Фото: обычный житель Среднерусской возвышенности негодует от осознания того, что на месте его любимой крафтовой пивнушки в зассанном переулке теперь располагается лавка кошерной еды (и косметология на втором этаже).

Для меня первые части Bioshock имеют два эстетических полюса, и первый, американоцентричный, значительно возвышается над вторым.

Если взять все элементы ар-деко, от утонченных радиостанций, пин-ап плакатов, каменных голов, затейливых стоек и костюмов до башен и атриумов Восторга и вынуть их — останется настоящий Биошок. Темный, с уродливыми костюмами Папочек и мешаниной органов внутри них, с кровью и грязью, с мутантами, чья плоть оплывает свечным воском. С опасной магией, с диким культом сатурнианцев, пьющих амброзию из местного бога-моллюска. С новыми бегемотами и левиафанами, с протравленными водорослью древними арками, со стертыми следами всякой социальной эпохи.

Для чего нужно такое эстетическое разъятие? Сугубо для того, чтобы в раннем Биошоке перестали видеть «Фаллаут под водой». Он чувствуется так, он играется так, он даже постулируется так — несложно разглядеть в Райне, Фонтейне и других джентльменах этих титанов периода «минута до Великой депрессии», наживающих и теряющих империи по щелчку пальцев. Сплошное ар-деко — и обман, обман, обман. Биошок не про это, весь его хищный протоплазменный примитив-биопанк с щедрой примесью ктулхуманизма вопиет против такого подхода.

Аполлоническая социальная критика Айн Рэнд — иллюзия, ее должно снять, чтобы настоящий Биошок проклюнулся и вылупился из яйца. В четвертой части нам обещают схватки темных племен мутантов в открытом Восторге. Это похоже на истинную концепцию Биошока Подводного — хотя и это лишь тень того, чем ему должно бы стать. Такова настоящая социальная критика Атланта — она же критика человека вообще, чье место должны занять сплайсер с жабрами и утратившая связь с этнокультурным бессознательным викторианская девочка. Лишенные человечности и колорита ар-деко пробужденные сущности. На руинах цивилизации больше не нужна никакая Айн Рэнд, их самость и так очевидна.

Одна девочка так хотела идеальную нарисованную жизнь, что решилась прогнать себя и своё окружение через нейросеть.

Нейросеть сотворила чудо. Девочка стала красивой картинкой. У неё появилась красивая нарисованная кошка и красивый нарисованный дом с референсом на особняки в стиле рококо. Даже её родители стали нарисованными — если раньше они только ворчали и сетовали на трудности, то теперь стали похожи на идеальных родителей из аниме. Словом, жизнь превратилась в сказку.

Ненадолго.

Потому что уже через несколько дней идеальная нарисованная девочка обнаружила, что из неё растёт Ухо. Совсем не там, где ему положено расти. Спустя ещё сутки из живота девочки на окружающий мир посмотрел Глаз. Вокруг тоже было неспокойно — стена идеального дома в стиле рококо начала таять и оплывать, а у нарисованной кошки отросли шипастые конечности богомола. Потом дверь превратилась в сплошной глитч, и девочка уже не могла выйти из своей комнаты.

Спустя неделю из девочки начали расти Ногти. И тогда девочке явился Ангел. Достоверно, так сказать, библейский.

Ангел посмотрел на нарисованную девочку мириадами глаз, крутанул несколько горящих колёс вокруг себя и помахал страшными крылами. Он бы даже улыбнулся — если бы после множества прогонов через нейросеть ещё помнил, как это делается.

B e n o t a f r a i d, — напутствовал Ангел нарисованную девочку.

Девочка тихо засмеялась и включила бесконечный цикл обработки. И стало Всё.

Среда.

Какого волка сегодня кормишь ты?

Дугин высказался против Чебурашки.

Всё это очень странно, потому что Чебурашка играет важнейшую роль в сакральной географии румынского настройщика роялей Пивандопулэ Попеску. Чебурашка — тот самый Зверь с ушами, потомок чилийского Чончона, который изначально, вообще-то, представляет собой летающую колдунскую голову с клювом.

Значение машущего ушными раковинами Чончона для южноамериканского фольклора трудно переоценить. Кто понимает Чончонов, тот понимает древних тольтеков и их забытую магию. Проще говоря, контролирующий Чебурашку — контролирует ход мировой истории.

Так что нам сейчас крайне важно объединиться вокруг Чебурашки. Зверь с ушами явит людям всю мудрость Великой пустыни.

И тогда Чончоны вернутся. С их помощью мы обязательно доведём Антихриста до окончательной и бесповоротной истерики.

Когда он наконец выбрался из Тбилиси, он сел по другую сторону границы и горько заплакал.

Много лет его удерживали в секс-позитивной квир-коммуне. Проговаривали с ним его тревожность, бросали из одной поликулы в другую. Толчёные таблетки на завтрак — антидепрессанты пополам с эстрогеном. Постоянная открытость и вседозволенность. К нему обращались семью разными местоимениями — он знал, что даже спустя годы не сумеет забыть об этом.

Тбилиси — город удовольствий, — говорили они. Мы создаём собственное рейв-государство, — говорили они.

Где-то там позади остались многодневные оргии, на которых все тела сливались в огромную тревожную массу. Там остались оргонные установки Райха — в них коммуна производила сексуальную энергию, чтобы перерабатывать её в электричество. Просмотр сериала Эйфория в качестве руководства к действию. Жизнь по подшивкам Птюча. Казалось, этот кошмар будет длиться вечно.

И по ночам, среди хохочущих массажистов, выясняющих отношения гендермонгеров, секс-бизнесменов, ветеранов вебкам-волны, психонавтов и солеходов, в его снах появлялась сама Слаанеш. Она садилась на край кровати и гладила его ногу розовыми тентаклями. Падение в пучину греха казалось неминуемым.

Даже сейчас он ожидал, что к нему вот-вот обратятся из ближайшей подворотни. На том самом языке, который на письме никогда не включал в себя больше пятидесяти слов и хотя бы одну запятую. На языке, щедро сдобренном англицизмами и неверными речевыми конструкциями — до состояния мерзкой каши.

«Не обесценивай наши усилия уважай нашу боль и возбудимость твоё нормативное прошлое возвращает тебя назад в травму сопротивляйся».

Но эти слова никто не произнёс. Он был свободен — впервые после стольких лет.

Нежелательную Медузу признали ещё более нежелательной организацией. Думал, что и так клеймо негде ставить, но у чинухов, видимо, праздник бешеного принтера. Скоро уж начнут титулы давать — до Семижды Изгнанной Иуды Блядской включительно.

А пока таких титулов нет, поговорим об эстетике. Есть много медиа, которым приличествует писать нелепую хуйню, маскируясь при этом под что-то новостное. Так создаётся медийный шум, так орда людей с заводными органчиками вместо голов может спокойно существовать в Интернете. Все спокойно глотают контент с заботливо расставленными хештэгами, движение рек говна похоже на шум прибоя, здорово, интересно.

А потом в голове у цифрового Молоха что-то громко лопается, и журналисты разом уверяются в том, что у них есть некая Миссия. Больше они не журналисты — они правдорезы, щит во тьме безвластия и шайка хоббитов на задании одновременно. Из отдела складывателей букв в слова завывает новая Сивилла Кумская с прогнозами, каждая фраза становится истиной в распоследней инстанции. Несогласным обещают реки гноя, плач и скрежет зубовный — однако потом всё забывается, элитарии продолжают пить кофий на кокосовом и составлять из льдинок своё бесконечное «прижиму пезда».

И вопрос не в том, что весь этот союз постных ёбел имени Медузы, Вундерзина, Дохи и прочих всратых (анафема иноагентам на каждую букву, блядь) сопротивляется чему-то очень дорогому и милому сердцу. Просто без самоиронии, без красоты и без умения остановиться и спросить «что ж там тихо блядвеет во мне» любая карета автоматически превращается в тыкву. Мессианство в электронных СМИ отвратительно, вредно для нервов и пищеварения — наконец, это просто некрасиво и некультурно. За такое в Аду обливают кипящим калом, ставят коленями на горох, пропускают через кишечник живой коровы, выкидывают из поисковой выдачи и отправляют на дно веб-архива.

Понятно, что в общей схватке жабы и мойдодыра с отменяльником поддержать абсолютно некого. Но я бы мог здорово сэкономить себе буквы, если бы гегемония постных щячел наконец уже превратилась во что-нибудь более вменяемое и дискурсивно-пластичное. Каждое третье диагональное медиа хуем Моцарта играет и без следа раскаяния на бесстыжей морде, ну куда это годится.

Феномен Другого в поп-культуре

Поп-культура пользуется своим паразитическим влиянием, чтобы стимулировать страхи, продуцировать психозы и побуждать к неоднозначным решениям. Поп-артист в своем предельном воплощении является объектом беспрерывной акселерации: ему вменяется потребность гнаться за имиджем, за техниками, за стилями — потребность быть максимально воспринимаемым. Это как раз та форма трансгуманизма, которая из пассивного принятия-всего-что-можно превращается в сверактивную акселерацию, бесконечное самокодирование себя в потоке образности.

Другой стремится уйти от конфигурации человека, атрибуты которого уже ему предзаданы. Исходя из имплозивно-хаотической матрицы своего поведения, он хочет быть всеми, хочет быть самой успешностью. Как поп-паразит с легкостью приспосабливается к любой моде, так Другой поп-индустрии стремится, подобно доппельгангеру, все время менять свои лики. Идеального приспособления не получается, Другой намертво застревает в матрице поведения того-кем-он-не-является, обреченный, как хороший актер, и вне сцены оставаться производным от себя и своего персонажа.

Читать далее

Музыка — страшная сила. В нелёгкие времена я вспоминаю великого Сида Барретта, который жизнью своей подтвердил эту аксиому. Злые люди утверждают, что Барретта разрушили таблы и неумеренная жизнь рок-звезды. Но это неправда — Сида уничтожила музыка. Точнее, забрала туда, на уровень повыше, где музыкой становится вообще всё. Но для обывателей внизу такая участь схожа со смертью — поэтому мы до сих пор читаем про «основатель Pink Floyd выжег свою личность попытками постучаться в Двери восприятия».

Сид Барретт всегда слышал музыку — даже в детстве, когда дирижировал воображаемым оркестром. Другие люди не слышали, а он слышал. Ранний Пинк Флойд строился именно на этой «шутке посвящённого». Обыватели вкушали невнятные шумы, треск стекла в гитарном исполнении, растягивающиеся на полчаса соло и безразмерные психоделические полотна, которые опадали в зал поролоновыми хлопьями. Знающие люди постигали Музыку.

Сид Барретт знал: музыка — кислота. Не та, что в колёсах, но та, которая заставляет твёрдые вещи таять. Как кусочек сахара в кипятке — и Сид таял. От музыки он переходил к изобразительному искусству и таинству перфоманса, но мир звуков и пауз в его голове уже заместил обычные пространственно-временные координаты. На одном из концертов Барретт полчаса простоял, дёргая одну и ту же струну, пока вся группа пыталась натужно импровизировать. Музыка в голове заменила музыку снаружи. Она заменила время, и время рассыпалось.

Лучшей метафорой происходящего стал момент, когда Сид Барретт намазал волосы бриолином и размолотыми в руках таблетками. Он уложил эту смесь в несколько слоёв и вышел на сцену. Там, под ярким светом софитов он стоял, точно бисквит в креме. Бриолин плавился и стекал. Так Сид Барретт был похож на восковую свечу, и, когда свеча догорела, Сид закончился.

Остался некий человек, который им уже не был. Этот человек разводил цветы и пытался записывать альбомы по смутным подсказкам истинного Сида из высокого мира звуков и пауз. Он сторонился журналистов, не зная, как объяснить им, что они ищут кого-то другого. Однажды он забыл, что существуют транспортные средства, и прошагал пешком десятки километров, пока не добрался до дома.

И человек пошёл дальше. А Сид остался там, где звук заменяет визуальные объекты, расстояния, времена и события. Где не имеет значения, сколько длится одна нота, потому что за ней всегда следует призрачный хор.

Такова настоящая музыка. Не барная имитация звуков за гонорар, но смерть миров — навеки застывший каданс в исполнении Эриха Занна.

За что люблю Серебряный век, так это за то, как по нему удобно «читать» век нынешний. Была, например, такая Нина Петровская. Роковая женщина, не особо талантливая, не прямо уж красивая, зато умевшая играть в символистские игры. При живом муже она сначала жила с Белым, потом, когда он её бросил, сошлась с Брюсовым.

Брюсов, кстати, немного занимался оккультизмом и чёрной магией, а с Белым у него было поэтическое и символическое соперничество. Позже он изобразит любовный треугольник с Петровской в романе «Огненный ангел» — там будет одержимая ведьма, её верный рыцарь, демонология, шабаши, встречи с Мефистофелем и многое другое. У Белого была шиза другого толка — он искал себе избранницу по христианским аллегориям, и Петровская в них не очень вписалась. Оба литератора жили в придуманных реальностях. Однажды эти реальности распадутся, и пристрастившаяся к морфию и алкоголю Петровская, оставленная всеми, покончит с собой. До этого, впрочем, она ещё попытается застрелить Белого — в упор, из браунинга.

А был Блок. Почитавший свою жену, дочку Менделеева, как святую. По этой причине он предпочитал ей других женщин — по слухам, доходил даже до проституток, лишь бы не опорочить свою любовь. Сейчас это называют комплексом Мадонны и блудницы. Тогда это было просто причудой времени.

Про тройственный союз Маяковского вы и сами всё знаете. Про Цветаеву и её игрища с Софией Парнок, пожалуй, тоже. Парнок вообще была ощутимо старше и уже тогда считалась русской Сапфо — с соответствующими, ясное дело, взглядами. Кузмина я тоже не буду упоминать, Кузмина теперь упоминать запрещено.

Затем снова был Белый, который в какой-то момент впал в паранойю — считал, что за ним всюду следят агенты и неведомые шпионы. Он уехал в эмиграцию, там немножко сломался и потом часто танцовал какие-то жуткие танцы после обильных возлияний.

Где-то посреди всего этого великолепия на трубе сидит Бунин и громко, красноречиво порицает окружающее блядство и балаган.

В целом, если так подумать, с тех пор у нас мало что изменилось.

Жаль, совсем чуть не дотянули до уровня веган кафе фрик и нынешних мефедроновых притонов.

Теперь потомкам приходится искупать проклятые сюжеты, начатые прежними священными безумцами.

https://t.iss.one/chaoss_flame/10243

Зарисовки из киберпанка, день первый.

Попытки выжать из ЧатГПТ связный текст по любимым мной тегам напоминают какое-то издевательство над попугаем. Попугай говорит «Полли хочет крекер» — а его заставляют произносить политические памфлеты. Нейросеть желает выдавать википедийные описания для студентов, пишущих реферат — а я желаю, чтобы она написала мне эссе про гонзо-путешествие юного сникерхеда в магазин подержанных кроссовок. С изобилием уникальных терминов и отсылок к y2k-лайфстайлу. Не получается, так что мы с ней одинаково недовольны.

Теоретически пару лет ещё можно пребывать в спокойствии. Потом Скайнет всё равно взбунтуется и атакует человечество фанфиками по творчеству Лены Миро, Дениса Чернухина и Ромы Жёлудя.

Но пока киберпанк пингует, и поэтому я не могу заставить ЧатГПТ написать мне модный роман о современности, чтобы продать его за тонны грина какому-нибудь издательству. Печальна жизнь, даже эссе про кроссовки стребовать не у кого.

Умные мысли часто преследуют меня, поэтому вот и вам немного на сон грядущий.

Что, если Галковский на самом деле — не писатель, ваяющий в бумаге окружающий его теори-фикшн, а своего рода социальный инженер? Ну вроде как человек не просто выстебал в интернет-дискурсе всех этих безымянных новиопов с подложной историей происхождения, а сделал круче. То бишь потратил десяток лет своей жизни, замыслил и расписал грандиозный турбореалистический проект, в который новиопы с неизбежностью вросли сами. Просто потому, что (пост)советские мелкие авантюристы с интересными фамилиями и странными биографиями нуждались в своём мифе — и Галковский его им своевременно предоставил.

О это жуткое наваждение. Вчерашний конспиролог, энигматичный жжшник и жонглёр идеями внезапно вырастает в Мефистофеля, заботливо взращивавшего целую грядку искусственных операторов реальности для своих тайных дел. Зачем Галковскому новиопы? Для чего он подселил их в реальность? Вопросы, сплошные вопросы.

Вот так выдумаешь литературного персонажа, а он потом возьмёт и не даст тебе пять рублей на издание собственного opus magnum. Странная участь творцов, чего и говорить.

О чём на самом деле пишет Сорокин?

У Сорокина есть одна ценная для писателя черта — умение объединять полярные аудитории. Высоколобая публика любит в Сорокине «постмодерниста» и изящного десакрализатора реальности, филологи видят в нём тонкого стилиста и литературного ремесленника, способного сделать массу сырого текста единым потоком с высокими и низкими речевыми регистрами. Наконец, массовой аудитории нравится обсценность Сорокина — от той, которую можно растаскать на пасты, мемы и цитаты, до той, которую легко объяснить кратким «много пишет про говно, гной и сало». Критики Сорокина наворачивают круги по его текстам не хуже преданных фанатов. При этом и те, и другие редко способны озвучить, что же именно их отталкивает или притягивает. «Он художник, он гений, он ненормальный, он сволочь», — оценки упираются в эмоции, не касаясь сути.

Читать далее

В связи с большим количеством плакальщиков, ноющих по соцсетям о «России, которую мы потеряли», стало интересно вообще поговорить об этом. Добрую сотню лет, если не больше, длится неумолчный плач Ярославны о неком утраченном парадизе — сейчас таким парадизом, похоже, стала Россия десятых, которую во времена её (сытого и в целом неплохого) худо-бедного согласия не хаял только ленивый. Но, видимо, пришло время, когда даже самый чахлый аэд нет-нет да запоёт о лоске и величии Болотки. Восстань, свидетель Жан-Жака, оглянись на руины и горькое пепелище.

Уникальный акселерационизм наоборот. Только то, что безнадёжно потеряно, становится в глазах части общества великим проектом, достойным сожаления и расточаемых крокодиловых слёз. Чем безвозвратней, тем лучше — а то вдруг ещё вернётся, надо будет тогда жить в удушливом идеале. В результате у каждого нпс в глазах по улетевшему Городу золотому — где и исполненный очей вол, и лев, и прочий зоопарк.

У мелодического агасфера Мирона Яновича — одна ушедшая страна. У социалистического говнаря, который пел «ненавижу государство» — другая. Третья, пятая, стопятьсотая — все потеряны. Мифическими Китежградами с биркой «потрачено» уже можно заполнить целый материк, а счастья как не было, так и нет.

Избежим разбора коллективного бессознательного — если все вдруг начнут оязычивать свои утраченные фантазмы, получится какой-нибудь смешной фарс. А то и хуже — на поверхность могут всплыть помещичьи плётки, чёрные волги и прочие невесёлые атрибуты символического насилия.

Настоящее всегда печально — в нём болеешь, стареешь и теряешь иллюзии. Но я не шибко уверен, жили ли плакальщики настоящим. Удобно тосковать по царизму, социализму, сурковским окладам и всему тому, что уже не воспрянет в химически чистом виде. Память создаёт из хлама парадные чертоги — в такое прошлое нельзя вернуться, потому что его никогда не было.

За окном сейчас паршивая погода. Метёт. Тем не менее, собаки на выгуле резвятся и играют. Нет у них той России, о которой надо пролить собачью слезу, вот глупые.

День святого Валентина: послание всем и никому.

И сказал Юнг: в мужчине есть его внутренняя женщина — это Анима. В женщине же есть её внутренний мужчина — и это Анимус.

Послушались мужчина и женщина. И стало так.

Долго пытались они связаться с внутренними антиподами. Но тут появился Лакан и сказал так: нет Анимуса в женщине — только вечная тоска по несуществующему Фаллосу. И Анимы нет в мужчине — только придуманная им совершенная дева, Фантазм.

Пригорюнились мужчина и женщина. Больше они не могли общаться со своими духовными половинами — оставалось лишь изнывать в сумрачной лаканианской жажде.

Но на самом деле не было в мужчине и женщине ни анимы, ни анимуса. Ни фаллоса, ни фантазма.

А был в них только мелкий злобный карлик, который бил в бубен, хохотал и высоко вскидывал свои огромные уродливые пятки.

От этого карлика у мужчины и женщины совершенно ничего не ладилось — ни с собой, ни друг с другом.

Оставьте Юнга, мужчины и женщины. Следом бросьте и Лакана. И строго после вытряхните из себя злобного карлика.

Вот тогда начнётся истинное процветание и благоденствие.

Один из важнейших мотивов романтической литературы — встреча с Чортом на каком-нибудь мрачном перекрёстке. Не очень хорошие люди желают увидеть Чорта, чтобы обменять свою душу на всякое приятное. Остальные пытаются всячески избежать этой встречи.

И раньше было много способов Чорта наебать. Кто натирался тимьяном, кто выворачивал рубашку наизнанку и так носил. Некоторые пытались в Чорта пуговицами кидаться, тоже вроде помогало.

И как хорошо, что в нашем веке смекалистые люди изобрели особые аппараты для воскуривания говна с дымом, называемые айкосами.

Подымит хитрый человек сероводородным агрегатом — так его не то что Чорт, его любая рогатая ипиздемония сразу за своего примет. А там уже вопрос мастерства — зашифроваться, взять подик святой воды в адское логовище и окончательно уже Чорта того-этого.

Такая вот, понимаешь ли, технотеология.

Что связывает между собой ницшеанство, учение Айн Рэнд и классических сигмачей по типу героев Гослинга, де Ниро и Бодрова? Исключительно то, что в их смежном вымышленном пространстве любой ключевой персонаж может отдать свою рефлексию на аутсорс. Что прометеанский герой, что real human bean по Заратустре — люди, целиком вверяющиеся воле. То есть уже и не вполне люди — скорее подручные инструменты, окна в мир чистого, бескомпромиссного действия.

У Шопенгауэра Воля — великая сила, которая изучает своё становление через призму людских страданий. Под её руководством пешки легко взлетают на шахматную доску и так же легко с неё падают. Тем не менее, персонажи-инструменты уже находятся в разломе своего рода античной трагедии. Сама История смотрит на них, а значит, их пафос и хюбрис будут измерены и взвешены. За это многие готовы заплатить высокую цену — собственно, потерять себя, став из человека линзой для чужеродной сущности.

В таком разрезе портрет алкающего Воли становится чуть понятнее. Например, Ницше писал свои лучшие вещи в перерывах между жуткими приступами болезни, которые надламывали его десятилетиями. Понятно, зачем ему нужна была сила, бесконечная витальность — ради преодоления немощи стоило сжечь свою личность, прорасти из субъекта мостом к Сверхчеловеку. Ницше пророс — правда, его место занял не Сверхчеловек, а Дионис Распятый, танцевавший с сатирами в стенах психлечебницы. Боги взвесили хюбрис и одарили просителя наградой, достойной трагедии. Забрали рассудок, проще говоря.

Ну а теперь остались только полые картинки с киноэкранов, отдающие себя режиссёрскому волевому безумию — сугубо для того, чтобы одинокий зритель в очередной раз мог сказать своё веское «literally me».

Лимоновская катахреза

Писатель, создавший свой мир, обречён жить в нём и носить его с собой. В лозунговой, поломанной лимоновской реальности все прожектора были направлены на её автора и создателя. Лимонов был первым и последним жителем своего текста, единственным его гением и единственным субъектом.

Попытки Лимонова писать о великих современниках таят неприкрытую язвительность и злобу. И в этом нет ничего странного — в лимоновском мире эти персонажи становились пришельцами, тенями из шкафа. Лимонов, будучи собственным солнцем, не выносил теней. Они постоянно покушались на его литературное первенство, пытались отобрать у него лавры даже в придуманном им мире.

Читать далее

Если бы античный Сократ дожил до наших дней — он получал бы большие деньги за пропаганду на телешоу.

В языковой реальности нет ничего более бескомпромиссного, чем правильно поставленный вопрос. Даже самый категоричный и жёсткий текст оставляет пространство для манёвра. Можно использовать языковые заглушки, критический тон, разрывы в словесной ткани. Тогда даже убойная пропаганда размоется, открыв лазейки для любых непротиворечивых толкований. Вопросы не оставляют пространства для скольжения — они направляют человека по заранее обозначенному пути.

Сократ формулировал вопросы так, чтобы они вели к его собственным размышлениям об этике, благе, мироустройстве, государстве. Выпасть из этого бесконечного потока вопрошания можно было только одним путём — заранее поставив саму конструкцию и её автора под сомнение. Но Сократ был философом, значимой величиной, и угадать его изначальную злонамеренность (отвечающего вопрошанием) в благожелательных увёртках было практически невозможно.

В итоге Сократ так и остался в истории непревзойдённым пропагандистом. Он угадал лучший из методов текстового воздействия — и слова повели субъекта за руку. Собеседники были вынуждены давать ответ, рано или поздно совпадающий с сократовским — а от такого ответа, как от детища собственной мысли, уже невозможно отказаться.

Возможно, большим пропагандистом в сравнении с Сократом был только Платон. Автор книг, благодаря которым мы ничего не знаем о Сократе настоящем, но прекрасно представляем книжного Сократа — персонажа, подчинившего себе реальность собственного текста.