Этот отрывок предшествует тому, что выкладывался раньше. Прошу прощения за возможные очепятки.

✨✨✨✨✨✨✨✨


Я всегда чувствовал себя другим.

Даже в обществе сопротивленцев я не мог найти себе места. Я отличался даже от отличных.
Нет, формально я был частью компании, но неуловимо всегда оставался сам по себе. Почти как Гарри, с той только разницей, что Гарри и не стремился принадлежать обществу. А я стремился. Я… Хотел хотя бы раз почувствовать себя не просто полезным, но еще и нужным. Кем-то, чье отсутствие замечают. Тем, по кому скучают, если его не оказывается на собрании. Кем-то, кого любят за то, каким человеком он является.

Я участвовал в общем деле, шел рядом с ними, делил общий риск. Но где-то внутри неуловимо всегда оставался сам по себе. Будто между мной и остальными существовало тонкое стекло: прозрачное, но непробиваемое.

Чем дольше я оставался с ними, тем яснее становилось ощущение: я здесь не потому, что целиком разделяю их позицию. Я здесь потому, что идти больше некуда. Потому что одиночество пугало сильнее, чем их пустое бахвальство, громкие слова и полное отсутствие движения длиною в пять долгих, вязких лет.

Я надеялся, что это чувство уйдет. Что одиночество отступит. И поначалу оно действительно ослабло — то гложущее, тяжёлое ощущение под рёбрами. Я решил, что это и есть сближение. Что так и должно быть.
Но со временем стало ясно: я так и не сошелся ни с кем из группы. Все разговоры оказывались пустыми. Мы говорили вроде бы об одном и том же, но каждый — о своем. Слова не совпадали, смыслы расходились, а тишина между фразами становилась всё гуще.

Конечно, у меня была Грейс. Я мог рассказать ей всё, и она правда старалась понять. По-своему. Она принимала мои слова, пропускала их через себя, находила в них тот смысл, который был близок ей. И в этом не было фальши — только искреннее, человеческое желание быть рядом.

Но каждый раз между нами оставалась тонкая трещина недопонимания. Она слышала меня, но понимала иначе. Клубок моих мыслей, расплетаясь, сплетался в ее сознании совсем в иную фигуру. Она отвечала не на то, что я пытался сказать, а на то, что смогла расслышать. Я видел это в её взгляде — в той едва заметной задержке, прежде чем она отвечала.Слышал в её ответах — правильных, утешающих и абсолютно не попадающих в суть.

И от этого становилось особенно тоскливо. Потому что хуже одиночества — только одиночество, разделённое с кем-то. Когда тебя вроде бы понимают, но не до конца. Когда ты благодарен за участие — и всё равно чувствуешь невыносимую пустоту, которую порой хочется выдрать из груди голыми руками.

Я был чужим среди своих.

И, пожалуй, это было самым честным и точным определением моей роли.

А потом появился он.

Сильный. Собранный. С четкой, сформулированной позицией. Он понимал меня с полуслова, а иногда и вовсе без слов. С ним не нужно было подбирать интонацию, притворяться, угадывать. Рядом с ним стекло постепенно перестало быть мутным, а потом и вовсе растворилось. Мой мир стал более реальным.

Но вместе с этим пришёл страх.

Это был страх потерять то, что я ещё толком не обрёл. Страх, рождённый из ясного, почти болезненного понимания: я ему не соответствую. Не дотягиваю ни до его силы, ни до его цельности, ни до той внутренней ясности, которой мне всегда не хватало.
Я не знал — и, пожалуй, не смел знать, — нужен ли я ему так же, как он был нужен мне. Эта мысль возвращалась снова и снова, не давая покоя.

Он казался отстранённым, пока с ним не заговаривали первым. Словно находился чуть в стороне от всех, сохраняя дистанцию. Он всегда был погружён в свои мысли. Его глубокий, притягательный взгляд редко задерживался на настоящем — чаще был устремлён куда-то в сторону, мимо людей и предметов, будто он видел не то, что происходило вокруг, а нечто гораздо более далёкое. Казалось, он смотрит за границы нашей реальности, туда, где я не мог последовать за ним, сколько бы ни старался.

Но стоило начать разговор — и он отвечал тепло, внимательно, даже с инициативой, будто искренне рад развернутому диалогу. И всё же, если я не делал первый шаг, он не искал встречи сам.