого цветка, заменила чистая виртуальность химической комбинаторики.

При этом, как правило, зловоние изгоняется, а приятные запахи сугубо синтетические и назначаются волюнтаристски — в магазинах одежды есть фирменный аромат, в ресторанах быстрого питания распыляют искусственный запах сдобы. И здесь кто-то посмотрит свысока на жителей смрадных средневековых городов, которым приходилось иметь дело с неукрощенной реальностью людской скученности. Но выходит, что целая гносеологическая область, один из способов чувственного познания, передается в руки тех самых шести корпораций.

«В 1955 году Хайдеггер, к тому времени очень сблизившийся с французской культурой, сказал как-то, что Жорж Батай — самый глубокий современный французский мыслитель. И это не просто оценка — Хайдеггер проницательно прочувствовал существующую между ними близость: и тот и другой не боялись сбрасывать с мира всю чешую скрывающих его вывесок чтобы подойти к неприкрытой подлинности, даже если от нее веет ужасом неопределимого Ничто»‎. (Дорофеев Д.Ю.)

Несколько раз встречала цитирование этих слов Хайдеггера (der beste denkende Kopf Frankreichs), которые часто повторяют, упоминая их с Батаем рядом. Они же приводятся в аннотации «Танатографии»‎, жизнеописания Батая, написанного переводчиком Берндом Маттеусом — он был также биографом Антонена Арто и Эмиля Чорана.

Однако в той же книге упоминается, что Хайдеггер попросту перепутал Батая и Мориса Бланшо. С тем Батай был дружен, оба французы на «б» — так и не вышло у Батая стать самой светлой головой Франции по Хайдеггеру.

Что самое интересное, ошибка породила какое-то количество самоценных интерпретаций. Речь, впрочем, про устную ремарку, поэтому что там на деле было сказано, мы с уверенностью судить не можем.

#русскаяфилософия
У русских религиозных философов в основном сложные отношения с Кантом. На эту тему есть статья А.В. Ахутина «София и чорт». Я там почти ни с чем не согласен, но в качестве обзора темы подойдет. Если коротко, основная претензия к Канту состоит в дуализме (который вроде как противоречит традиционному символизму) и в том, что он чрезмерно стремился рационализировать и формализовать познание, неоправданно подчиняя все другие сферы разуму и способности суждения. Это, наверное, по большей части справедливо в отношении «Критики чистого разума» и менее справедливо в отношении двух других «Критик». Но точка расхождения с магистральной соловьевской традицией очевидна: если Кант тяготеет к новоевропейской «гносеологии», то соловьевцы – к теософии платонического и даже неоплатонического типа («умо-созерцанию», по словам Франка). Отсюда у русских философов и попытки «онтологизации гносеологии», о чем я уже упоминал в одном из предыдущих постов. Наиболее ярко претензии к Канту, на мой взгляд, сформулировал Флоренский в своей работе «Философия культа» (вообще крайне рекомендую этот труд – зачитаетесь). По его словам, вся система Канта о том, «почему невозможен культ». Может быть, это не сразу понятно, но смысл тут в том, что культ, согласно Флоренскому, – это точка перехода от чувственного к умопостигаемому, от имманентного к трансцендентному; чувственная «локализация» полноты божественных энергий, т.е. в буквальном смысле «окно в другой мир» (так Флоренский, например, определял икону). В этом выходе через чувственное и конкретное к умопостигаемому (которое в этом конкретном всегда присутствует) и заключается суть «конкретного идеализма». И вот подорвать эту связь и призвано учение Канта, стремящееся, грубо говоря, закольцевать нас в нашем «рациональном познании» и, в сущности, замкнуть на самих себе, в своем уютном, комфортном и мещанском бытии. Ниже привожу очень яркую цитату из Флоренского, где он говорит о Канте и сравнивает его с Платоном:
https://telegra.ph/Florenskij-o-Kante-ili-pochemu-nevozmozhen-kult-10-19

В эти дни римляне вслед за греческими Крониями отмечали Сатурналии, «сумерки года» и воспоминание о Золотом веке, когда царствовал Кронос (Сатурн). Временно устанавливалась священная праздность.

Во время Сатурналий божеству подносились осциллы — маски или фигурки. Говорят, что эти вотивные изображения заместили собой человеческие головы, которые когда-то жертвовали Сатурну (человек — тоже в некотором роде осцилла).

Глиняные и деревянные личины раскачивались на ветру, как маятники. Потому от слова oscilla происходит, например, термин «осцилляция»‎. И вот вопрос, откуда и куда колеблется повешенный на дереве.

Письмо является ярким примером утраты живого следа и замены его мертвым письменным знаком. Следы Homo sapiens, которые с известной (?) долей условности можно назвать письмом, топорщатся непричесанностью смысла, непрочитываемостью мотивов и непостижимостью «грамматики» перво-письма, посему необъясним феномен взлета палеолитической живописи, назначение и способы возведения громад сооружений в Латинской Америке и Стонхеджа, не расшифрованы знаки «фестского диска», многие изображения древних.

В. В. Савчук

Во некоторых традициях встречается тенденция к удревлению своей письменности: мы не лаптем щи хлебали, а писали славянскими рунами. Здесь обычно вспоминают строки из трактата Х века «славяне не имели букв, но по чертам и резам читали, ими же гадали». В отсутствие памятников наверняка про докирилловскую письменность восточных славян нам не известно. Интереснее, почему вообще важно, чтобы местное письмо существовало как условие самобытности. Обнаружив себя наследником бесписьменной культуры, можно перестать комплексовать и поставить вопрос иначе.

Не все цивилизации, породившие сложные общественные структуры и технические достижения вроде ирригационных систем, создали письменность (см. доинкские общества Перу). Да и расширение «‎развитой цивилизации» во вторичных порядках и количественных показателях — скорее упрощение культуры. Настоятельная потребность остаться в веках через тексты и вместить века в текст — не общий императив. В устных сказаниях каждая история вечна и беспечально неповторима. Покрытое резами дерево уходит в землю так же, как испещренное шрамами человеческое тело.

У Лотмана в книге «Культура и взрыв» и других работах формулируется концепция разных типов коллективной памяти для письменных и бесписьменных культур. Первые склонны видеть мир как череду эксцессов и фиксировать уникальные, выбивающиеся из привычного хода вещей события, новости, прецеденты (это справедливо для хроник, летописей, юриспруденции, литературы). Вторые сохраняют раз и навсегда заданный порядок и ритуал, который его воспроизводит. Место иероглифов и букв занимают символы — священные деревья, насыпанные великанами горы, кумиры божеств, урочища и курганы предков, а также все сплетение сакральных действий вокруг них. Одни обозначают смысл, другие отсылают к нему.

Само понятие «бесписьменности» исходит из наличия летописей, хроник, рукописей, записывания как нормы, определяя обратное как отсутствие письма и чтения. Но письмо — это также обережный узор, амулет, отмечающие путь к дому зарубки, раны от когтей зверя, вывернутая земля пашни. Грамота «бесписьменной» культуры — чтение мнемонических знаков космоса.

Эпиграф к тексту выше:

Федр. Скажи мне, Сократ, не здесь ли где-то, с Илиса, Борей, по преданию, похитил Орифию?

Сократ. Да, по преданию.

Федр. Не отсюда ли? Речка в этом месте такая славная, чистая, прозрачная, что здесь на берегу как раз и резвиться девушкам.

Сократ. Нет, место ниже по реке на два-три стадия, где у нас переход к святилищу Агры: там есть и жертвенник Борею.

Выйдя из возраста, когда всем готов пожертвовать ради меткого словца и удачной формы, я порядком разочаровалась в эстетизме. То есть, в позициях вроде «во-первых это красиво», «искусство ради искусства» и так далее.

Концепция чистого искусства может выглядеть привлекательной в декадентском эстетизме, но эта же идея, очищенная от зеленых гвоздик и доведенная до логического предела, превращается в «Фонтан» Дюшана и рисунки нейросетей. Примерно так выглядит красота в отрыве от морали и истины — она взрывает саму себя изнутри, порывая со смыслом и осмысленностью, оставляя лишь форму, «экспозиционный контекст» или «концептуальный акт», уже не обязательно принадлежащий человеку.

Речь не об отказе от красоты как таковой, просто универсалии собираются вместе в подобии кьергегоровских стадий, создавая органическое единство, где эстетическое невозможно без этического и познания принципиальных оснований бытия.

Любопытно, кстати, что, изобретая гезамткунстверк, романтики по сути пытались изобрести велосипед — то есть, синкретическое творчество ритуала, где соединялись не только «отдельные» виды искусств, но и наполняющие их феномены.

Один из самых ярких признаков нашего отдаления от народа — то, что мы почти совсем перестали петь хором. А если и поем, то несмело, а часто и неслышно, по-видимому, исходя из неразумной, непонятной мне мысли, что пение — искусство.

Старинные веселые забулдыги (со всеми своими тра-ля-ля) веселились вместе, и людям от этого было хорошо. Современный же алкоголик (без всяких этих тра-ля-ля) — неверующий отшельник, аскет-атеист. Лучше бы уж он курил в одиночестве опиум или гашиш. Но старый добрый хор хорош не только тем, что это народное искусство.

У хора — даже комического — та же цель, что у хора греческого. Он связывает эту, вот эту историю с миром, с философской сутью вещей. Так, в старых балладах, особенно в любовных, всегда есть рефрен о том, что трава зеленеет, или птички поют, или рощи цветут весной.

У многих деревенских песен про убийства и смерть удивительно веселый припев, как пенье петуха, словно хор протестует против столь мрачного взгляда на жизнь.

Гилберт Кийт Честертон. Хор

Есть версия, что слово «промышленность» изобрел лично Карамзин. Не знаем, правда ли это, но термин интересный, можно прислушаться к его звучанию и подтекстам. Он образован от слова «промысел», но подразумевает нечто более масштабное и автоматизированное. И здесь между промыслом и промышленностью открывается принципиальная разница.

Обычно промыслом называют 1) охоту 2) мелкое ремесленное производство. Промысел охотничий в чистом виде, как и рыбалка, и «тихая охота» (собирательство) — процесс без гарантии, включающий долгое ожидание, свободный поиск, а иногда и схватку. Это дело с непредсказуемым результатом, требующее от охотника множества ритуалов на удачу и для успокоения духа существа, проигравшего в игре случая.

В промыслах народных, ремесленных неясно наверняка, какой артефакт получится, с каким характером. Так рождается вещь-утварь, оживленная через человеческое «я», обладающая собственной самостью. Во многих народных традициях у всех или некоторых вещей есть душа — например, цукумогами в Японии. Конечно, создание штучного предмета мастером предполагает мастерство (искусство), как нужно умение и охотнику, но и то, и другое — бросок в неизвестность, шаг по тонкому льду.

Возможно, промысел и промышленность соотносятся примерно как античное техне и индустриальная техника.
Процесс живого сообщения с миром предполагает эксцесс, разомкнутость, элемент непродуктивности и риска. Обмен ранениями, пусть даже символический. В свою очередь, промышленное производство — это механизированное креационистское деяние, обремененное идеей, планом (выработки), защитой от эксцесса (вспомним таблички «N дней без происшествий» на заводах).

Можно предположить, что карамзинская (?) «промышленность» — это скорее «замышленность», «предумышленность» или «умышленность», осуществление не промысла, но замысла или умысла. «Умышленность» — это пространство реализации хайдеггерианского постава, где процесс постав-лен на поток, результат заранее известен и отмерен. В этой ситуации итог, не соответствующий плану — не рождение уникального, а то, что отбраковывается, не укладываясь в утвержденный сценарий.