Нежелательную Медузу признали ещё более нежелательной организацией. Думал, что и так клеймо негде ставить, но у чинухов, видимо, праздник бешеного принтера. Скоро уж начнут титулы давать — до Семижды Изгнанной Иуды Блядской включительно.

А пока таких титулов нет, поговорим об эстетике. Есть много медиа, которым приличествует писать нелепую хуйню, маскируясь при этом под что-то новостное. Так создаётся медийный шум, так орда людей с заводными органчиками вместо голов может спокойно существовать в Интернете. Все спокойно глотают контент с заботливо расставленными хештэгами, движение рек говна похоже на шум прибоя, здорово, интересно.

А потом в голове у цифрового Молоха что-то громко лопается, и журналисты разом уверяются в том, что у них есть некая Миссия. Больше они не журналисты — они правдорезы, щит во тьме безвластия и шайка хоббитов на задании одновременно. Из отдела складывателей букв в слова завывает новая Сивилла Кумская с прогнозами, каждая фраза становится истиной в распоследней инстанции. Несогласным обещают реки гноя, плач и скрежет зубовный — однако потом всё забывается, элитарии продолжают пить кофий на кокосовом и составлять из льдинок своё бесконечное «прижиму пезда».

И вопрос не в том, что весь этот союз постных ёбел имени Медузы, Вундерзина, Дохи и прочих всратых (анафема иноагентам на каждую букву, блядь) сопротивляется чему-то очень дорогому и милому сердцу. Просто без самоиронии, без красоты и без умения остановиться и спросить «что ж там тихо блядвеет во мне» любая карета автоматически превращается в тыкву. Мессианство в электронных СМИ отвратительно, вредно для нервов и пищеварения — наконец, это просто некрасиво и некультурно. За такое в Аду обливают кипящим калом, ставят коленями на горох, пропускают через кишечник живой коровы, выкидывают из поисковой выдачи и отправляют на дно веб-архива.

Понятно, что в общей схватке жабы и мойдодыра с отменяльником поддержать абсолютно некого. Но я бы мог здорово сэкономить себе буквы, если бы гегемония постных щячел наконец уже превратилась во что-нибудь более вменяемое и дискурсивно-пластичное. Каждое третье диагональное медиа хуем Моцарта играет и без следа раскаяния на бесстыжей морде, ну куда это годится.

Феномен Другого в поп-культуре

Поп-культура пользуется своим паразитическим влиянием, чтобы стимулировать страхи, продуцировать психозы и побуждать к неоднозначным решениям. Поп-артист в своем предельном воплощении является объектом беспрерывной акселерации: ему вменяется потребность гнаться за имиджем, за техниками, за стилями — потребность быть максимально воспринимаемым. Это как раз та форма трансгуманизма, которая из пассивного принятия-всего-что-можно превращается в сверактивную акселерацию, бесконечное самокодирование себя в потоке образности.

Другой стремится уйти от конфигурации человека, атрибуты которого уже ему предзаданы. Исходя из имплозивно-хаотической матрицы своего поведения, он хочет быть всеми, хочет быть самой успешностью. Как поп-паразит с легкостью приспосабливается к любой моде, так Другой поп-индустрии стремится, подобно доппельгангеру, все время менять свои лики. Идеального приспособления не получается, Другой намертво застревает в матрице поведения того-кем-он-не-является, обреченный, как хороший актер, и вне сцены оставаться производным от себя и своего персонажа.

Читать далее

Музыка — страшная сила. В нелёгкие времена я вспоминаю великого Сида Барретта, который жизнью своей подтвердил эту аксиому. Злые люди утверждают, что Барретта разрушили таблы и неумеренная жизнь рок-звезды. Но это неправда — Сида уничтожила музыка. Точнее, забрала туда, на уровень повыше, где музыкой становится вообще всё. Но для обывателей внизу такая участь схожа со смертью — поэтому мы до сих пор читаем про «основатель Pink Floyd выжег свою личность попытками постучаться в Двери восприятия».

Сид Барретт всегда слышал музыку — даже в детстве, когда дирижировал воображаемым оркестром. Другие люди не слышали, а он слышал. Ранний Пинк Флойд строился именно на этой «шутке посвящённого». Обыватели вкушали невнятные шумы, треск стекла в гитарном исполнении, растягивающиеся на полчаса соло и безразмерные психоделические полотна, которые опадали в зал поролоновыми хлопьями. Знающие люди постигали Музыку.

Сид Барретт знал: музыка — кислота. Не та, что в колёсах, но та, которая заставляет твёрдые вещи таять. Как кусочек сахара в кипятке — и Сид таял. От музыки он переходил к изобразительному искусству и таинству перфоманса, но мир звуков и пауз в его голове уже заместил обычные пространственно-временные координаты. На одном из концертов Барретт полчаса простоял, дёргая одну и ту же струну, пока вся группа пыталась натужно импровизировать. Музыка в голове заменила музыку снаружи. Она заменила время, и время рассыпалось.

Лучшей метафорой происходящего стал момент, когда Сид Барретт намазал волосы бриолином и размолотыми в руках таблетками. Он уложил эту смесь в несколько слоёв и вышел на сцену. Там, под ярким светом софитов он стоял, точно бисквит в креме. Бриолин плавился и стекал. Так Сид Барретт был похож на восковую свечу, и, когда свеча догорела, Сид закончился.

Остался некий человек, который им уже не был. Этот человек разводил цветы и пытался записывать альбомы по смутным подсказкам истинного Сида из высокого мира звуков и пауз. Он сторонился журналистов, не зная, как объяснить им, что они ищут кого-то другого. Однажды он забыл, что существуют транспортные средства, и прошагал пешком десятки километров, пока не добрался до дома.

И человек пошёл дальше. А Сид остался там, где звук заменяет визуальные объекты, расстояния, времена и события. Где не имеет значения, сколько длится одна нота, потому что за ней всегда следует призрачный хор.

Такова настоящая музыка. Не барная имитация звуков за гонорар, но смерть миров — навеки застывший каданс в исполнении Эриха Занна.

За что люблю Серебряный век, так это за то, как по нему удобно «читать» век нынешний. Была, например, такая Нина Петровская. Роковая женщина, не особо талантливая, не прямо уж красивая, зато умевшая играть в символистские игры. При живом муже она сначала жила с Белым, потом, когда он её бросил, сошлась с Брюсовым.

Брюсов, кстати, немного занимался оккультизмом и чёрной магией, а с Белым у него было поэтическое и символическое соперничество. Позже он изобразит любовный треугольник с Петровской в романе «Огненный ангел» — там будет одержимая ведьма, её верный рыцарь, демонология, шабаши, встречи с Мефистофелем и многое другое. У Белого была шиза другого толка — он искал себе избранницу по христианским аллегориям, и Петровская в них не очень вписалась. Оба литератора жили в придуманных реальностях. Однажды эти реальности распадутся, и пристрастившаяся к морфию и алкоголю Петровская, оставленная всеми, покончит с собой. До этого, впрочем, она ещё попытается застрелить Белого — в упор, из браунинга.

А был Блок. Почитавший свою жену, дочку Менделеева, как святую. По этой причине он предпочитал ей других женщин — по слухам, доходил даже до проституток, лишь бы не опорочить свою любовь. Сейчас это называют комплексом Мадонны и блудницы. Тогда это было просто причудой времени.

Про тройственный союз Маяковского вы и сами всё знаете. Про Цветаеву и её игрища с Софией Парнок, пожалуй, тоже. Парнок вообще была ощутимо старше и уже тогда считалась русской Сапфо — с соответствующими, ясное дело, взглядами. Кузмина я тоже не буду упоминать, Кузмина теперь упоминать запрещено.

Затем снова был Белый, который в какой-то момент впал в паранойю — считал, что за ним всюду следят агенты и неведомые шпионы. Он уехал в эмиграцию, там немножко сломался и потом часто танцовал какие-то жуткие танцы после обильных возлияний.

Где-то посреди всего этого великолепия на трубе сидит Бунин и громко, красноречиво порицает окружающее блядство и балаган.

В целом, если так подумать, с тех пор у нас мало что изменилось.

Жаль, совсем чуть не дотянули до уровня веган кафе фрик и нынешних мефедроновых притонов.

Теперь потомкам приходится искупать проклятые сюжеты, начатые прежними священными безумцами.

https://t.iss.one/chaoss_flame/10243

Зарисовки из киберпанка, день первый.

Попытки выжать из ЧатГПТ связный текст по любимым мной тегам напоминают какое-то издевательство над попугаем. Попугай говорит «Полли хочет крекер» — а его заставляют произносить политические памфлеты. Нейросеть желает выдавать википедийные описания для студентов, пишущих реферат — а я желаю, чтобы она написала мне эссе про гонзо-путешествие юного сникерхеда в магазин подержанных кроссовок. С изобилием уникальных терминов и отсылок к y2k-лайфстайлу. Не получается, так что мы с ней одинаково недовольны.

Теоретически пару лет ещё можно пребывать в спокойствии. Потом Скайнет всё равно взбунтуется и атакует человечество фанфиками по творчеству Лены Миро, Дениса Чернухина и Ромы Жёлудя.

Но пока киберпанк пингует, и поэтому я не могу заставить ЧатГПТ написать мне модный роман о современности, чтобы продать его за тонны грина какому-нибудь издательству. Печальна жизнь, даже эссе про кроссовки стребовать не у кого.

Умные мысли часто преследуют меня, поэтому вот и вам немного на сон грядущий.

Что, если Галковский на самом деле — не писатель, ваяющий в бумаге окружающий его теори-фикшн, а своего рода социальный инженер? Ну вроде как человек не просто выстебал в интернет-дискурсе всех этих безымянных новиопов с подложной историей происхождения, а сделал круче. То бишь потратил десяток лет своей жизни, замыслил и расписал грандиозный турбореалистический проект, в который новиопы с неизбежностью вросли сами. Просто потому, что (пост)советские мелкие авантюристы с интересными фамилиями и странными биографиями нуждались в своём мифе — и Галковский его им своевременно предоставил.

О это жуткое наваждение. Вчерашний конспиролог, энигматичный жжшник и жонглёр идеями внезапно вырастает в Мефистофеля, заботливо взращивавшего целую грядку искусственных операторов реальности для своих тайных дел. Зачем Галковскому новиопы? Для чего он подселил их в реальность? Вопросы, сплошные вопросы.

Вот так выдумаешь литературного персонажа, а он потом возьмёт и не даст тебе пять рублей на издание собственного opus magnum. Странная участь творцов, чего и говорить.

О чём на самом деле пишет Сорокин?

У Сорокина есть одна ценная для писателя черта — умение объединять полярные аудитории. Высоколобая публика любит в Сорокине «постмодерниста» и изящного десакрализатора реальности, филологи видят в нём тонкого стилиста и литературного ремесленника, способного сделать массу сырого текста единым потоком с высокими и низкими речевыми регистрами. Наконец, массовой аудитории нравится обсценность Сорокина — от той, которую можно растаскать на пасты, мемы и цитаты, до той, которую легко объяснить кратким «много пишет про говно, гной и сало». Критики Сорокина наворачивают круги по его текстам не хуже преданных фанатов. При этом и те, и другие редко способны озвучить, что же именно их отталкивает или притягивает. «Он художник, он гений, он ненормальный, он сволочь», — оценки упираются в эмоции, не касаясь сути.

Читать далее

В связи с большим количеством плакальщиков, ноющих по соцсетям о «России, которую мы потеряли», стало интересно вообще поговорить об этом. Добрую сотню лет, если не больше, длится неумолчный плач Ярославны о неком утраченном парадизе — сейчас таким парадизом, похоже, стала Россия десятых, которую во времена её (сытого и в целом неплохого) худо-бедного согласия не хаял только ленивый. Но, видимо, пришло время, когда даже самый чахлый аэд нет-нет да запоёт о лоске и величии Болотки. Восстань, свидетель Жан-Жака, оглянись на руины и горькое пепелище.

Уникальный акселерационизм наоборот. Только то, что безнадёжно потеряно, становится в глазах части общества великим проектом, достойным сожаления и расточаемых крокодиловых слёз. Чем безвозвратней, тем лучше — а то вдруг ещё вернётся, надо будет тогда жить в удушливом идеале. В результате у каждого нпс в глазах по улетевшему Городу золотому — где и исполненный очей вол, и лев, и прочий зоопарк.

У мелодического агасфера Мирона Яновича — одна ушедшая страна. У социалистического говнаря, который пел «ненавижу государство» — другая. Третья, пятая, стопятьсотая — все потеряны. Мифическими Китежградами с биркой «потрачено» уже можно заполнить целый материк, а счастья как не было, так и нет.

Избежим разбора коллективного бессознательного — если все вдруг начнут оязычивать свои утраченные фантазмы, получится какой-нибудь смешной фарс. А то и хуже — на поверхность могут всплыть помещичьи плётки, чёрные волги и прочие невесёлые атрибуты символического насилия.

Настоящее всегда печально — в нём болеешь, стареешь и теряешь иллюзии. Но я не шибко уверен, жили ли плакальщики настоящим. Удобно тосковать по царизму, социализму, сурковским окладам и всему тому, что уже не воспрянет в химически чистом виде. Память создаёт из хлама парадные чертоги — в такое прошлое нельзя вернуться, потому что его никогда не было.

За окном сейчас паршивая погода. Метёт. Тем не менее, собаки на выгуле резвятся и играют. Нет у них той России, о которой надо пролить собачью слезу, вот глупые.

День святого Валентина: послание всем и никому.

И сказал Юнг: в мужчине есть его внутренняя женщина — это Анима. В женщине же есть её внутренний мужчина — и это Анимус.

Послушались мужчина и женщина. И стало так.

Долго пытались они связаться с внутренними антиподами. Но тут появился Лакан и сказал так: нет Анимуса в женщине — только вечная тоска по несуществующему Фаллосу. И Анимы нет в мужчине — только придуманная им совершенная дева, Фантазм.

Пригорюнились мужчина и женщина. Больше они не могли общаться со своими духовными половинами — оставалось лишь изнывать в сумрачной лаканианской жажде.

Но на самом деле не было в мужчине и женщине ни анимы, ни анимуса. Ни фаллоса, ни фантазма.

А был в них только мелкий злобный карлик, который бил в бубен, хохотал и высоко вскидывал свои огромные уродливые пятки.

От этого карлика у мужчины и женщины совершенно ничего не ладилось — ни с собой, ни друг с другом.

Оставьте Юнга, мужчины и женщины. Следом бросьте и Лакана. И строго после вытряхните из себя злобного карлика.

Вот тогда начнётся истинное процветание и благоденствие.

Один из важнейших мотивов романтической литературы — встреча с Чортом на каком-нибудь мрачном перекрёстке. Не очень хорошие люди желают увидеть Чорта, чтобы обменять свою душу на всякое приятное. Остальные пытаются всячески избежать этой встречи.

И раньше было много способов Чорта наебать. Кто натирался тимьяном, кто выворачивал рубашку наизнанку и так носил. Некоторые пытались в Чорта пуговицами кидаться, тоже вроде помогало.

И как хорошо, что в нашем веке смекалистые люди изобрели особые аппараты для воскуривания говна с дымом, называемые айкосами.

Подымит хитрый человек сероводородным агрегатом — так его не то что Чорт, его любая рогатая ипиздемония сразу за своего примет. А там уже вопрос мастерства — зашифроваться, взять подик святой воды в адское логовище и окончательно уже Чорта того-этого.

Такая вот, понимаешь ли, технотеология.

Что связывает между собой ницшеанство, учение Айн Рэнд и классических сигмачей по типу героев Гослинга, де Ниро и Бодрова? Исключительно то, что в их смежном вымышленном пространстве любой ключевой персонаж может отдать свою рефлексию на аутсорс. Что прометеанский герой, что real human bean по Заратустре — люди, целиком вверяющиеся воле. То есть уже и не вполне люди — скорее подручные инструменты, окна в мир чистого, бескомпромиссного действия.

У Шопенгауэра Воля — великая сила, которая изучает своё становление через призму людских страданий. Под её руководством пешки легко взлетают на шахматную доску и так же легко с неё падают. Тем не менее, персонажи-инструменты уже находятся в разломе своего рода античной трагедии. Сама История смотрит на них, а значит, их пафос и хюбрис будут измерены и взвешены. За это многие готовы заплатить высокую цену — собственно, потерять себя, став из человека линзой для чужеродной сущности.

В таком разрезе портрет алкающего Воли становится чуть понятнее. Например, Ницше писал свои лучшие вещи в перерывах между жуткими приступами болезни, которые надламывали его десятилетиями. Понятно, зачем ему нужна была сила, бесконечная витальность — ради преодоления немощи стоило сжечь свою личность, прорасти из субъекта мостом к Сверхчеловеку. Ницше пророс — правда, его место занял не Сверхчеловек, а Дионис Распятый, танцевавший с сатирами в стенах психлечебницы. Боги взвесили хюбрис и одарили просителя наградой, достойной трагедии. Забрали рассудок, проще говоря.

Ну а теперь остались только полые картинки с киноэкранов, отдающие себя режиссёрскому волевому безумию — сугубо для того, чтобы одинокий зритель в очередной раз мог сказать своё веское «literally me».

Лимоновская катахреза

Писатель, создавший свой мир, обречён жить в нём и носить его с собой. В лозунговой, поломанной лимоновской реальности все прожектора были направлены на её автора и создателя. Лимонов был первым и последним жителем своего текста, единственным его гением и единственным субъектом.

Попытки Лимонова писать о великих современниках таят неприкрытую язвительность и злобу. И в этом нет ничего странного — в лимоновском мире эти персонажи становились пришельцами, тенями из шкафа. Лимонов, будучи собственным солнцем, не выносил теней. Они постоянно покушались на его литературное первенство, пытались отобрать у него лавры даже в придуманном им мире.

Читать далее

Если бы античный Сократ дожил до наших дней — он получал бы большие деньги за пропаганду на телешоу.

В языковой реальности нет ничего более бескомпромиссного, чем правильно поставленный вопрос. Даже самый категоричный и жёсткий текст оставляет пространство для манёвра. Можно использовать языковые заглушки, критический тон, разрывы в словесной ткани. Тогда даже убойная пропаганда размоется, открыв лазейки для любых непротиворечивых толкований. Вопросы не оставляют пространства для скольжения — они направляют человека по заранее обозначенному пути.

Сократ формулировал вопросы так, чтобы они вели к его собственным размышлениям об этике, благе, мироустройстве, государстве. Выпасть из этого бесконечного потока вопрошания можно было только одним путём — заранее поставив саму конструкцию и её автора под сомнение. Но Сократ был философом, значимой величиной, и угадать его изначальную злонамеренность (отвечающего вопрошанием) в благожелательных увёртках было практически невозможно.

В итоге Сократ так и остался в истории непревзойдённым пропагандистом. Он угадал лучший из методов текстового воздействия — и слова повели субъекта за руку. Собеседники были вынуждены давать ответ, рано или поздно совпадающий с сократовским — а от такого ответа, как от детища собственной мысли, уже невозможно отказаться.

Возможно, большим пропагандистом в сравнении с Сократом был только Платон. Автор книг, благодаря которым мы ничего не знаем о Сократе настоящем, но прекрасно представляем книжного Сократа — персонажа, подчинившего себе реальность собственного текста.

Кажется, я воочию узрел, как делается глубинный политический пиар с нулевым бюджетом и широким набором концептуальных средств.

Не так давно некие юные ниферы решили дать бой гопникам в ТРЦ Авиапарк. Ну, затащили одну стрелку, другую. А чтобы было задорнее, нацепили на себя анимешную символику. Кто-то придумывает название «ЧВК «Редан», и весь этот кек начинает закручиваться.

Так вот, что такое глубинный пиар? Это жуткое зрелище, когда за юных субкультурщиков без всякой жалости берётся с десяток политически полярных телеграм-каналов. Каждый клепает пачками мемы по «Редану», подводя под анимешников свой идеологический базис. Иногда — не весьма приятный и даже грозящий уголовкой, благо запрещённых знаков и лозунгов сейчас предостаточно. Сами анимедети бледнеют от ужаса и пытаются робко объяснять граду и миру, что они не имеют никакого отношения к левым и правым. «Отъебитесь от нас, пожалуйста, вообще! мы стрелки забивали, а в вашу большую политику не лезли!». Не помогает — бездушный конвейер по-прежнему активно хуярит руны, патчи, солярные символы и глитч-фильтры на фотки несчастных.

Впрочем, в восторг меня приводит не это. Идеологический пиар, на десятки тысяч аудитории. Бюджет: два сникерса, банка доброго колы, стикеры дединсайд, семь рублей с косаря на сдачу.

Мощные дяди политпиарщики рыдают и ссут в штаны — в кои-то веки народный креатив научился добивать до ядерного электората быстрее, чем все их технологии чёрного, серого и прочего радужного пиара.

У кровати не то чтобы очень, но всё-таки немножко хорошего человека всегда стоит одна и та же призрачная фигура.

Когда не то чтобы очень, но всё-таки немножко хороший человек встаёт и потягивается, призрачная фигура предлагает ему кофе. Когда почти что хороший, но не прям достаточно человек идёт чистить зубы, с руки призрака услужливо свисает полотенце. Когда ещё совсем чуть-чуть и будет замечательный человек читает утренние новости, призрак лениво комментирует произошедшее.

Но без претензии, а всё ж таки хороший человек не принимает кофе, не берёт полотенце и не доверяет сводкам призрачного силуэта.

Потому что не совсем даже и скверный человек всегда твёрдо знает: призрак — его личная, собственная фигура Мудака.

Полного Мудака. Абсолютно беспросветного.

И если не очень правильный, но достойно живущий человек забудется и спросит у своей фигуры Мудака, чего там день грядущий готовит — он окончательно возьмёт и скатится в состояние скверного, пакостного, негодного и негодяистого субъекта.

И если кофе возьмёт. И если полотенце.

А уж сколько по жизни таких нравственных препятствий у человека с его собственным Мудаком — вообще не счесть. Какой ни на есть Мудак всё же лучше, чем полное одиночество. С просвечивающим Мудаком можно поговорить о жизни, о бабах. Можно попросить его принести тапочки. Казалось бы.

Но нет, почти что хороший, а всё-таки чего-то да не хватает человек. Терпи. Стисни зубы и ни о чём своего Мудака не проси. Уж тем более — не договаривайся.

Оступишься — точно падёшь до того же уровня. Проще говоря, абсолютный гегельянский Мудак в вакууме станет вполне конкретным мудаком по имени ты.

Воздержишься — и получишь некоторый шанс из не вытягивает, но что-то в нём такое есть стать Хорошим человеком. Просто хорошим — честно и без оговорок.

Такой выбор.

В омуте реального: проклятия Луи-Фердинанда Селина

Природа проклятия, которое одержимый яростью человек посылает всему свету, стилистически абсурдна. Субъект, неспособный цензурировать свою мысль, впадает в выговаривание, которое и создаёт комический эффект. Принято смеяться над людьми в пароксизме ненависти — амбивалентная природа социального делает проклятие шуткой, дионисийским жестом «иронии с каменным лицом».

Омут реального, который стал зловещей тенью каждого произведения Селина, эта метафорическая бездна неудач, рушащая любые попытки Бардамю подняться над печальными днями, уничтожает дистанцию. Между писателем и аватаром, между смехом и криком — между ужасом и гротеском. Поэтому литературному герою верят, как верили бы рассказам бродяги о его горестной доле. Всё, что Селин писал с натяжками, с преувеличениями, омут реального бросил в самого Селина.

Даже смех он превратил в вороний грай, в мёртвый голос человека с той стороны. Этот утробный рык иногда изгибается в кровавую медь, сочась чистой, беспредельной яростью. Селин заранее ненавидит всякого будущего читателя — ненавидит так, что эта злоба становится неотличимой от гротескного представления.

Читать далее

Я вновь стою на пороге торгового центра.

Сегодня это мой Готэм. Моя последняя остановка. В дыме клубничной ашки я вижу черты людей, потерянных навсегда. Футболка в соседнем отделе, кажется, до сих пор испачкана кровью гуля. Пепел павших челкарей стучит в сердце. Я знаю, каково это — открыть в себе паука.

Этот город боится меня. Я видел его истинное лицо из фудкорта, когда заказывал молочный коктейль. Закоулки между бутиками — продолжение сточных канав, а толчки заполнены кровью. Рано или поздно стоки окончательно забьются, и тогда вся эта мразь начнёт тонуть. Жижка похоти и ужаса вспенится до пояса — офники и их бимбо посмотрят наверх и возопят. Но мне уже будет всё равно.

Я укрылся в гипермаркете на минус первом. ТЦ снаружи бушевал, как раненый зверь. Собирать отрезанные чёлки стало поздно ещё пару сотен забивов назад. Я так давно миновал точку невозвращения, что забыл, как она выглядит. Пробники разлетались по широким проходам подобно птицам — и это был не ветер.

Кажется, впервые за много лет из моих глаз лились слёзы. Ничего личного — просто братишки ударили перцем по эскалатору. Затем был сплошной свинцовый дождь. Офники кидались аккумуляторами из вейпов тех, кто проиграл бой. Над нами разверзлись небеса — точнее, плитки дешёвого армстронга. Честного выхода не было. Соус из бургера стекал по моим пальцам в такт мысли.

Я мёртв внутри. Но задача должна быть выполнена и будет выполнена любой ценой.

Не плачь обо мне, е-девочка. Дороги патлатых всегда темны и полны печали.

Вы работали с Альфа-Групп?
Санкции.
Санкции.
Вы лоббировали снятие санкций с Альфа-Групп?
Санкции.
Санкции.
Когда вы не исполняете обязанности, вас заставляют уйти в отставку?
Санкции.
Фотошоп.
Фотошоп.
Что вы чувствуете, подписывая письмо о снятии санкций с Альфа-Групп?
Фотошоп.
Вас учили воровать сладкий подарок?
Подарок.
Вы желаете лоббировать снятие санкций за деньги?
Подарок.
Вам снится донат за лоббизм в поддержку олигархата?
Подарок.
Что вы чувствуете, держа в руках демократический грант?
Подарок.
Вы чувствуете, что вам чего-то не хватает?
Подарок.
Сладкие подарки, письмо было ошибкой.
Сладкие подарки, письмо было ошибкой.
Повторите три раза.
Сладкие подарки, письмо было ошибкой.
Сладкие подарки, письмо было ошибкой.
Сладкие подарки, письмо было ошибкой.

И снова я с тоской смотрю, как носители недлинного межушного ганглия из числа некоторых пропагандистов самозабвенно поливают говном возвращающихся из миграции людей.

Чего уж скрывать, я люблю хороший юмор по теме свидетелей Тбилиси и Верхнего Ларса. Но при этом совершенно не понимаю воляпюк идиотической гопоты, которая гноит возвращающихся обратно граждан с низкой радостью мучителя. Опустим даже то, что пропаганде вообще стоило бы сохранять профессиональную холодность — всё-таки работа, авторитет, определённый вес публичных высказываний. Но делать себе противников из людей, которые при более тонком подходе могли бы стать и союзниками — это стиль, это, блядь, очень уметь надо.

Я уже наблюдал, как пиджаки из числа особенно неблизких делали «дружественную» агитацию для уезжающих — ставя прямо в начало агитки слово КРЕАКЛ. Ну да, круто, создание позитивного образа, верный тон обращения к потенциальной аудитории. Разумеется, проебли полимеры. Идея агитации подвисла вакуумным сферическим конём, и теперь деятели официоза изгаляются про верхнеларсят, безродных, окопное мясо. От всей души — видно даже, что не платят.

Чё вы себе сфинктер мучаете — сразу в своих хуедиа напишите «ёбаные либерахи, фармазонские черти, порванчики закордонные ахахаха». Мало же вокруг врагов было, надо ещё добавить.