Никто, конечно, персонально не виноват. Но пизды за это всё кто-то ведь должен получить. Как воплощённый и воплощающий эти идеи в нашем сознании. Смотрящий, назначенный на эту работу самой реальностью. Не только ведь у рек и лесов есть духи и мелкие божества, ответственные за всё, что там происходит.

«Виртуальность» у Платона не только в том, что он ввел мерцающую (был, не был, кто был? неясно) фигуру Сократа, но и в том разделении субъекта и объекта, которое эта фигура в мир проводит.

В этом смысле картезианство, где разум реет над слепой протяженной материей, едва с ней сообщаясь (через шишковидную железу) — закономерное следствие платонизма. Как и кантианство с его универсальным познающим субъектом, деловито примеривающим к миру сетку категорий. Это касается и многих других субъектов, «подкинутых философии ублюдков», торчащих посреди «больших» философских систем. И касается даже тех ниспровергателей, которые уже Субъекта распылили на атомы и щупальца, ведь чтобы подвергать деконструкции, нужно сначала сконструировать.

Это общее философское древо, корни которого уходят в рациональную часть античности (Платон, кстати, предлагал гнать из идеального государства поэтов, проводников иррациональной магии слова, ускользающих от этизации). Не случайно Хайдеггер находит первые симптомы упадка европейской метафизики и утраты связи с бытием уже в античной философии.

С какого-то момента — а именно, с момента «познай самого себя» — человек обращается к собственной рефлексии и теряется в ней, утрачивая единство с живым космосом. Из-за этого разрыва целостности бытия человек делается способен рассуждать о богах без того, чтобы их призывать. Учится произносить, так сказать, имена всуе. Где-то здесь лежат корни упадка животворящего (и смертетворящего) слова.

И здесь же начинается мир искусства и отвлеченного философского рассуждения — собственно, виртуальность, в которой мы до сих пор обитаем.

https://t.iss.one/esxaton/2287

Есть интуитивное ощущение, которое мне хочется развернуть в некую структуру. Оно касается своего рода эволюции геймплейных комплексов. Здесь не обойдется без натяжек; игр неисчислимое множество, даже классические представители того или иного мех-метода (от данжн-кроулеров до иммерсивов) в чем-то выходили за свои пределы, а древние забытые механики имеют свойство всплывать в современных проектах. Поэтому будем считать это моим личным видением.

В старых ролевых играх, ведущих свое начало от настолок, мета погружения во многом тоже была настольной. Она опиралась на неполноту данных, которые игрок получал от игры, и требовала определенных когнитивных усилий, практик постоянной регистрации скудного игрового пространства. Грубо говоря, что делает игрок в условных Wizardry, Rogue, Uukrul и подобных проектах? Тратит половину времени на то, чтобы перенести условности игрового пространства на бумагу, в электронный блокнот или вспомогательный софт. Игрок сам рисует карты подземелий, выписывает свойства врагов (например, многие рогалики не подсвечивали, какой монстр на экране что делает — это можно было узнать только эмпирическим путем), записывает подсказки со стен подземелий и из обрывков внутриигровых источников. Он идентифицирует вещи и по необходимости выписывает некоторые из их свойств, чтобы случайно не надеть проклятый предмет в следующем прохождении. Он читает мануалы, сверяется с информацией из них, ищет ответы на сложные загадки в энциклопедиях (учитывая, что мы ведем речь о 80-90х, когда не было широкого доступа к интернету). Порой игроки даже погружаются в специфические области знаний — например, в криптографию. Привет упомянутому Dark Heart of Uukrul, в которой важная сюжетная головоломка использовала загадки с шифрами. И подземелью-кроссворду из World of Xeen заодно.

А ведь были еще системы паролей для игровых областей, вводимые руками заклинания, ключевые слова, которыми нужно было расспрашивать десятки НПС, чтобы понять что-то про сюжетный квест и его отдельные цели. Расколдовывание мира совершалось внешними средствами игрока — но простой ручки и бумаги, как мы видим, не всегда было достаточно. Усидчивость, неординарный интеллект, чуткое восприятие, внимание к деталям, способность замечать диссонирующие элементы и собирать общую картину из фрагментарных обрывков — вот набор некоторых навыков приключенца того времени. Заметим, самого игрока — не его аватара.

Конечно, этот метод повышал порог вхождения, поэтому от него постепенно отказались. Большая часть информации с увеличением места на носителях перетекла из мануалов в игру. Ручка и бумага стали специфическими орудиями для восстановления преемства между старыми ролевыми играми и наследниками, пытающимися воспроизвести, повторить их сумму опыта и механическую оболочку (как это делает тот же Legend of Grimrock). Игрок перестал скрупулезно регистрировать и описывать окружающее пространство — за него это сделали журнал, глоссарий, внутриигровые подсказки и элементы интерфейса.

Но какой-то подход игрока к игре же остался, верно? На мой взгляд, мета погружения стала объектной, в большей степени сосредоточилась не на регистрации пространства, а на проверке вещей опытом. Если раньше игрок больше думал головой, то теперь он больше делает руками — взаимодействует с предметами, сидит на стульях, делает шоу из объектов, участвует в сложных крафт-схемах. Отсюда огромная популярность иммерсивов. Отсюда Minecraft — одна из самых влиятельных игр последних, хм, лет двадцати? Раньше аватар игрока был фигурой убережения, чем-то, что необходимо было обернуть слоями бумаги со спасительными хинтами. Теперь аватар — это руки экспериментатора. Тело, которое ввязывается в объектные связки и выстраивает безумные комбинации для преодоления границ эмерджентности.

Да, между двумя полюсами остается огромная пустота, в которой есть место многим вещам. Но я все еще вижу динамическую линию между методом «думать головой и бумагой» и методом «проверять руками». И, кажется, эта линия — не только про технологическое развитие игр.

Как известно, особы царской крови из далёкой древности жили в башнях. Отсюда, например, сказочные сюжеты о принцессах, запертых в высоких покоях — отличие только в том, что принцесс там не особо запирали, просто существовал определённый порядок. Дитя небес вообще не должно ходить по грязной земле — и боги не одобрят, и драгоценная царская аура, накапливаемая десятилетиями, потратится впустую. Так августейшие особы и жили. Даже носили интересную обувь, чтобы не зацепиться энергиями о случайный клочок поверхности.

А вы до сих пор ведётесь на пожелания траву потрогать. Так бы уже давно могли подфармить tremenda majestas. На царя многоэтажки хватило бы точно.

Говорят, когда-то существовал 2005 год. У этого года были собственные гаджеты — дизайнерские монстры, исполненные сотен кнопок, динамиков, рычажков и складных частей ковчежцы ядовитого цвета. Они не просто соответствовали духу эпохи — можно сказать, что их кислотная вайбоистерическая сущность эпохой управляла.

Приятно видеть, что спустя двадцать лет эти ребята возвращаются из пластикового посмертия. Пусть даже в виде технодистопического золота дураков, известного, как «многоглазый оранжевый айфон».

Может быть, именно они окончательно добьют индустрию мёртвых коробок.

Есть большой соблазн сказать, что индивидуальный человеческий «разум» — это мозг человека и ничего более. Однако на что вообще способен мозг сам по себе? Вырастить мозг в колбе, в пустоте, без внешних органов и подключений — и он уже не будет иметь никакого отношения к человеку. Разум обретает самость только в отношениях: с органами чувств, с органами социальности, с восприятиями пространства, времени, речи, объектов, каузальностей и иных типов связей.

То есть нужен только мозг и все необходимые органы восприятия? Но и так вновь происходит отсечение важного. Среда человека, объекты, места, внутри которых он формируется, язык, логос, социальные нормы, картины повседневности, другое и другие — без этого индивидуальный разум неполноценен. Он не прорастёт, не станет тем, к чему был предназначен.

Значит, никакого «разума внутри» и нет, он попросту не может ограничиваться человеческой кожей. Разум всегда вовне, всегда в пределах среды, в которых он может удержаться. Разум — клочок города, стены квартиры, ежедневный распорядок, книги, разговоры. Осколки случайных времён и мест; воспринятые умозрительно, вложенные в пустоты знакомого оклада.

Разум парит высоко. И потому он способен объять то, что шире человеческих границ. Разум — событие, проявленное через наблюдателя.

Среда, обретшая собственные глаза.

У Коли было три яблока, у Васи — только два. Коля взял у Васи два яблока. Математика вынуждает нас спросить о том, сколько яблок стало у Коли. Однако жизнь требует совершенно других акцентов.

Прежде всего следует задать вопрос: является ли Коля, отобравший у Васи яблоки, гнидой ёбаной? И если да, то в какой именно этической системе — в макиавеллианстве или всё-таки в классической деонтологии? Можно ли считать, что гнида ёбаная Коля, забирающий у Васи яблоки, присваивает их непременно с какой-либо благородной целью? И если да, стоит ли в таком случае убрать предикат «ёбаная» из нашего короллария?

Расширим операциональное поле. Как нам следует относиться к тому, что Коля, забирая яблоки у Васи, забирает их также у Пети, Светы и Мариночки? Что делать, если создающий трафик яблок Коля таким образом готовит яблочную базу, чтобы накормить жителей ближайшей деревни и спасти их от голода? Вдруг Коля на самом деле не спасает деревенских от голода, а строит коммунизм, при котором голодных будет больше, а яблок — меньше? На каком по счёту сборе яблок осатаневшие Петя, Света и Мариночка начнут бить ёбаного коммуниста Колю? Присоединится ли к ним Вася? Не хранит ли Вася под подушкой значок ВЛКСМ? Следует ли считать, что апроприация Колей яблок проходит по предварительному сговору с Васей, получающим свою долю яблочным соком? Как долго ещё народ будет это терпеть?

Именно поэтому технари неспособны выжить в настоящем сасаити. Они до сих пор считают только количество яблок — и это когда все приличные люди уже давно сражаются с коммунизмом.

И всё-таки я искренне восхищаюсь этими ёбиками. Недостижимое сияние пламенных кретинов — воистину так умеют только они.

Нужно как-нибудь сыграть в алкогольную игру. Любой человек высказывает любое устойчивое суждение («у овец есть шерсть», «солнце кажется нам жёлтым», вообще что угодно), а оппонент ловит его на зиге — за несколько ходов объясняет, почему тот правый примордиалист. Проигравший выпивает. Тому, кто набухает всех и останется самым трезвым, присуждается статус пластичнейшего зиголова.

Эй, Витгенштейн! Помнишь, как рассуждал про структуры языка и пределы говорения? Пойман на зиге, примордиальная дешёвка!

Да, в области заклинаний мне гораздо ближе левый конструктивистский подход, о том, что волшебный язык пластичен и у всех свои знаки и означающие, а не правый примордиализм, который утверждает, что есть на скрижалях высеченные правила магии.

Смотри, как я сейчас красиво в небко полечу, ваббадаб! Пойман на зиге, примордиалист хуев.

Волшебное путешествие Джима Баттона в страну инвертированных логик, заговора мышления, мягких революций, подавленной сексуальности, асимметрии власти, гигантских многоруких политиков, искривлённых становлений, крюотической комедии, номоса толерантности, либидинального банкротства и беспорядочных восстаний.

Безусловно, мир во всей его пустой ясности — достаточно холодное и мрачное место. Его жестокость заключается в том числе в его непредсказуемости: никто не знает, какую форму примет лезвие довлеющего духа. Некоторые из ловушек мира могут казаться необычайно соблазнительными. Слишком легко представить вечный день идеальной жизни со счастливой любовью, семьёй и полной чашей — и то, как его маленькая утопия выворачивается в постылый кошмар. Живая жизнь уязвима к холоду пустой ясности, и от этого холода порой некуда сбежать. Всё понятно. Всё предельно. В бледном огне сгорает даже абсурд — последнее пристанище циника.

Но мне всегда хотелось описывать что-то помимо бледного огня. Приговор отсрочен; внутри некоторых блуждающих линий в мире вполне можно жить. Можно лелеять живые соцветия рассветной души, укрываться в чьей-то безусловной любви, засыпать с теми, с кем легче согреться. Всё ещё можно находить случайные костры холодных равнин, ускользать от хищных глаз и выбирать заброшенные тропы, ведущие к спокойному созерцанию. Мир, как он есть — рваное лоскутное одеяло, карта, кусочки которой небрежно наброшены друг на друга. Те самые 365 гностических небес: каждое из них суть оптика, способ зуммирования и пересборки актуального ландшафта.

Эта карта не кончается нигде. За границей прежнего лоскута всегда будет что-нибудь ещё. Совершенно иное, не то же самое. Подобной мыслью сложно утешиться. Но приговор отсрочен: возможно, никакого приговора нет вовсе.

Слава Осенней поре🙏❤️СЛАВА ТЯЖЁЛОМУ НЕБУ🙏❤️ПАДАЮЩИЕ ЛИСТЬЯ ТАКИЕ ЖЕ СУХИЕ КАК МОЯ ДУША🙏❤️БОЖЕ ХРАНИ ТУМАННЫЕ СУМЕРКИ🙏❤️МИСТИЧЕСКИЙ ЛЕС УМИРАЕТ🙏❤️САЙЛЕНТ ХИЛЛ — СОСТОЯНИЕ ДУШИ🙏❤️ПОХОД ПО ГРИБЫ КАК ПОПЫТКА ИЗЛЕЧИТЬ РАНЕНУЮ ДУШУ✊💯СЛАВА ВЕКОВЕЧНОЙ СЫРОСТИ🙏🏼❤️ТЫ НИКУДА НЕ ДЕНЕШЬСЯ ОТ ЭТОЙ ПЕЧАЛИ✊ СОХРАНИ ОСЕННЮЮ ФОТОСЕССИЮ🙏❤️ ЛИСТЬЯМИ МОЖНО СКРЫТЬ БОЛЬ✊💯ЛЕТО УМИРАЕТ В ДОЖДЕ🙏❤️СЛАВА ОБОСТРИВШИМСЯ 🫡ПОМНИМ РЫДАНИЯ СЕНТЯБРЬСКИХ ШИЗОВ✊💯СКОРО ОТ ДЕРЕВЬЕВ ОСТАНУТСЯ СКЕЛЕТЫ✊💯 Слава КОРОЛЕВЕ УВЯДШИХ ЦВЕТОВ🙏❤️СЛАВА МАТЕРИ ТОСКИ🙏❤️СЛАВА ТЛЕНИЮ И ЗОЛОТУ🙏❤️

У меня порой спрашивают, как нужно писать тексты для телеграм-канала.

Целенаправленно ничего писать нельзя. Ваши тексты вам должны надиктовывать болотные пузыри, траектория мухи в липком нагретом воздухе, ксерохимические излучения, дрожь подземных червей, буквы из лесных тропинок, знаки древес, умное делание, чувственное всеобщное объятие Природы и Эстетики, нравственный закон внутри, социопатические новостные сводки снаружи, химтрейлы, распечатки по проекту Монарх с закрытого некрофорума и песни группы Король и Шут.

Пусть ваши буквы пишет сама жизнь.

Сущее — бесконечный поток причинностей и столкновений, причастностей и равнодуший, сил и сопротивлений. Все эти переменные складываются в гармоничный ритм городских пульсаций лишь чудом.

Чудо запускают странные люди, чем-то неуловимо напоминающие чёрных воронов на парапете. Откровенно говоря, эти странные люди не так уж примечательны — поверхностный взгляд не допускает их в память, оставляет блуждающее впечатление в цепкой темноте внешних вещей. Так сущее защищает странных людей от ненужного внимания. Они — виртуозы реальности, относящиеся к ней, как пожилой пианист относится к своему благородному инструменту. Пара взмахов, нажатия невидимых клавиш — и вот нужные люди приходят в нужные места, чтобы встретиться друг с другом, городские артерии заполняются кровью жизни, а маленькие чудеса урбомантии получают свой шанс на воплощение.

Виртуозы реальности могут выглядеть как угодно — чаще в целях маскировки они выбирают блёклые образы айтишников, обживших дорогие кофейни с потрясающе невкусным эспрессо. Каждый такой виртуоз реальности сливается с ноутбуком — хотя в средневековье они приходили в длинных робах и со свитками в руках. Но это не свитки, не ноутбуки. Только лишь живые символы, оставляющие на изнанке простенького конвенционального занавеса тысячи незримых букв.

Город живёт и дышит, подобно гигантскому организму из тысячи узлов. Виртуозы реальности хранят покой его мерных пульсаций.

Смерть тиктокера

Порой совершенно не знаешь,
Как обнажится безумие.
Сегодня тиктокер скончался
В изломе сиреневых сумерек.
Тиктокер. Он умер. Правда.
Парень, слегка за двадцать —
Во время съёмки скончался,
Готовя забавный танец.

Наверное, сердце-предатель.
Инфаркт молодеет. Как тренды.
«Известный тиктокер скончался», —
Напишут блоги из ленты.
Там сумма подписчиков названа,
За цифрами глаз — монетки.
Без них остаётся лишь праздный
Холод формальной заметки.

Но как погибают тиктокеры?
Как погибают стримеры?
Их судьбы такие далёкие,
Их жизни — лишь фон для рутины.
Пусть сохнет одно из соцветий —
Ведь сад так приятен глазу.
Никто ничего не заметит,
И жизнь продолжится сразу.

А будут ли плакать о парне,
Чей путь — в миллионах экранов?
Кто проживёт утрату?
Чьей это станет раной?
Цифра — обманчивый молох,
Просмотр — пустое действие.
В ком промелькнёт хоть сполох
Сочувствия к дальнему бедствию?

А мир, катастрофами полный,
Ломается, как печенье.
Бегут кровавые волны,
И тризною — месть над прощением.
Но в мареве ночи красной
Тиктокер — пустая форма,
Осколок простых и ясных
Стремлений сбежать от шторма.

А юность кончается в танце
Под бдительным оком смартфона.
Она истечёт декадансом.
Пусть хор цифрового содома
Похмельно прочтёт эпитафию,
Написанную нейронкой.
Могилою — сервер в Китае,
Но память рвётся, где тонко.

Беда растворяется в буднях.
Придут молодые и нежные,
Чтоб мир, забавно танцуя,
Забылся в мороке прежнем.
Сегодня скончался тиктокер —
А я из словесного гноя
Не вычерпал главные строки:

С ним умерло что-то другое.

(2025)

Грядущий батл Дугина и Ника Ланда, если он вообще состоится (мне пока видится чем-то нереальным, но надеюсь на лучшее) — потенциально одна из великих штук современного философского инфополя.

С равной вероятностью, несмотря на величие инфоповода, дискуссия может оказаться самой тупой и бессмысленной на свете. Дугин Ланда, если судить по высказываниям, понимает превратно, через свою рамку интернальных онтологий, дьявольщины западного мира и прочей хуйни. Особенно смешно это звучит на фоне древних баек, что Дугин когда-то пытался закорешиться с Резой Негарестани, всерьёз считая того адептом восточного сатанищенства; должно быть, философ интеллекта и рациональности Негарестани смотрел на такую комедию глазами по пять копеек. Не исключено, что и здесь будет сеанс разбиения соломенных слонов — тем более Дугину вся та философия уже до известного места, идеологические пляски и кринж-троллинг приносят больше плодов.

Куда показательнее, что и Ланду толком нечего отстаивать — его просиявший образ конца девяностых был отброшен как ошибка молодости, лучшие интенции остались примерно там же, где и жёсткая зависимость. О чём вообще говорить? Где точки сходимости, где конфликтности, разрывы? Современный Ланд — отставной боевой щитпостер одного из самых унылых направлений мысли, нрахерское движение (оно же неореакция) по уровню свежести концептов жуёт калошу на дне помойной ямы. Что там ещё из интересных фактов биографии последних лет 15, вялые интернет-поглаживания в сторону Юдковского и Питера Тиля? Какая-то невозможно ускоренная (ха) старость.

Если на что и надеяться — то только на то, что эти двое перестанут заниматься хуйнёй и дадут ярчайшую из дебатных синергий последнего десятилетия. В противном случае правильнее записать и озвучить весь батл нейросетью: в контексте деятельности обоих это будет крайне ироничным и язвительным ходом.

В днях проходящих периодически вижу один и тот же всплывающий лейтмотив: зумеры не занимаются сексом. Во всяком случае, вовлекаются в это реже старших поколений. Каждое лайфстайл-медиа публикует и перепечатывает новость, ссылается на какие-то исследования. Все хором твердят одно и то же — зумеров больше не интересует распределение либидинальных потоков, им не нужны эросы и желания, они не ищут себе новых партнёров, якобы отставая от более активных поколений на какие-то существенные величины.

И у меня как бы много вопросов. В первую очередь, конечно, к старым-добрым хуедиа — а откуда столько интереса к половой жизни целого небрежно описанного поколения? Ладно бы об этом упомянули один раз, ну два. Стабильно раз в квартал — одна и та же поебень про молодёжь на целибате. Иных тем нет? Ну распишите, с каким задором до сих пор ебутся бумеры, подсветите тренд, добавьте огонька в этот пиздослоп от британских учёных. Покажите, как надо, хули вы там кликбейт плодите.

Ну а второй вопрос к молодым людям. Мне просто невероятно интересно — ладно эти говноеды на медийке, они никогда никому не сочувствуют, ещё и зумерами обзываются. Но а что вас вообще волнует, если не бесконечная любовная драма человечества? Со мной всё понятно: я высохшее дерево в парке, с меня падает последний жёлудь. А что вы предпочли этой мышиной возне? Красить фигурки нойзмаринов? Сажать микрозелень? Готовиться к монастырингу? Отыгрывать гёрлбосс-арку? Что могло выдернуть вас из порочного круга романтической сладости?

Отражает ли медийный анализ действительность хоть каким-нибудь честным образом? Мне интересно, без всякой иронии.

Мой список предельно серьезных и очень обязательных требований к девушке:

1). Читать на французском, переводить мне западных континенталистов, чтоб я мог поплеваться;
2). Уметь отличать субстанцию от акциденции;
3). Знать, что же такого написал Делез в «Логике смысла»;
4). Цитирование Никео-Цареградского Символа веры, по вторникам и четвергам — обязательно, в остальные дни можно по желанию;
5). Знать хотя бы четыре отличия Софии от Ахамот;
6). Слушать Моррисси и Марка Болана;
7). Знать три причины, почему сейчас никто не слушает Моррисси и Марка Болана;
8). Перечислить все лучшие образы Давида Бови на пике известности в хронологическом порядке;
9). Говорить, что Дугин говна поел;
10). Говорить, что говна поели все, кто мне не нравится;
11). Понимать, почему традиционализм обречен (три тезиса минимум);
12). Одинаково ненавидеть левых и правых;
13). Презирать центристов за их конформность;
14). Не любить кошек, людей на летней прогулке, людей в торговых центрах, людей в фудкортах, людей как аксиологический класс;
15). Осознавать, что у корреляционистов и объектных онтологов нет будущего;
16). Иметь возможность релоцироваться в Сингапур, Австралию, на Юкатан или в Татарстан, на выбор — сделаем вид, что я сам понимаю, зачем это нужно;
17). Уметь открывать пиво зубами;
18). Только пиво! больше ничего зубами делать не надо;
19). Перечислять во сне, каким странам мира запретили иметь ядерное вооружение;
20). Строить мне лучшие церкви в Майнкрафте;
...
21). Сиськи;
22). Прикольная;
23). Опциональная любовь к оливкам, сыру чечил и гавайской пицце.

Вот мой скромный список требований. Ставьте лайк, узнаем, сколько вас здесь таких красавиц!

Порой ко мне приходит Она. Всегда тихо, всегда только намёком, облаком малых беззначных вещей — шёпотом, спускающимися прядками волос, касаниями чуткой руки. Она неуловима, несхватываема в предельности её существа — даже спустя долгое время я буду помнить лишь одну деталь ускользающего образа. Но эта деталь — будь то вечерняя полутень связанной воспоминанием арки, серебристый изменчивый тон, аккуратный ракурс или брошенная на полуслове неважная тема — точно врежется в мою память острым лезвием.

Она состоит из малых случайностей, из необусловленностей, из неуживчивых и честных порывов. Её милая, почти догматическая строгость, которая даёт трещину наедине, в зыби маленькой комнаты — часть негласного сговора. Движения тонких пальцев предупредительны, осторожны, будто бы она боится спугнуть прозрачность момента. Очертания предметов видны сквозь чистое стекло. Я опьянён обещанием с нотками аниса и северной мяты. И я больше не признаюсь в этом.

Это время существует везде и не начинается никогда. Оно разлито по запечатанным воском бутылкам в кладовых моей памяти. Оно белым светом пронзает толщу льда, в котором я флегматично храню отпечатки старых уязвимостей. Оно приходит ко мне в рутине, в тоске по людям, в уюте одиночества, в боли и в радости. Оно одиноко врастает, подобно хрупкому белому древу, в сокровенные тайники моего жизненного опыта. Я боюсь вырывать его с корнями — так у меня не останется даже этого.

Потому что всё случится с той же монотонной ясностью. Я уловлю облако несхватываемых вещей и вспомню — её здесь больше нет. Луны выстроятся в ряд. В их холодном пыльном свете я прочту всю цепь шагов, слов и следствий, которые навеки превратили момент в разделившее нас прозрачное стекло.

За ним я вижу, как Она уходит. Свежая рана обрастает железными цветами, становится полем битвы, старым шрамом, зарубцевавшимся голым нервом. Последний след. Последняя безъязыкая правда.

Она уходит.

Кошечка говорит, что ты плохо молишься старым богам, из-за тебя ветхое основание мира в большой опасности.

Собачка говорит, что ты не выполняешь ежедневную норму тренировок, а значит, твоё тело никогда не будет подобно античному храму.

Птичка говорит, что за лето не было прочитано ни одной книги старше 1800 года, и теперь твой разум ослаблен влиянием западного консьюмеризма.

Червячок говорит, что ты слишком много споришь в соцсетях вместо того, чтобы строить Аркаим будущего.

Рыбка говорит, что с таким защитником Мировая красота обречена.

И только деревце молчит. Деревце мудрое. Оно знает, что на самом деле твои эксперименты с анимизмом, язычеством и символическими структурами давно привели тебя в дурку.

И нет ни кошечки, ни собачки. Ни птички, ни рыбки, ни деревца.

Есть только ты, поломанный биологический автомат.

Дебаты Дугин — Ланд: мильтонианский индивид, погасшая звезда, расколотые философы

Что ж, я посмотрел нашумевшие дебаты. Моя оценка оправдалась — эта дискуссия не имела никакого смысла для тех, кто ждал явления «тех самых» философов во всём блеске былой щупальцеобразной трансгрессии. Кроткий англичанин Ланд, излагающий свою теологию невидимых рук и пустых вершин — максимально странное зрелище для любого, кто вспомнит тексты CCRU про гиперверие, отказ от порядка Единого Бога, лемурианские практики размытия реальности и разрушение иммунополитических бастионов. Впрочем, образцом нормальности был и Дугин — ни единого слова про западные земли мёртвых, заговор последних людей, големических либералов и прочих камышовых котов.

Для начала нужно понять, кем был Ник Ланд в конце девяностых. Сумрачный философ, способный превратить лекцию в Уорвикском университете как в перфоманс с призывом оккультных нумерологических сущностей через сигилы, так и в концерт электронной музыки (примерно с теми же целями), доставал свои тексты прямиком из ослепительной звезды чистого безумия. Высшая форма одержимости — когда слова съедают друг друга, перестают держаться за кривые человеческие смыслы, но общий философский тон при этом сохраняется. Ланд смешивал Батая, Берроуза, Гибсона, Лавкрафта, Делёза, Канта, вымышленных персонажей, оккультизм, теории заговоров, технопессимизм, теори-фикшн, психоанализ, демонологию и дешёвый VHS-киберпанк в ядерную смесь, предрекая гибель правым параноикам и левым стонерам одновременно — в пользу бесконечного машинного Капитала и его вознёсшихся репликантов. Каждое слово в этих слепящих текстах отменяло и опровергало предыдущие, каждая идея давала прилежному студенту с карандашиком резкую пощёчину. Без Ланда не было бы современной постфилософии, не было бы нечеловеческих онтологий. Без Ланда не было бы Фишера, Брасье и Негарестани. Без Ланда абсолютно точно можно было бы выкидывать в мусорку Хармана, Мейясу, Тригга и добрый десяток иных философов имматерии. Их прилежные штудии могли удержаться только у основания чистейшей философской мизантропии.

Но кроткий старец на дебатах удивил даже Дугина — тот несколько раз вежливо уточнил «а точно ли мы имеем дело с прежним Ландом?». Нет. Оказалось, человек, некогда убивший все скучные политические дихотомии, теперь говорит о симпатиях к палеолиберализму, цитирует фаустианского Мефистофеля и полагает себя индивидом в мильтоновском смысле. Это даже не неореакция. Это много, много хуже. Это мирная пенсия, споры в интернете и мерное проговаривание самых пресных концепций. Мёртвое спокойствие, голая тишина — там, где должно быть какое-то биение жизни.

Оказывается, Ланд действительно похоронил себя и прошлое из-за личностного кризиса и употребления веществ — я не воспринимал это так буквально, но сегодня у меня не осталось вопросов. Между двумя Ландами зияет рваная кровавая пустота. В расколе будто бы виден отпечаток чего-то личного и неприятного — в известном смысле и Дугина можно назвать добровольным палачом личной философской бездны, но тот процесс хотя бы выглядел логично и был предрешён заранее. Ник Ланд остался настоящим расколотым философом — пусть Дугин и попробовал позвать электрический ураган наружу, назвав акселерацию духовной трансгрессией, которой жаждут радикальные традиционалисты (вновь удивительный уровень дискоммуникации: считать расплавление человека в пользу машинной эффективности формой духовного зова). Ответом ему была та же голая тишина — и лёгкое недоумение.

Зато я точно осознал, что было в этих дебатах. Расплавление личности, схожее с таковым у Сида Барретта — всякий, кто пытался искать в том старике нечто прежнее, натыкался на недоумение и недовольство. Даже на страх — страх того, что безумный электрический ураган может вернуться снова.

Теперь мне известно, как выглядит мелтдаун.