Я все время спотыкаюсь о жанровые ярлыки, когда пишу про музыку. И это проблема словаря — жанры предполагают чистоту, которой в музыке давно нет.

Продюсер из Каира вырос на трэпе, махраганате и шааби одновременно. Для него Лил Уэйн и уличные свадебные диджеи — части одного саундтрека детства. Когда он пишет музыку, он не думает "беру западную основу и добавляю местные элементы". Он просто использует весь свой словарь — перкуссию, автотюн, сцены из египетских фильмов ужасов. Для него это не "смешение жанров", это его язык.

Но мне же потом надо это как-то назвать — чтобы человек, который читает текст, понял, что его ждет. И тут начинаются проблемы. "Махраганат с элементами хоррора" — но что тут главное, а что элемент? "Урбан-шааби" — это что за зверь вообще ? Ярлыки работают хорошо, когда музыка легко читается: техно есть техно, джаз есть джаз. Но когда трек собран из трех базовых систем сразу, ярлык либо становится громоздкой конструкцией из пяти слов, либо врет, выпячивая одно и пряча другое.

Сам способ категоризации отражает определенную картину мира — где есть "основной жанр" и "влияния", "оригинал" и "заимствование". А для музыканта, который вырос в мире глобальной культуры, этой иерархии не существует. Все равноправно, все — материал.

В этой части, как и в остальных, много альбомов, которые категории описывают плохо. Ярлыки все равно нужны — чтобы вы хотя бы примерно понимали, куда нажимаете. Но чем больше слушаешь, тем яснее: музыки, которая не укладывается в готовые определения, стало намного больше, чем той, которая укладывается.

Четвертая часть итогов года, ловите!
Завтра — финал.

https://telegra.ph/100-ALBOMOV-VOSTOKA-2025-GODA-CHAST-CHETVERTAYA-12-30

#итоги2025

Скорее всего, вы откроете этот текст уже в новом году — и пусть так.

Хочется пожелать нам всем в 2026-м прежде всего мира. Мира как отсутствия насилия, как возможности спокойно жить, слушать музыку и не думать о выживании. Больше музыки, которая дает опору и не требует объяснений, а уж тем более оправданий. Больше свободы — в выборе, в том, кем вы себя чувствуете и как хотите жить свою жизнь.

Ну и вообще, пусть впереди будет больше пространства для жизни и права быть собой.

Финальная часть итогов — здесь 🖤

https://telegra.ph/100-ALBOMOV-VOSTOKA-2025-GODA-CHAST-PYATAYA-12-31

С Новым годом!

#итоги2025

Расскажу про свой фейл, раз уж на канал подписались новые люди (всем привет 🧿)! Пока я собирала сто годовых альбомов, чуть было не включила в список чудеснейшую пластинку "180º" группы Tanjaret Daghet — которая в реальности вышла почти 12 лет назад, в 2014-м.

Spotify иногда развлекается тем, что присваивает старым альбомам совершенно новые даты выпуска, когда впервые заливает их на площадку. И я несколько месяцев блаженно жила в полной уверенности, что передо мной свежайший релиз классной сирийской группы. Холила его, лелеяла ради топа. А когда выяснилась правда, я сильно расстроилась. Потому что это очень-очень классный альбом, а песня “Badeel” меня пару раз серьезно разрывала на части и подлечивала. Но раз уж эта музыка сама вылезла из временной воронки, надо делиться, чего жадничать-то, да?

Tanjaret Daghet (طنجرة ضغط) — это "скороварка" по-арабски, и метафора тут довольно прозрачная. Группа образовалась в 2008 году в Дамаске, когда три выпускника Высшего института музыки — Халед Омран (бас, вокал), Дани Шукри (ударные) и Тарек Зиад Хулуки (гитара, вокал) — решили, что сирийская сцена слишком долго не знала настоящего рока. Начинали они с фьюжн-джаза и импровизаций, но постепенно переключились на плотный, спрессованный под давлением, мясистый альтернативный рок с отсылками к Pink Floyd и Nirvana одновременно.

В 2011 году, когда в Сирии началась война и музыкантам пришлось выбирать между призывом в армию и эмиграцией, трио перебралось в Бейрут. Там они случайно сняли репетиционное помещение по соседству со студией продюсера Раеда Эль-Хазена, который услышал их через стену и предложил записать альбом. Эль-Хазен в то время работал с ключевыми фигурами бейрутской инди-сцены — например, Mashrou' Leila — и Tanjaret Daghet, конечно, дико повезло: они стали одной из немногих сирийских рок-групп с региональным признанием. При всей пропасти в звуке (Mashrou' Leila это все-таки инди-поп с электроникой) неуловимое присутствие этой бейрутской эстетики в музыке Tanjaret Daghet чувствуется — в том, как они работают с вокалом, в отказе от простых решений.

"180º" — это разворот на 180 градусов, когда жизнь переворачивается с ног на голову и приходится искать новое направление. Девять треков посвящены войне, революции, утрате дома и попыткам сохранить человечность в условиях, которые к этому не располагают. В одном из интервью Омран рассказывал, что видел, как бомбили их институт, где еще стояли контрабасы в разрушенном зале, и подумал: "Сегодня убили инструменты". Этот альбом — про то, как музыка все-таки выживает.

Музыка тут выстроена на контрастах — тяжелые гитарные риффы и спидкорные барабанные сбивки соседствуют с очень мелодичными моментами, а вокал Омрана то уходит в протяжные импровизационные распевы с характерными для арабской музыки мелизмами, то срывается в рок-н-ролльный крик. Западная рок-эстетика естественно сочетается с арабской интонационностью, без всякой там самоэкзотизации или стремления подчеркнуть свою инаковость.

Хорошая новость в том, что Tanjaret Daghet никуда не исчезли. В 2025 году у них вышел сингл, так что все продолжается и, возможно, новый альбом все же будет. А еще Халед Омран играет в другой группе — Ashakara, которая совсем недавно выпустила альбом "Shardet Leghzaleh" (شردت الغزالة). Это уже совсем другая история: чистая импровизация, где электрический бузук, бас и ударные сплавляют традиционные арабские мелодии с урбанистической энергетикой. То есть горшочек продолжает варить — давление внешних обстоятельств и внутренних переживаний все так же в голове Омрана с друзьями трансформируется в музыку, как температура и пар в скороварке превращают сырое в готовое. В общем, watchlist-2026.

◾️ Стриминги

Газино, павьон, мейхане: где и как развлекались турки

🎞 В турецком фильме "Невинность" (“Masumiyet”, 1997) режиссера Зеки Демиркубуза героиня Угур днем работает певицей в павьоне, исполняет протяжные арабеск-баллады для подвыпивших мужчин, а ночью с посетителями проводит "вторую смену". Типичный павьон показан ровно таким, каким он был в те годы — с красноватым светом, потерто-бархатными драпировками и атмосферой отчаяния под звуки синтезаторных аранжировок.

Ночные заведения в Турции долгое время существовали по принципу строгой иерархии: покажи мне, куда ты ходишь, и я скажу, кто ты и что слушаешь. В 1950-60-х годах, когда страна открывалась западному миру, популярность набирали газино — турецкая версия кабаре, только с национальным колоритом. Здесь отстраивали карьеру будущие главные звезды эстрады: умопомрачительный Зеки Мюрен в мини-юбках и на сумасшедших каблуках (всегда поражаюсь, как он умудрялся в них двигаться), Барыш Манчо, Сезен Аксу, Нилюфер. Публика приходила состоятельная, одетая по последней моде — мужчины в костюмах, женщины в вечерних платьях и с жемчугами. Официанты с подносами ракы и мезе сновали между столиками с белоснежными скатертями. Музыка в газино была настоящим шоу: большие оркестры, хореография, костюмы, меняющиеся трижды за вечер. Исполняли турецкую классику (фасыл) и адаптированные западные хиты — "My Way" Синатры на турецком под аккомпанемент скрипок и кануна.

🍷 Но в 1970-80-х в турецкую музыку пришел арабеск, и вместе с ним расцвели павьоны — заведения с двойным дном и сомнительной репутацией. Формально клубы, фактически места, где можно было "познакомиться" с девушками. Хостесс называли "павьон кызы" — они составляли компанию клиентам за отдельную плату. Для приличных семей павьон был табу, как и музыка, которая там звучала. Арабеск — жанр, который интеллигенция считала вульгарным, зато его обожали бандюганы и новые городские жители, понаехавшие из деревень. Орхан Генджебай, Ибрагим Татлысес — типичный саундтрек таких заведений.

🪕 Рассказ будет неполным без упоминания мейхане — традиционных таверн, где наверняка бывали читатели, ездившие в Турцию. Это самый древний формат, существующий с османских времен, где музыка не шоу, а часть застолья: в мейхане приходят прежде всего выпить и закусить. За деревянными столами собирались простые посетители — рабочие после смены, таксисты, докеры в потертых пиджаках и кепках. Здесь тоже играли фасыл — классическую турецкую музыку со всеми ее макамами и традиционными формами, только в камерном варианте: кларнет, уд, скрипка, дарбука, иногда канун. Никаких сцен и прожекторов — музыканты сидели в углу на обычных стульях, не звезды, но часто очень талантливые. Обязательный атрибут мейхане — стаканы с молочно-белой ракы, звенящие в такт музыке.

В каждом заведении действовали неписаные правила: в газино аплодировали сидя, в павьонах могли громко подпеть. В мейхане танцевали между столиков, особенно когда ракы делала свое дело.

К концу 1980-х газино постепенно вытеснили караоке и ночные клубы. Павьоны исчезли из крупных городов к 2000-м — из-за изменения нравов и давления исламистов. Но история на этом не закончилась. Павьоны мутировали и приспособились: в Анкаре, например, они до сих пор работают под видом казино и развлекательных центров, давая примерно 80% дохода местного развлекательного сектора. Правда, респектабельным обществом все еще не признаются; об этом даже сняли документальный сериал "Pavyon" (2019-2025). А мейхане вообще пережили ренессанс: их все чаще переформатируют в модные заведения с современной версией классических блюд, танцполом и поп-музыкой 90-х.

Сегодня в мейхане за соседними столиками могут сидеть дизайнер из Каракёя и таксист с Султангази — и оба будут подпевать одним и тем же песням. Маргиналы, ходившие в павьоны на арабеск, теперь ведут детей на концерты классической турецкой музыки. А на месте газино открылись караоке-бары, куда заходят поорать ну вообще просто все. Музыкальная карта перемешала все страты — и, вероятно, к лучшему.

Давайте с вами вместе подержим кулачки за Иран, который прямо сейчас снова борется за свое будущее. А я пока делаю, что могу — расскажу вам о певце, судьба которого объясняет про эту страну больше, чем политические сводки.

До недавнего времени Джавад Ясари торговал подержанными холодильниками в своем магазинчике к югу от Большого тегеранского базара — в том же квартале Шапур, где родился 80 лет назад. Человек, чьи кассеты в 1970-х продавались десятками тысяч, любит шелковые рубашки и называет себя иранским Вилли Нельсоном. На Spotify у него 152 слушателя в месяц.

История Джавада Ясари — это история жанра, который не поместился между двумя режимами. Он представитель кучэ-базари, буквально "музыки переулков и базаров" — песен, которые писали и пели для жителей южного Тегерана. Тегеран всегда был разделен: на севере, у подножия гор, жила элита в особняках с садами, на юге, в старых кварталах вокруг базара — рабочие, ремесленники, мелкие торговцы. У каждой части города была своя музыка.

Ясари пел для своих — простолюдинов из консервативных слоев иранского общества. В его семье петь считалось грехом: когда он решил стать музыкантом, братья перестали с ним общаться. Впрочем, большинство жителей южных кварталов были куда гибче в своих религиозных практиках, могли славить Аллаха и пить арак в чайханах, не видя в этом противоречия. Именно эти кварталы стали главной опорой исламской революции 1979 года. Но когда революция победила, новая власть отрикошетила по собственным сторонникам — лишила их многих простых радостей, в том числе запретив их музыку.

Кучэ-базари сформировалось в конце 1940-х в тегеранском Лалезаре. Район, который при династии Каджаров (1789–1925) считался элитными "Елисейскими полями", к середине XX века превратился в зону кафе, кабаре и дешевых клубов. В них и давали концерты "народные" артисты. Основатели жанра Бахрам Сайяр и особенно Касем Джабали смешивали традиционные дастгахи (иранские макамы) с арабскими влияниями. Джабали, по легенде, однажды встретил Умм Кульсум — и ушел с этой встречи другим человеком. В кучэ-базари звучали уд, флейта, скрипка, сантур, тонбак, иногда аккордеон. Типичные черты: голос с надрывом, протяжные мелодии, повторяющиеся ритмы. Городская интеллигенция презирала эту музыку — точно так же, как в Турции презирали арабеск, в Алжире — раи, а в России — шансон.

В фешенебельных кабаре на проспекте Пехлеви (нынешний Валиасра) играли джаз и западный поп, там выступала Гугуш для клиентов с шампанским. В чайханах и барах Лалезара напитки лились покрепче, а спеть там мог практически кто угодно — публика решала, достоин ли человек сцены.

Ясари вошел в музыку буквально с улицы. Вернее, из душевой: он был борцом национальной сборной, и товарищи услышали, как он поет после тренировок. В 1973 году он заглянул с командой в кофейню, где по четвергам собирались певцы. Через неделю на его второе выступление люди пришли уже с магнитофонами — ловить голос самоучки, который нельзя было не записать. Дальше последовала короткая, но головокружительная карьера: до конца 1970-х Ясари выпустил пять альбомов, за каждым из которых выстраивались очереди. Первую кассету он записал в легендарной студии Zangouleh, которой владели знаменитые танцовщицы кабаре Афат и Махваш; одна из них расплакалась, услышав, как он поет, и тут же предложила пройти на запись.

Последняя из записанных перед революцией кассет — Sepideh Dam ("Рассвет") с одноименной песней, превратившаяся в визитную карточку Джавада. Сюжет — мелодрама чистой воды: мужчина убивает из-за ревности, его приговаривают к смерти, в тюрьме он узнает, что возлюбленная предала его. Перед казнью он просит о встрече с ней, всю ночь накануне пишет стихи и, наконец, поет, глядя ей в глаза: "Ты разметала нашу жизнь по ветру..."

Ясари пел так, будто это происходило с ним лично. Он говорил, что после этой песни мирились семьи на грани развода. Старушки до сих пор разыскивают его, чтобы поблагодарить за сына, спасенного от опиумной зависимости песней Madar ("Мать"). Строчки из его песен выбивают на надгробных камнях — редкая форма народного признания. (1/2)

(2/2) Его песни — это городские гимны низов, истории про семью, мать, любовь к имаму Али, перемешанные с хвастовством ножевыми драками в чайханах. Эмоциональные качели любви и потери, одиночества и благодати. Сравнение с Вилли Нельсоном, которое Ясари использует для себя, точное: американский музыкант всю жизнь пел кантри для рабочего класса, для "забытой Америки", и был голосом простых людей. Ясари видел себя в той же роли — голосом южного Тегерана, рабочих кварталов, тех, кого не замечала элита.

В 1979 году революция выключила свет в Лалезаре — и поставила крест на будущем его менестрелей. Кабаре закрылись, музыка затихла. Кучэ-базари оказалось зажато между двумя режимами: до революции, при шахе, элита не пускала его на радио и большую сцену, при исламском правительстве любая светская музыка стала греховной. Ясари выживал как мог: таксовал, торговал обувью, бытовой техникой, открыл тот самый магазинчик холодильников. Когда гайки немного ослабли, начал подрабатывать поездками с концертами в ОАЭ и Австралию — обычный маршрут для иранских певцов после революции. Внутри страны его кассеты, в том числе новые, нелегально записанные и изданные, продолжали ходить подпольно.

Казалось, официальное признание на родине не светит уже никогда. Но в 2017 году, спустя почти 40 лет после революции, случилось неожиданное: ему впервые разрешили использовать песню в фильме "Враг женщин" режиссера Хосейна Фарахбахша. Ясари даже сыграл самого себя в короткой сцене и исполнил Shakheh Nabat ("Любовь"). В 2023-м он появился в новрузской программе на платформе Filimo. В 2024-м про него сняли документальный фильм "Javad: From Shahpour with Love". А в ноябре 2024-го мэрия Тегерана устроила церемонию в культурном центре Арасбаран и вручила певцу награду "за многолетний труд в музыке и доказательство патриотизма". Ясари вышел на сцену и сказал: "Я родился в Тегеране и никуда отсюда не уйду. Я люблю петь. В чем мое преступление? Если пел что-то неправильно — скажите мне на ухо, чтобы я это не пел".

Эта "перемена сердец", впрочем, не означает внезапного потепления со стороны властей. Логика тут скорее вот в чем. Песня в кино появилась при президенте Рухани, который публично обещал культурную либерализацию, а на практике делал это выборочно — разрешения соседствовали с запретами, решения зависели не от закона, а от баланса сил и конкретного чиновника. Награда в 2024-м — другой случай: мэрия символически называет Ясари "своим", ставя в образец его приверженность родине, но выступать легально ему по-прежнему нельзя. Власть признает музыку частью национальной истории, но не готова разрешить ей существование здесь и сейчас — чтобы не создавать прецедент для всей неподконтрольной сцены.

В свои 80 лет Ясари все еще сочиняет и исполняет музыку — и даже выкладывает ее на стриминги (не сам — он так и не научился ни читать, ни писать). В прошлом году он с туром объездил Великобританию, Европу и Канаду. На YouTube можно найти записи его выступлений, старые клипы и нарезки песен, которые загружают сыновья.

152 слушателя в месяц на Spotify — для артиста такого масштаба это выглядит как поражение. Но если подумать — это просто неправильная метрика. Его аудитория не сидит в стриминговых сервисах, она до сих пор слушает кассеты и пиратские диски с рынка. А иранские музыкальные критики отмечают: большая часть современной поп-музыки в Иране — это тот же кучэ-базари, только с электронными аранжировками вместо уда и тонбака. Жанр, который не поместился между двумя режимами, растворился в мейнстриме и если не победил, то уж точно обеспечил себе место в истории.

Однажды Ясари спросили, какой должна быть великая музыка. Он ответил: "Как пара черных ботинок — чтобы подходила и для свадьбы, и для похорон". Ясари такую музыку умеет исполнять. Послушайте его песни.

Играем в восточную рулетку! Скриншотьте гифку — что вам попадется, такое настроение и будет у вас сегодня 🎰

UPD если с компа, то можно просто щелкать правой кнопкой мышки, чтобы запаузить!

Не знаю, в какой части интернета обитаете вы, но в моей клип с пляшущими овощами из рекламы AFIA Oil и кринжовые мемы с Асадом — это обязательный атрибут 2025 года. И, судя по всему, в 2026-й они перекочевали в полном составе. Причем речь не только про арабский тикток: и сами видосы, и треки, на которые они положены, вирусятся глобально, от Латинской Америки до России. Откуда они взялись, о чем там поют и в чем вообще юмор — под катом💀💀💀

https://telegra.ph/Tancuyushchaya-kukuruzka-Bashar-Asad-i-sportdzhihad-kak-arabskie-pesni-stanovyatsya-memami-01-19

Скоро 14 февраля, и я принесла вам историю восточной песни о любви, которую знают все — от Кабула до Рамаллы. Вы ее тоже знаете, я уверена: она часто гуляет в тиктоках и инстаграмах в виде трогательного тренда. Люди произносят: "В Афганистане / Иране / Палестине мы не говорим I love you, мы говорим..." — и дальше поют нежную мелодию на дари, фарси, арабском; если память мне не изменяет, на турецком я тоже ее встречала. (У тренда есть вариации с разными песнями, но эта, как мне кажется, самая популярная).

Это все, конечно, мило, но почему на авторство этой песни претендует так много народов? И кто же прав?

🫀Песню "Soltane Ghalbha" (سلطان قلبها — "Султан сердец") написал в 1968 году иранский композитор Ануширван Рохани для одноименной черно-белой мелодрамы. Это простенький вальс в ля-миноре — песня короткая и запоминающаяся настолько, что ее легко напеть после одного прослушивания. Мелодия строится на простом, но цепляющем рисунке: то восходящая, то нисходящая фраза с легким надломом, повторяющийся рефрен, который словно спорит сам с собой. В тексте идея хождения туда-сюда и спора дублируется: "Yeh del migeh beram beram, yeh delam migeh naram naram" — "Одно сердце говорит уйди, уйди, другое — не уходи, не уходи". Кто был влюблен, тот знает этот внутренний диалог — уйду, нет, останусь.

Рохани добавил легкую аранжировку с фортепиано и струнными — Тегеран конца 1960-х пытался звучать одновременно восточно и современно, и эта песня идеально попала в нерв эпохи. На виниле она вышла на лейбле Royal в 1968 году в исполнении известного поп-певца Арефа, который вместе с певицей Ахдие пел песню и в фильме, — и сорвала банк.

🪕 Песню перепевали большие голоса того времени: иранские звезды Лейла Форухар и Пуран, франко-армянская певица Рози Арман. Но самое важное имя — Ахмад Захир, афганский король поп-музыки, легенда 1970-х. Именно благодаря ему "Soltane Ghalbha" стала афганской классикой. В наше время песню тоже не забывают, тем более что выяснилось, что она идеально ложится во всяческие мэшапы: вот, например, Дарья Дадвар смешивает ее с джазовым стандартом "Les feuilles mortes", а вот Наван сплетает ее с еще одним суперхитом "Voilà" Барбары Прави. Ну и скорее по классу курьезов проходит индонезийский кавер с аккомпанементом на сапé, неприлично растянутой гитаре.

🕊 А в 2020 году тунисско-американская певица Эмель Матлути записала арабскую версию под названием "Holm" (حلم — "Мечта"). Случилось это, когда в пандемию Эмель застряла на карантине в родительском доме в Тунисе. Акустической гитары у нее с собой не было — она попросила инструмент у местного фаната через фейсбук, получила классическую гитару и записала альбом The Tunis Diaries. Клип снимала сама на телефон.

Эмель положила на мелодию Рохани свой новый текст на тунисском диалекте — теперь это песня не про любовь, а про мечты как побег от реальности. "Если бы я могла закрыть глаза, и мечты взяли меня за руку, я бы поднялась и летала в новом небе, забыв свою боль". А дальше — контраст: певица описывает мир, где лица людей омрачены угнетением, где стены тирании сокрушают мечты. Эмель перевернула идею текста песни: от разлуки влюбленных — к разлуке с миром, в котором можно просто спокойно жить.

Клип набрал миллионы просмотров за несколько месяцев. И тут началось второе рождение песни, на этот раз в арабском мире. Египтяне, иорданцы, марокканцы, сирийцы стали петь "Holm" как свою. В комментариях под видео иранцы пишут "это наша песня", арабы отвечают — "теперь наша".

В итоге одна песня живет в двух реальностях: кто-то посвящает ее возлюбленным, кто-то — обиженным и угнетенным. Мелодия Рохани оказалась достаточно универсальной, чтобы впитывать любые смыслы и достаточно сильной, чтобы их удерживать. Видимо, хорошая песня о любви работает как сама любовь: она одна на всех — и у каждого своя.

Периодически в ТГ появляются папки с каналами — такие коллективные рекомендации, где несколько авторов как бы ручаются друг за друга. Я обычно отношусь к ним с осторожностью: слишком часто это просто про взаимообмен подписчиками. Но вот эта, от Признаки жизни — другая, там есть несколько каналов, которые я читаю давно и с удовольствием, так что было несложно согласиться войти в компанию 🗂

Для тех, кто попал сюда впервые: этот канал называется Eastopia, его веду я, Наташа Югринова, и занимается он восточной музыкой — в самом широком смысле. Географически это пространство от Северной Африки и Ближнего Востока до Средней, Южной и Юго-Восточной Азии; плюс диаспора, которая давно рассеялась по всему остальному миру и делает что-то интересное уже на стыке культур.

Меня увлекает и традиционная музыка, и то, что с ней происходит, когда она сталкивается с войной, миграцией или просто с интернетом и мутирует во что-то удивительное. Мне до сих пор кажется несправедливым, что про эту музыку так мало говорят — она того не заслуживает совершенно.

Папка — вот. Внутри разнообразная музыкальная пресса на русском: поп, рок, джаз и всяческая обскьюрщина 🖤

Вернулась из Марокко и написала большой текст про музыку сахрави — коренного народа Западной Сахары, который последние 50 лет живет в лагерях беженцев в алжирской пустыне, пока марокканцы контролируют его землю, его рыбу и его фосфаты 🐪

По ссылке — про 2700-километровую стену с минными полями, про ансамбль-корабль Тесея, про гитариста из оккупированного города, которого лейбл Sublime Frequencies разыскивал по всей пустыне неделями, — и про то, как государство может присвоить чужую музыку, просто сняв с нее этикетку.

А если не хотите про политику — особенно сегодня; скорее бы мир и как же осточертела эта война — полистайте текст ради фоточек марокканских котиков.

🔗 Читать целиком

Плейлист с музыкой сахрави:
◼️ YouTube ◼️ Spotify

Altın Gün "Garip" (2026)
Glitterbeat

Шестой альбом амстердамских (полу)турок — и первый без вокалистки Мерве Дашдемир, которая ушла в сольную карьеру в начале 2024-го после восьми лет в составе. Два голоса были несущей конструкцией звука Altın Gün; теперь остался только мужской — и это, кажется, повлияло не только на тембр, но и на то, куда музыка двинулась. "Garip" звучит сосредоточеннее предыдущих альбомов; психоделия здесь меньше про танцпол и больше про внутреннее пространство, что логично, потому что материал другого обращения не допускает.

📼 В основе альбома — десять песен Нешета Эрташа (1938–2012), который тут оказался по личным причинам: его кассеты много слушал дед вокалиста Altın Gün Эрдинча Эджевита. “Тогда я был слишком мал, чтобы понимать слова, — объясняет Эджевит. — Зато теперь они бьют в самое сердце”.

Эрташ происходил из абдалов — кочевых туркменских музыкантов Центральной Анатолии, передававших ремесло строго по наследству. Жанр, в котором он работал, называется бозлак — это импровизационная рапсодическая форма, где тоска по умершим, по родине и по утраченному спаяна в один протяжный звук; слушать без физического ощущения тяжести за грудиной сложно. Песни он подписывал именем "Гарип" — странник, чужак, скиталец. Отсюда и название альбома.

🗿 Эрташ одновременно принадлежит нескольким очень разным аудиториям. Для алевитов (не путать с сирийскими алавитами) — это голос собственной идентичности: абдальские песнопения уходят корнями в алевийские молитвенные ритуалы. Для турецких гастарбайтеров в Германии, куда музыкант уехал лечиться и где остался на 20 лет — воплощение gurbet, тоски вдали от дома. Для левой интеллигенции — та "народная Турция", которую противопоставляли и западническому снобизму, и исламскому консерватизму. Для молодых музыкантов — неиссякаемый источник сэмплов и прочего материала: Эрташ оставил около 400 записей, многие его песни просто ушли в народ. Интересно, кстати, что авторских прав в Турции долго не существовало в работающем виде — и в 1970-е и 1980-е, когда его песни пели все звезды анатолийской сцены (Сельда Багджан, Зеки Мюрен, Джем Караджа), сам он жил весьма скромно.

🫀 Десять треков, которые выбрали Altın Gün, — почти исключительно любовная лирика особого рода: не воспевание, а оплакивание. Тематику легко прочесть просто взглянув на заголовки. “Gönül Dağı” — самая известная вещь Эрташа, и большинство считывает ее название как “гора сердца” (dağ как гора). Но dağ здесь еще может быть и след от раскаленного железа, которое прикладывают к больному месту; такая медицина кочевников. "Гёнюль даы", соответственно, прижженое сердце. Дальше: "Neredesin Sen" — "где же ты", "Suçum Nedir" — "в чем моя вина", "Öldürme Beni" — "не убивай меня", где смерть есть отсутствие возлюбленной; "Gel Kaçma Gel" — "вернись, не убегай". Весь словарь альбома — уговоры и вопросы, адресованные тому, кто не слышит.

🌀 Altın Gün помещают все это в упругий постпанковый бас ("Neredesin Sen"), в кинематографический фанк в эстетике Элиаса Рахбани ("Suçum Nedir"), в ледяные синтезаторные арпеджио в духе Кавински (красивейшая "Bir Nazar Eyledim"); в общем, довольно далеко от Анатолии. Горе становится ритмичным: важно не расплываться в трауре, а держать форму. Оркестровые вставки Стокгольмского студийного оркестра звучат как европейская эстрада — резкий контраст с арабеском, который сам Эрташ щедро напитал идеями в семидесятые, где оркестр был синонимом надрыва. Осознанное это противоречие или просто художественный выбор — трудно сказать, но оно работает.

Напомню, что бозлак в оригинале — это пение на грани крика, физического надрыва; Altın Gün заменяют это усилие плотностью и вариативностью аранжировок. Ни в вокале, ни во владении багламой Эджевит с Эрташем, конечно, не соревнуется — но тащит за собой анатолийскую интонацию как нечто само собой разумеющееся.

Вообще, при моем скепсисе в отношении Altın Gün, этот альбом я явно буду много слушать. Вдохновляющая история про то, как взрослые музыканты берут материал из детства и обнаруживают, что он богаче, чем казалось тогда.

◼️ Стриминги