ИТАК. ВОЗВРАЩЕНИЕ ГОДА.

Стейнкрафты, рейтинг, люблю их не могу.

https://ficbook.net/readfic/018a6e53-6c6f-7f00-9c04-4d0875517654/35521294#fanfic-author-actions

#стейнкрафт

А вы помните что я вообще-то писака

Что вам написать.

Небольшое такое.

КВ: омегаверс, нсфв.

#диадопы

реквест для @meowmuup
be careful with what you wish for /hj

— Сделай это для меня, и покончим с этим.
И зубы вгрызаются в его шею.


Доппио очень воспитанный молодой человек. Он полезный. Он поможет, стоит лишь боссу попросить. Он сделает все, что ему прикажут. И ему плевать, что босс омега, что по чьим-то устаревшим понятиям босс должен стоять ниже в социуме. Доппио — альфа с манерами, джентельмен, по меньшей мере для босса. Он горы свернет, шеи свернет, убьет кого угодно и раздобудет любую информацию, хоть могилы разроет, все голыми руками, лишь только попросит его драгоценный босс. Потому что он верный работник и вовек будет благодарен всему, что дал этот человек.
И если сейчас босс прикажет уйти вон из этого здания, он уйдёт. Велит бежать — убежит. Попросит остаться — будет до самого конца прямо тут. Он сделает все, что приказано. С самоотверженностью и больной любовью. И Доппио стоит не шелохаясь на обеих ногах, крепко, стойко. Он не смеет дрогнуть, он не имеет права не так показать себя, ибо даже когда босс слаб, — а босс никогда не слаб, — в обязанности Доппио входит подтверждение того, что все вокруг — блеф, фальшь, провокация да просто паршивое стечение обстоятельств. Винегар стоит за дверью, как солдатик о двух ногах, и ждёт приказа, прикладывая все силы, чтобы игнорировать запах, бьющий в нос, и приглушенные мычания и всхлипы.

Главное, что Диаволо чувствовал сейчас, это что ему было отвратительно жутко, некомфортно и попросту мерзко находиться в собственном теле.
Спину ломило, отдавалось в плечи, да и попросту хотелось стучать головой о стену, чтобы хоть немного облегчить вязкую боль во всех конечностях и растягивающуюся с отдельным привкусом страдания по торсу из поясницы.
Горделивый дурак, он скорее помрет, чем соизволит попросить помощи.
А ведь помощник ждёт, стоит за стеной, кажущейся тонкой, как картон.
У Доппио, право, милое личико. Такое нежное, веснушчатое, по-детски наивное и лишь чуточку подернутое каким-то первобытно-опасным ужасом в глазах и мягких чертах, будто бы с невинной, славной натурой сосуществует бестия, холодная и резкая, злостная по натуре своей.
У Диаволо широкие плечи и вечно хмурое лицо, меж бровей пролегли морщины, неровная чёлка давно отросла и лезет в глаза. У него пухлые губы и все черты лица заостренные и опасливые, словно весь он отточен из камня. Верно, он как камень. Статуэтка невиданной мощи, быстрее и сильнее, гигантский колосс, держащий небо на плечах. Но в его суровом взгляде забился в угол страх, а паника есть в дрожащих пальцах.
Никого не подпустит к себе, даже самого верного и послушного, Диаволо тянет себя за волосы и загибается в позу эмбриона. О боже. Эти слова, поганые, мерзкие слова. Они недопустимы, их нельзя допускать, любая близость — ошибка. Диаволо хватает воздух и скулит, сжимая виски ладонями. Доппио стоит за тонкой стенкой и незапертой дверью и не может пошевелиться. Его в транс вгоняет чужой запах. Он бьет в ноздри, и Винегар не может и пошевелиться без команды, он похож на надрессированного щеночка, он лишь глубоко дышит и смотрит на дерево расширенными зрачками и распахнутыми глазами.
Диаволо должен собраться с силами, перестать быть размазней, подняться на ноги и взять над судьбой верх. Но даже когда ты видишь будущее на несчастные несколько секунд вперед, ты не можешь контролировать никчемные вещи — разумы людей и природу. Нельзя отменить дождик, который вмешивается в твои мафиозные дела, нельзя отодвинуть солнышко левее, нельзя отсрочить течку на ближайшие лет сорок, нельзя зимой попросить снег выпасть под праздники. Нельзя сказать феромонам исчезнуть, ну, если конечно не выдрать из себя соответствующую железу, и нельзя ожидать от несчастного непомеченного альфы за дверью беспрекословного подчинения. Для альф характерно слетать с катушек при виде омег в течке, а уж и в таких обстоятельствах.
Диаволо терпеть этого не может. Он чувствует себя столь жалким, мокрым, грязным и беззащитным, что хочется повыдирать все волосы с макушки.

Меж ног, по ощущениям, уже целая лужа, и его самого душит его густеющий запах. Что-то древесное и горькое, роскошное, как и он сам, властное, громадное, подстать самому Диаволо.
Руки чешутся к себе прикоснуться без остановки. Он щиплет себя за ноги, чтобы отвлечься, но чем больше он пытается перестать об этом думать, тем больше он тыкается в это носом. Будто облившийся молоком котенок. Перед глазами маячит очевиднейший из вариантов, но он несёт в себе так много потаенной горечи, что Диаволо тошно думать о нем. Но Доппио ведь все еще стоит за стенкой.
— Доппио, — вяло зовёт его Диаволо, не шевелясь, тревога сковала его вдоль и поперек, и он старается сглотнуть ком в горле, — подойди.
Доппио оживляется в секунду и с коротким стуком заходит в комнату, и Диаволо со страхом ждёт его реакции. Винегар очевидно пошатывается с первым же вздохом, и его глаза распахиваются широко, а губы вытягиваются то ли в шоке и удивлении, то ли в экстазе. Он чуть дёргается в сторону и ловит себя о шкаф, трясет головой, сбрасывая наваждение. Он джентельмен. Он должен вести себя соответствующе. Будь тут иная омега, он, быть может, еще б и подумал, но это босс… нельзя обмануть доверие и поддаться низменности. Он готов убить себя тут и сейчас, если босс будет в нем разочарован. Ему страшно внутри до безумия, пусть он и хороший мальчик, но все же трус, стоит ему остаться без стены из босса за спиной. Доппио выпрямляется и успокаивается, держа дистанцию с растрепанной кроватью и чуть привставшим боссом на ней.
— Милый мой Доппио, — Диаволо не открывает глаз и еле садится, опираясь на ослабшие руки, — Доведи меня до ванной, Доппио.
— Д-да! Сейчас, — Винегар срывается с места и мигом подаёт боссу руку и подставляет плечо. Босс не слаб, он временно отдыхает. Отдых не слабость.

— Я наберу воды, садитесь.
Диаволо с выдохом растягивается по мрамору ванны и запрокидывает голову. Свет чуть приглушен, ванна холодит кожу и недалеко копошится Доппио. Диаволо шипит и заводит руку к мокрым ляжкам.
Чужая нагота их давно не смущала.
Смазка растеклась по бёдрам и всему паху, кое-где тоненько стекла до колен. Диаволо касается своего члена и стискивает зубы. Он не вытерпит, не сдержится. Он совершит ошибку прямо здесь и сейчас.
— Босс, берегите голову, — Доппио появляется снова над ним, волосы взъерошенные, взгляд дикий, но руки делают дело. Он тянется к душевой лейке, но его за локоть перехватывают чужие руки и наклоняют к себе.
— Помоги мне.
Диаволо внутри сгорает со стыда, страха, гнева на самого себя.
— Избавь меня от этого.
Доппио вспыхивает в момент и пытается отшатнуться, хоть выпрямиться, но пальцы крепко вцепились в загривок, и теперь ему не вырваться.
— Босс, не надо, так неправильно. Вам нехорошо.
— Мне паршиво, Доппио. Ты можешь это исправить.
— Не надо, босс. Это плохая затея. Правда, я лучше пойду. Дайте я вам лейку подам…
Доппио внутри трясет от возбуждения, от щенячьей верности и азарта. Он не должен, босс не это все имеет в виду, он даже не особо осознает все сейчас… в конце концов, босс слаб, он сейчас не подумает, а потом пожалеет…
— Сделай это для меня, и покончим с этим, — сдавленно выговаривает Диаволо. И тянет на себя чужую шею, чтобы впиться в нее зубами.
Доппио вскрикивает и сжимает пальцами край мраморной ванны. Он скулит от неожиданной боли, пока чужие зубы вонзаются в его шею и по его жилам мчится адреналин и жар. Он бы свалился прямо сейчас, но он лишь стискивает челюсть и шипит от боли, смаргивая слезы с ресниц.
Диаволо отрывается и медленно опускает голову на мрамор. Он медленно дышит и смотрит на скулящего Доппио над собой, чьи зрачки расширились и видели лишь пустоту. Помеченный насильно альфа… ничего личного. Удобство для обоих. Куда ж ближе?
— Теперь это твоя обязанность. Помоги мне…
Диаволо чуть подтягивается на руках и запрокидывает голову, жмурясь и глубоко вдыхая.
Доппио ведет себя почти как животное. Подается вперед моментально и вгрызается в подставленную шею, прокусывая до крови в секунду.

Зубы у альф чуть острее, клыки и подавно, и Диаволо взвизгивает, по телу проходится разряд, его передергивает и швыряет от блаженной неги к агонии и злости неожиданно и резко, как куклу. Инстинктивно он хватается за плечо альфы и выгибается, используя его как опору.
Доппио отрывается от шеи с той же яростью, с которой к ней и припал. Его всего трясет, взгляд бегает и пальцы побелели от хватки. На губах смазанная кровь. Грудь вздымается тяжело. Он наконец собирается с силой и ошарашено смотрит на босса под собой. Как же это все неправильно, как же это плохо, о боже, очень плохо. Не стоило, не дóлжно ему так…
— Сделай что-нибудь, милый мой Доппио. Ради меня.
— Конечно.
Винегар всегда готов на все, на любой приказ, на любую наводку. Готов и убить, и переписать документы, и отмыть полы в квартире зубной щеткой. Он безумен, когда дело заходит о боссе. Его слово — слово божье, вся его стать, суть, это религия, и он самый верный ее последователь, и нынче он приближен к Господу плотнее, чем когда-либо до этого. Он наклоняется ниже и целует Диаволо в приоткрытые губы, плотно, жадно, голодно. На вкус лишь тепло да пусто, но запах босса встревает в его легких и разжигает в нем огненную печь. Диаволо отвечает охотно, мычит и резво пытается продлить долгожданное. Скоро ему станет легче, скоро закончится это всё.
Руки Доппио дрожат, и он чувствует, что скоро упадёт, если не подберется к боссу ближе. Или сойдёт с ума быстрее. Надо больше, резче, сильнее. Но в голове бьет кое-что и он дёргается наверх, выпрямляясь. Диаволо хмуро дёргает его обратно на себя, но Доппио ласково отцепляет чужие руки и оглаживает ладонью лицо босса.
— Секунду. Вы же не хотите детей, босс? — Доппио улыбается, будто сказал самую остроумную вещь в своей жизни, и пулей мчится в свою комнату к неразобранному чемодану. Он не успел из-за резкой течки босса и уймы работы, но оно и не важно. В закромах аккуратно сложенной одежды он находит пачку презервативов, что надеялся спустить в каком ночном клубе с какой-нибудь симпатичной омежкой с длинными волосами и блестящими за наркотической пеленой глазами, но нынче потратит на кое-что полезное. Ух, руки дрожат от предвкушения.
Диаволо изнывает на согревшемся мраморе. Его тело такое мокрое и распаленное, грязное, пошлое. Он касается бедер и с недовольством размазывает смазку, ведет подушечками пальцев вверх и наконец касается сфинктера, заводит два пальца внутрь, на сколько фаланг может, и сводит брови. Доппио возвращается быстро и почти на ходу стягивает свою и так распахнутую шелковую рубашку. На ней остались пятна крови на воротнике, он отмоет. Доппио расстёгивает джинсы, швырнув презервативы в раковину, и раздевается догола. Голова кружится от сладкого запаха босса, он наскоро споласкивает руки и забирается в широкую ванну, льнет к Диаволо и целует его глубоко, прижимаясь всем телом, ластясь как кот. Диаволо слишком тяжело даже думать, он отвечает сквозь пелену усталости, все его тело будто налилось железом, и все, на что его сейчас хватает — быть подобием какой-то куклы и скулить, ожидая касаний альфы. Узкие ладони отпускают бортики и оглаживают мягкий живот Диаволо, с удовольствием надавливая и выдавливая из омеги хрип и запрокинутую голову. Доппио целует подставленную шею, облизывает укус прямо над железой, пока пальцами дотягивается до промежности и размазывает тёплую смазку по ягодицам.
Диаволо никогда не был анорексично стройным. У него были широкие бедра и мягкий живот, все из-за строения омеги, но оттого еще краше.
— Вы мне очень нравитесь, босс. Вы наверняка об этом знали, так? — Доппио в сравнении с боссом всегда был миниатюрным и хрупким. Совсем не похож на альфу, да и феромоны у него столь сладкие, цветочные, что весь облик его кажется таким невинным. Диаволо крупнее, выше, мощнее, но при этом, когда нагой, такой мягкий. Его мышцы не выглядят очерченными, его бока, бедра, грудная клетка — все такое пухлое, милое, Доппио касался босса тысячу раз. Ни разу в эротичном формате, конечно, но, опять же, они оба привыкли к чужой наготе.

— Я вас всегда касался, и вы никогда не отталкивали… мне кажется это безумием, босс.
Диаволо сейчас взорвется от нетерпения и жажды. Когда же этот мальчишка займется делом?
— Вы пометили меня, босс. Вынудили пометить вас. Но я буду молиться, чтобы вы об этом не пожалели.
Доппио вводит два пальца внутрь и прихватывает зубами шею Диаволо некрепко, аккуратно. Он будет заботиться о своей омеге. Он обязательно нальет теплую ванну, расчешет его длинные волосы, может, однажды они осядут и заведут щенят. Может быть, так, в смелых фантазиях, он однажды огладит чужой живот, пока будет прижиматься щека к щеке.
Он будет лелеять босса всю эту неделю, завернет его в мягкую кровать и принесёт ему все, что тот захочет. Он бы и так это сделал, но приятнее, когда омега действительно твоя.
Доппио растягивает Диаволо старательно и скоро, почти не жалея, но все еще достаточно аккуратно, чтобы не навредить. По крайней мере, не настолько серьезно, чтобы босс обиделся. Он целует чужое тело везде, где может дотянуться. Диаволо скулит под ним и ластится, подставляется под каждое касание. Его сердце стучит быстрее, мощнее, конечности не могут удержаться на месте, и ему хочется получить Доппио всего и сразу, изнутри и снаружи. Он обхватывает торс альфы руками и прижимает к себе, зарываясь лицом в волосы и кусая растрепанную причёску, стараясь захватить и вдохнуть все больше запаха.
Доппио пальцами давит на простату, и Диаволо вскидывает. Он впивается ногтями в спину альфы и нарочно царапает, скуля. Винегар вдруг пытается оторваться от омеги, и Диаволо инстинктивно злится, цепляется крепче, недоумевает, куда это его личный альфа бежит. Неправильно. На место.
— Я сейчас, подождите… ну же, отпустите на секунду, — Диаволо держался изо всех сил. Что-то внутри противилось отпускать тепло и хоть какую-то стимуляцию, его голова совсем в тумане, он хочет Доппио прямо здесь и сейчас. Альфа еще немного дёргается, но после с силой оттягивает от себя омегу и почти рычит:
— Отпустите же!
Диаволо будто парализует. Он расслабляется и распластывается по ванне бездумным месивом, в голове пусто, и лишь внизу живота тянет сильнее от приказа его пары. Он дышит тяжело, но ровно и смотрит в пустоту, лениво моргая. Доппио же встревоженно глядит на омегу и, не теряя времени, тянется за презервативом, наскоро раскатывая его по члену, и возвращаясь руками к боссу. Он поглаживает чужое лицо, встревоженно и аккуратно, и чуть треплет з плечо.
—Босс? Вы в порядке?
Омега подается навстречу и стонет от малейшего прикосновения бедра к его горячему члену, и ему моментально хочется еще. Диаволо двигает бедрами и скулит, надламывая брови, и Доппио понимает свою задачу.
Это его прямая обязанность, служить своей помеченной паре. И он пристраивается ровнее, приподнимает чужие бедра руками и медленно входит, закусив губу. Доппио выгибает в спине, и он еле успевает ухватиться рукой за бортик, чтобы не свалиться навзничь. Он хватает воздух ртом, пока входит до конца и толкается в первый раз. Омега под ним тонко стонет и тянется руками вверх. Диаволо мало тепла, мало темпа, мало всего. Он хочет заполучить все и сразу.
— Я… я вас так хотел, — Доппио толкается в скором темпе, выбивая выдохи и всхлипы из босса, — давно… хотел. Вы такой… красивый, босс. Очень.
Доппио двигается быстрее, резче, чуть подбирается на коленях, приподнимает бедра омеги выше, заставляя того согнуться и скулить через приоткрытый рот.
— Я счастлив… теперь. Очень, — с паузами, чтобы взять новый вздох и толкнуться сильнее, Доппио просто не может молчать. Ему так горячо, мокро и сладко. Он старается не терять связи с реальностью, все же, у него не гон, но ему так тяжело. Так страстно под ним изгибается омега, так приторно приятно сжимает его член, пока он скользит меж гладких жарких стенок, — Я надеюсь… Вы не пожалеете… я все сделаю для вас. Даже забуду это. Нет… никогда не забуду.
Он будто бы во сне. Он целует Диаволо в губы, проникает языком и ловит вздохи и всхлипы, сам рычит от возбуждения и догоняет свой оргазм.

Рука Диаволо отпускает его спину, и омега охватывает свой член, чтобы в сбивчивом темпе довести себя хоть раз. Альфа попадает по простате, кусается в поцелуе и порой тихо кряхтит, толкается быстро, жарко, приятно. Диаволо сжимает руку у головки, потирая уретру, и прогибается в спине, когда чужая ладонь ложится чуть ниже его собственной. Жарко. Душно. Ванна под их телами давно нагрелась. Альфа вдруг дёргается и снова вцепляется зубами в железу на шее, отчего Диаволо вскрикивает и кончает себе на живот, попадая и на чужую грудину.
Доппио еще толкается в сжавшееся тело, не разжимает челюсть, слышит всхлипы и стоны прямо на ухо и вмиг кончает сам, изливаясь в презерватив и чуть скользя вперед-назад. Омега чувствует, как основание члена Доппио постепенно набухает и растягивает его еще шире, и жмурится, когда альфа толкается в последний раз особенно глубоко, наконеч успокаиваясь, отпуская кожу изо рта, облизывая рану и устало опускаясь головой на чужое плечо. Его глаза сонно моргают, и он отключается за считанные секунды.
Диаволо тяжело дышит, и наконец видит четко и в первый раз за вечер отчетливо слышит свои мысли. Что он натворил? Боже, он пожалеет об этом. Нельзя было изначально допускать парнишку так близко. Чуть дергая тазом, Диаволо не чувствует внутри ничего, кроме уже привычной влаги и тепла чужого члена. Он не спустил внутрь? Ах, точно. Презервативы. Хороший мальчик. Умный. Диаволо прикрывает глаза.
Он сам не знает, почему запускает руку в волосы альфы и аккуратно поглаживает. У помеченных омег течки проходят легче, и гон их альф всегда совпадает по датам. Доппио хороший парень, верный, надежный. Лучшей, но при этом худшей кандидатуры было бы не найти.

Я в психдиспансер рест.

The things that people have always desired
Are way too far from me to grasp.
And the generosity of someone's actions
Is way too different wrom what i expect.

Humanity never was extra genuine
They plead for forgiveness and monstrosity's gifts
Their names and their wishes are a small figurine
That are formed by their weaknesses and tears and griefs.

Your plain farewells and the mentions of honor
With ravenous drastic measures you took
It brought you to misery and an entitled horror
Of a person whose figure and lips are all crooked

You can stare into their soul and you will find nothing
With passionate kisses you can bring them to dust
But how can you be sure that remains you're facing
Are someone else’s and not your farce?

Те вещи, что в желаньях людей их терзают,
Увы, так далеки от меня, чтоб понять.
И щедрость, что поступки их наполняет,
Совсем не то, что я могу от них ждать.

Человечество никогда не было искренним,
Они молят прощения и от чудовищ даров,
Их имена и желания - искусственно низменны
Полны слез, лишений и никчемных слов.

Твои пустые прощания и слова о чести
В совокупности с жадностью решительных мер
Привели тебя к жалости и ужасной вести
О человеке, что крив и весь скрипит, как мел.

Как в пустоту, погляди в его душу,
Поцелуями страстными обрати его в пыль,
И попробуй поверить, что останки трупа
Это чье-то чужое, а не твоя быль.

I plan to live my life in honour
And bless the world with good intent
I care for wonders and the hollow
Truths of things over my tent

And all I wish for are the calmness
And freedom from calamities I see
I wish to live my life in fondness
Of things I plan to know and feel

My plan is simple, yet holds power
Of will that I’m about to demonstrate
When I lay down and I am fed to flowers
I’m nor forgotten, neither left, I swear

Как и говорю, терять нам нечего.

https://archiveofourown.org/works/52694755

Один слот коммишки на тысячу слов открыт цена лайк на пост

#эдеи, сфв


(реквест для @aeonismyeverything)


— Вы идете?
Глубоко вздохнув и бросив еще один взгляд на потухающий свет на борту Кокона, Эзан потряс головой и расслабил плечи. Он не был на улице, особенно такой спокойной и красивой, уже уйму лет, и весь этот шум вдалеке, шелест травы и веток стали резко столь тихими и нужными. Не было гула двигателя и шума труб, от шагов лишь раздавался мягкий хруст сохнущих листьев. Для Эзана происходящее казалось настоящим раем — безмятежное пространство, полное живых и увядающих, но главное — индивидуальных вещей, вдоль и поперек самостоятельных и обычных.
Анадей подошел со спины и ловко присел рядом, выпрямившись по привычке, и тоже вгляделся в сереющий корпус Кокона. Ром наверняка тушит основные системы, отпуская энергию в резервуары. Они слишком много пролетели сегодня на резервах, их нужно восстановить. Пусть Диана и говорила, что за сутки управятся, но, возможно, все затянется.
Вот бы оно затянулось.
Анадей вытянул ноги перед собой и оперся на руку за спиной.
— Капитан.
— Хм?
— Когда последний раз вы были на свидании?
Эзан выгнул бровь, повернув голову на Анадея, все так же уверенно разглядывавшего кокон.
— Два дня назад. О чем ты?
— Я про настоящее свидание. За пределами корабля.
— Не припомню, чтобы ты водил меня на такое, Анадей, — он подтолкнул коленом бедро Анадея и подсел ближе, заглядывая ему в лицо.
— Не хотите завтра? Я запросил, здесь есть парк, и торговый центр. Музей. Даже кинотеатр.
Анадей всплескнул руками, описывая левой ладонью круг в воздухе, а затем склонил голову и обернулся на Эзана, что тут же отвел взгляд.
Планов и впрямь не было, всегда можно потратить время зря, если есть приятная компания.
— Можно.
— Хорошо.
Они посидели еще недолго, молча, пока Эзан не потянулся за опавшим листом на траве перед ними. Он так давно не видел их вблизи. Резной желтоватый лист на длинной ножке одиноко смотрелся в его ладони, пока Эзан крутил его и так, и эдак, разглядывая со всех сторон. Анадей поднялся на ноги и шустро стал собирать другие листы вокруг, чтобы затем торжественно вручить ровно два десятка листьев капитану. Букетик из двадцать одного листочка смотрелся пышно и живо. Переливался желтым и темно-зеленым, весь индивидуальный среди копий.
Снова сев рядом и впритык, Анадей смело коснулся плеча Эзана, обращая внимание на себя, и поцеловал в щеку. Он примостил подбородок на плече капитана и скользнул ладонью по чужой спине и талии. Но спустя мгновение он выпрямился вновь, не сдвинув руку с места.
— Ай, нет, так больно.
Помолчав еще немного, он добавил:
— Капитан, пойдемте обратно. Темнеет.

Металлический корпус Кокона поблескивал в свете садящегося солнца, и среди таких же лучей Эзан оставил букет из листьев, идя чуть впереди Анадея. Тот молчал, о чем-то раздумывая и порой поднимая взгляд на Эзана, словно порываясь что-то сказать, но не находя нужных слов. Личный рай Эзана все расцветал и дышал жизнью, спокойствие и тишина, минимум компании, но все же не полное одиночество. В каюте у него оставалось еще немного ликера… может, стоило предложить.
— Анадей, — Эзан развернулся и пошел спиной вперед, теперь глядя на Анадея. — У меня оставался ликер.
— Угощаете?
Эзан кивнул, улыбаясь и снова отводя глаза, вытягивая вперед ладонь, чтоб поймать в нее чужую. Анадей весь встрепенулся, схватил руку капитана и аккуратно, но решительно повел его за собой в Кокон, в сторону капитанской каюты.

Меж коридоров шмыгнул куда-то Альбатор, за ним Дубль-В ушел в направлении личных комнат, а на капитанском мостике должен был остаться Йота, возможно, совсем один, а, может, и нет. Дверь в каюту Эзана всегда встречала Анадея как родного, ключа не требовалось, она распахивалась перед ним, стоило лишь попросить. Технологии право благодать.
— Достань бокалы, — Анадей послушно шагнул в сторону столешницы, вытаскивая из мойки стаканчики и ополаскивая их наскоро.

Бутылка ликера стояла недалеко, так и ждала своего часу, и Эзан откупорил ее с легкостью, сразу разливая остатки поровну в оба бокала.
— За завтрашнее свидание, капитан!
Звон.
— Можно я вас поцелую?
— Зачем спрашивать?
Звон.
Ликер или другая выпивка была не более чем прелюдией к основному действу. Анадей всегда прижимался ближе, грелся о чужое тело и держался руками за бока, плечи, бедра, пальцами не столько поглаживая, сколько просто несильно хватая, будто бы Эзан мог или хотел отказаться.
Анадей целовался легко и непринужденно, будто бы это было в порядке вещей, будто бы это просто и уместно, как дышать. Эзан же лишь прикрывал глаза и расслаблялся — пока они были вдвоем, можно было делать абсолютно все. Его весь прошлый опыт упирался лишь в необходимость и напряженность, моральную тяжесть и неисправимое любопытство. В то время как с Анадеем можно было не торопиться — поставить время на паузу и пробовать на вкус ликер, слюну и прежде противное тепло чужого рта.
Любопытство никуда не делось, как и внезапный аналитический подход, ведь даже в близости, интимности Эзан мог словно наблюдать за собой от третьего лица. Оба не знали, как к этому относиться, но плыли по течению, неспешно лавируя меж волн и наслаждаясь процессом.
Анадей опустил руку на чужое бедро и водил ей вверх-вниз, неторопливо целуя и прижимаясь горячим телом близко, навалившись на Эзана, давно уже оставившего свой стакан на столе, удерживая вес их двоих на вытянутой за спину руке. Анадей спустился поцелуями ниже, на шею, как всегда нежно, без лишних следов, аккуратно и любовно. Вырвавшийся из Эзана выдох был отчаянным и гулким, заставил Анадея дернуться и оторвать ладонь от бедра, вместо этого уложив ее на грудь капитана.
— Простите. Перебор?
— Нет, еще. — Его рука сдалась под весом, и они рухнули на мягкое одеяло, — Еще.
Пальцы сдвинулись с груди вверх, по ключице и под ткань бежевой кофты, по голой теплой коже. Анадей приподнялся на локте и взглянул на Эзана ласково и восторженно, наклоняясь, чтобы любовно оставить поцелуй на приоткрытых губах и юркнуть к открытой шее.
Эзан зажмурился, закидывая предплечье на глаза, прикрывая и так приглушенный свет. Для него, для всех него Анадей был невероятным, особенным, добродушным и обожаемым, и раз такое уже распространилось по всем Эзанам на корабле, то что же станет, как отщепится новый?
— Капитан, вы как?
— Прекрасно, Анадей.
Проведя носом по нижней челюсти, Анадей поднялся к уху и поцеловал в висок, вдыхая запах светлых волос.
— Милый, расслабьтесь. Хотите еще выпить?
— Притуши свет. Все в порядке.
Врать Анадею не было нужды, да и не хотелось. Пока он может стерпеть, может, если они избавятся от одежды поскорей, все будет лучше. А ликер чуть глушил шум крови в ушах.
В полной темноте Анадей поцелуями вернулся к своему драгоценному капитану с раскрытыми руками и душой.

Некоторые вещи порой просто недосягаемы. Как звезды в небе, до них дотянуться можно лишь во снах, выстроив в небо вавилонскую шаткую башню, что будет дрожать под тобой, пока ты шагаешь наверх. Расстояние — не единственная преграда, когда существует куда более жестокое время. Время обуздать невозможно, это известно каждому, и ему тоже.

Он привык откладывать на потом. Бог знает, сколько он уже успел потерять, упав в пучину отчаяния. Он не мог шагнуть ни влево, ни в право, запертый в обстоятельствах и сотнях взглядов. Дышит он только тем, что обещает себе чуть больше времени на воздухе каждый новый раз, как делает вдох. Ничего, сейчас он доживет неделю, и тогда точно сделает, что надо. Ничего, он доживет другую, и вот тогда наверняка. Вот еще чутка протянет, и сто процентов переменит все в своей жизни.

Не может он полагаться на мановение вдохновения. Нельзя надеяться, что резкое желание исправить жизнь придет не только ночью и останется хоть на чуть-чуть еще. Его главная слабость — неумение жить сейчас, главный враг — время.

Не так долго он пробыл в стагнации, на самом-то деле. Скорее, у него просто украли это время. Не он хотел этого, не он решил. Просто так сложилось, обстоятельства вынудили, и его привычка жить по чужой указке свалила его в кювет. Говоря начистоту, он сам был во всем виноват. Он не дал себе цели в жизни иной, кроме как глупой мечты, и стоило ей ускользнуть из рук, так он рассыпался, как карточный дом.

Не он потерял время, у него его просто забрали. Другие люди случайно, намеренно сделали так, что он не смог среагировать — теперь в вечной скорби по пропавшему моменту он застрял на еще дольше. Он не жил, не живет сейчас. Он чувствует себя камнем, который ничто не берет. В плохом смысле.

Если камень что-то берет, значит камень, к примеру, мрамор, можно превратить в прекрасную вещь.

Он недвижим.

У него украли время. Он даже не понял, когда и кто. Лишь в какой-то день открыл глаза и осознал, что сам не заметил, как год прошел. И не в старческой манере.

Черт, ему всего двадцать лет. Это четверть жизни, грубо говоря. Ну, треть, если в худшем случае. Ему двадцать, и он сам не может сказать, сколько времени у него похитили. На первый взгляд, он помнит все. Что-то из детства, что-то из юности. Вот он, весь на ладони, счастливый, но ничего не помнящий. Где же тот момент, с которого он пошел жить в аренду?

Он не может перестать чувствовать себя плохо. Он не понимает, почему люди занимаются пагубными вещами не всерьез. Если ты сел пить, так пей, пока не отключатся мозги. Пить так, чтоб просто пропустить стаканчик, — сплошной перевод денег без результата. Забавно, а с каких это пор его стал интересовать результат?

Где же его результат? Он обещал себе, что с утра начнёт жить нормально.

Он не начинает.

Ему все покоя не дает хищение его времени. Будто бы у него не просто утащили из-под носа что-то мелкое, а буквально отрезали часть головы. Будто бы мозг сузился, а все свободное место заполонил дым. Он ведь даже не балуется табаком. Но дыма там больше, чем копоти на легких курильщика, и он давно воспринимает себя будто смотрит из-за спины. С ним что-то не так, но он не может тыкнуть пальцем.

Время утащили прямо изнутри. Будто бы в теле теперь не хватало какой пластинки посередине грудины. Соединить точки все никак не удавалось. Нет, правда, что-то сломалось, и он не предал этому значения. Как давно это было? До того самого момента, или с него началось? Ему хочется выпить, но ему нельзя, за ним следят, он не может никому из них доверять.

Тяжело. И безумно одиноко. Он сильно устает, иногда что-то щелкает в его голове, и тогда течение уносит его в отрыв, где он решается на маленькие шалости, как попробовать новое или подурачиться сам с собой. Но после он возвращается в самого себя, и ему нехорошо. Снова похитили, теперь уже память.

Как его мозги разлагаются — все, что ощутимо. Тело будто и не его вовсе, он чувствует его нависшей за спиной тенью. Если бы можно было отследить или объяснить кому-то, что с ним не так, он бы разрыдался от счастья, ибо он больше не может терпеть.

Кажется, будто у него украли побольше, чем год. И он пытается наверстать упущенное внезапными выходками и наивным безрассудством без последствий. Но при этом, без этого куска времени он не чувствует себя полноценным. Без целостности ему не дана свобода решений. Ведь каждое его действие — будто приказ.

Воровство времени тревожит его еще сильнее, когда в голову порой бьет осознание того, что часы тикают, и однажды он умрет. Но сам по себе он еще ничего не сделал. А делать что-то он не может, потому что не чувствует себя собой, а самостоятельно начать новую жизнь без кусков головы и грудины он не может. Он перекладывает проблемы на завтра и спит часами, когда вставать никуда не надо. Тошнит, да и только.

Говорят, что это надо отпустить. Отпустить, смириться со всем, и тогда все встанет на места.

Но почему же он все еще тут?

Он разве не отпустил? Разве не принял? Разве не осознал? Не простил? Что еще он должен сделать? Или урон настолько огромен, что вспять не повернуть? Он навсегда теперь калека?

Он откладывает это на завтра. Ему знаком лишь стыд и злость. До желчи противно, что он не может чувствовать, как стоило бы. Он не уважает себя, пресмыкается перед людьми, показывает себя уязвимым, сразу раскрывает, где будет больнее, если бить. Пожалуйста, ударьте. Пожалуйста, не бейте меня. Мне и так уже больно.

Он ведь тоже живой, он ведь тоже все еще один из них. Но он настолько низок, что никто не видит, но что он годен, ценен ли вообще. Злость застигает глаза, пока гордыня мечется в агонии. Кто-то очень хороший сказал ему, что нужно перестать унижаться. Что он для всех ничто, потому что сделал всех всем. Он говорит, что он устал, но это ведь ложь, эта фраза — лишь привычка. Он не устал, а если ж и устал, то он поспит, но ничего не станет лучше.

Он подумает от этом еще, когда протрезвеет. Вот там сразу решит.

Но если вы недооцениваете его, делайте это хоть с уважением.

#спидвагон

«У меня к вам безумная любовь, Джо-Джо!»

Для Роберта слова всегда были чем-то в порядке вещей. Пылкие, спокойные, нежные. Брошенные с уважением и вызовом. И восхищенная любовь тоже была неотъемлемой его частью. Он был светлейшим человеком, уверенным в своих любимых и их силах, способный создать многое. В конце концов, дядя Спидвагон был частью семьи.

К Джостарам он относился с особой нежностью. По гроб жизни был благодарен за то, какой великолепный шанс выпал ему повстречать такого замечательного джентльмена — Джонатан сиял в его памяти ярче любого человека, облаченный в золотистую рамку и укутанный нескрываемым обожанием и восхищением.

То было любовное чувство — искреннее и настоящее. Должно быть, то же чувствовала Эрина, то же чувствовал к ней дражайший Джонатан. Право прекрасное ощущение, и чета Джостаров заслуживала его без лишних вопросов.

Возможно, Спидвагону в тот день просто повезло. Нарваться на Джо-Джо, влипнуть тому в сердце и душу так крепко, связаться с ним всем, чем было можно. И поражала Роберта открытость и доброта Джостара, смелость, решимость. Он потерял голову бесповоротно и влип неотвратимо, до того неразрывно въелся в его душу образ Джонатана, что покоя было не найти.

Любовное чувство было безгранично. Он как успокоился, так сразу отправился разыскивать Джо-Джо. Сердце щемило от вида и отчаяния, от сочувствия чужой потере. Но, видел бог, невероятный человек был Джонатан — смелей толпы, движимый чувством настоящим, сердце его полно отваги и силы, что никогда еще не видал Спидвагон. И так до слез был он рад видеть товарища счастливым. Как сам счастлив был видеть его живым!

Пускай его любовь была не той, что у мисс Эрины, она была сильна и столь же всепоглощающа, что и у дамы. Не было тогда ни слов достаточных, ни чувств подходящих, ни сил нужных, чтоб разобраться, подобрать себя и выяснить все недосказанное. Но так было легче.

Роберт был влюблен бесповоротно, и пускай такое признавать должно быть горько, он и мысли допускать не смел, что его чувство быть права не имеет. С головой оно его накрыло и утопило, и Спидвагон дышать не им уже не мог.

Он не мог быть здесь так, как мисс Эрина, но и не хотел. Его честь — глядеть и рассматривать счастливые улыбки молодых, блеск бокалов и улыбаться, восхищаться, обожать самому, без толики отчаяния и грусти. Его любовь невероятно сильна и нерушима, полна такой безудержной страсти, что и в печали горела домашним теплом, нужнее сердца и воздуха.

Спидвагон гордо нес любовь с собой всю жизнь, заботясь о памяти Джостаров всем сердцем и дорожа их крепкой дружбой с мисс Эриной. Семья строится на любви, горечи и силе в сердце. Горячей воле самого Джо-Джо, сменившей в их жизнях все.

Он донес свою любовь до гроба, держа ее близко, как свою главную ценность. Он ушел, оставив ее цвести в мире — его наследие, всегда готовое придти на помощь наследию Джо-Джо, будет жить, пока весь мир не сойдёт с ума. И до того момента будет белым цветком на поле настоящей победы — чувства любви, несокрушимого и бесповоротного, которое ему посчастливилось иметь.

Написанный тысячу лет назад рассказ (единственный, что у меня есть)

#оридж

У меня к вам предложение. Хотите что-нибудь из the aushka?

Кусок конкретно сюжетно важного не покажу, но если хотите что-то про персонажей или из вайба аушки, то могу написать чисто отрывок.

Сник-пик, так сказать.