Я Мойша

Кто-то уже писал, что русскоязычный сегмент интернета сейчас полон поэзии. Новой, написанной по случаю. И старой, любимой, ставшей актуальной. Это в общем понятно. То, что мы вынуждены переживать последние два месяца, в прозу не умещается, и только язык поэзии может хоть как-то это выговорить. Я тоже много читаю и перечитываю. Лично для меня снова актуальна лианозовская школа и, в частности, Ян Сатуновский с его стихами о войне, ужасом, который он способен передать двумя и тремя словами. Он, как правило, остаётся в тени более известных Холина и Сапгира, наверное, из-за этой своей брутальности, хотя у него много и горько-светлых стихотворений .

И вот в связи с последним высказыванием Лаврова (даже не хочу повторять) уместно вспомнить, наверное, самое известное стихотворение Сатуновского. Об оккупации Украины.

Я Мойша з Бердычева.                                 Я Мойзбер. А, может быть, Райзман.                                 Гинцбург, быть может. Я плюнул в лицо                             оккупантским гадинам. Меня закопали в глину заживо. Я Вайнберг.                      Я Вайнберг из Пятихатки. Я Вайнберг.                       За что меня расстреляли? Я жид пархатый дерьмом напхатый. Мне памятник стоит в Роттердаме.

Ровно два месяца назад появилась статья 20.3.3 о дискредитации армии РФ.
Мы собрали базу: 1213 дела, из них про 871 дела мы знаем подробности.
Почти 50%: дела про пикеты и митинги. Чаще всего они заводились в марте, когда были массовые протесты. Потом они исчезли, а семиотические границы протеста стали двигаться.
Почти 30% - сетевые высказывания. По сравнению с 2020 много дел за посты в ФБ и Инсте и это, возможно, результат доносительства.
16% - это письменное/визуальное высказывание в публичном пространстве, от желго-голубых полотенец на балконе до шнурков.
4% - это, что ужасает, устные фразы о спецоперации на школьном дворе или в очереди или во дворе. Там лидируют доносы.
3% - случаи контр-высказываний: подмена ценников в магазине, когда срывали букву Z или делали из нее свастику.
1,5% - высказывания действием: это арт-перформансы и поминовения жертв в Буче и Мариуполе.
И наконец, 1% - это люди, которых привлекли за НАБЛЮДЕНИЕ за акцией.
Спасибо волонтерам, которые помогали обрабатывать данные!

Страх гражданской войны или Оставьте меня в покое


Почитайте выше дату по репрессиям за «дискредитацию вооруженных сил РФ». Знаете, я уже смирилась с тем, что есть люди, поддерживающие смертоубийство, но вот в последнее время все чаще слышу от тех, у кого «всё сложно» и они вроде бы за мир и против войны, но вот активно поддерживают репрессии всех несогласных. И мотивация просто шедевральная: якобы срок за пост в фейсбуке или донос на устное высказывание на детской площадке поможет не допустить гражданскую войну.

По мне, это какой-то совершено новый уровень лицемерия, за которым кроется только одно: пусть идёт война, пусть убивают людей от моего имени, в конце концов это всё рассосётся, а меня оставят в покое: я просто хочу продолжать жить своей частной аполитичной жизнью, сажать цветы, растить детей и писать стихи о том, как я аполитично сажаю цветы и ращу детей. Главное желание: ничего не делать и жить своей герметичной жизнью. И здесь происходит удобная и милая аберрация: оказывается, мою частную жизнь разрушают не те, кто начал войну и убивает людей, а те, кто протестует против этой войны. Вот от них-то исходит опасность, и гражданская война, если разгорится, то причиной будут те, кто стоит с плакатиками «За мир», а не те, кто сегодня уничтожил музей великого Григория Сковороды.

Но сторонники такой точки зрения забывают о двух вещах:
1) авторитарные режимы, как мы знаем, питаются за счёт неучастия общества в политике, а вот тоталитарные как раз живут за счёт участия. И если репрессий станет больше, то принимать в них участие будет уже не безличный омон, а всё общество. Ратующие за то, чтобы сажать за лайки, сами вынуждены будут писать доносы, осуждать товарищей на собраниях и подписывать расстрельные списки. Тоталитарные режимы всех повязывают кровью.
2) Если что и может предотвратить гражданскую войну, так это гласность и реформы, а уж точно не репрессии. Репрессии эту войну удержат на некоторое время и превратят в ещё более кровавую, чем она могла бы быть.

Чтение

Я посетила большую книжную распродажу в нашем городе, которую уже много лет организует нон-профит, занимающийся популяризацией детского чтения. Книги и детские, и взрослые, и на английском и, конечно, на французском. Прочитала там ужасающую статистику (фотки ниже): оказывается, 25% канадских детей растут в домах, где нет ни одной книги. А разрыв в словарном запасе между детьми из бедных и состоятельных семей - 30 миллионов слов.

Я после этого задумалась над тем, как проще всего определить пользу чтения, особенно детского. Ну, если взять за скобки очевидное: словарный запас, грамотность, интеллектуальное развитие, даже эмпатию. Я покупаю ребёнку огромное количество книг, но у меня нет прямого желания сделать из него, например, интеллектуала-гуманитария. Сохранить русский язык в какой-то форме - это одна из первоочередных задач пока. Но ещё цель чтения в обстоятельствах, в которых растёт мой ребёнок (русская семья в иммиграции) сводится, пожалуй, к донесению до него идеи о том, что МИР РАЗНЫЙ.

Это довольно нетривиальная идея, если живёшь в Северной Америке, культура которой доминирует в мире (ну, не будем спорить - доминирует). Например, житель российского провинциального (да и не провинциального) города прекрасно понимает, что его реальность отличается от той, которую он видит в американских фильмах или видеоиграх или слышит в песнях. И для этого чтение вовсе не обязательно. А вот если ты живёшь в Северной Америке, то нужна действительно какая-то внешняя сила, чтобы донести мысль, что вообще-то жизнь вокруг может выглядить совершенно по-другому. Я, конечно, не хочу сказать, что канадцы похожи на американцев в интерпретации Задорнова, но я часто сталкиваюсть с удивлением относительно многих вещей, которые нетипичны для Северной Америки. Например, всех всегда удивляет, почему не у всех европейцев есть водительские права. Почему в Европе предпочитают маленькие машины, а не траки, и люди предпочитают жить в центре, а не на окраинах. А уж сколько казусов с тем, что в России, например, не было чёрного рабства, но было крепостное право, и оно тоже так себе. Про коренные народы уже как-то писала.

Удивительно, но путешествия не всегда помогают разобраться в этих вопросах. Мы привыкли думать, что путешествия расширяют кругозор, но вот сейчас почти все путешествуют, но не всех это делает интереснее и глубже. Бодрийяр вообще, кажется, относил путешествия к разряду симулякров. А мои дед и бабушка никогда не покидали Советский Союз, но вот это ощущение разности жизни у них было. Абсурдно, но круто.

Чтение - это общение и понимание того, что жизнь часто сложнее простых схем и сложнее наших представлений о ней. Это понимание того, что мир и жизнь может быть организованы по-разному. И при этом нам совсем не обязательно принимать и соглашаться со всеми этими миллионами вариантов жизней. Добро и зло существует, но даже предпосылки этого добра и зла могут быть очень разными. Когда меня спрашивают о текущей войне, мне приходится поневоле залезать в историю и рассказывать о том, что Россия - это империя, и имперское сознание вот такое, а пост-колониальное сознание вот такое. Потому что колониального и репрессивного опыта у людей нет (либо он совсем другой). Литература способна это донести в гораздо более объёмной форме, чем кино или музыка.

День Матери

В Канаде день матери, и это прям большой праздник: все всех поздравляют, дети водят мам в рестораны. А я сегодня слушала поздравление на одном мероприятии, и там поздравляли, перечисляя: 1) мам, 2) тех, кто хочет быть мамой, но не может, 3) тех, кто был мамой и перестал, 4) тех, кто хотел, но так и не смог, 5) тех, кто будет мамой, 6) тех, у кого была мама, но сейчас нет 7) просто всех, у кого есть мама. Короче, вообще всех людей. Жить в Канаде- это значит не забывать никого.

Ой, ещё была категория: те, кто не знает свою маму.

Из дневников Ольги Берггольц.
24 сентября 1941.
«Зашла к Ахматовой, она живет у дворника в подвале, в темном-темном уголке прихожей, вонючем таком, совершенно достоевщицком, на досках, находящих друг на друга, — матрасишко, на краю — закутанная в платки, с ввалившимися глазами — Анна Ахматова, муза Плача, гордость русской поэзии — неповторимый, большой сияющий Поэт. Она почти голодает, больная, испуганная. А товарищ Шумилов сидит в Смольном в бронированном удобном бомбоубежище и занимается тем, что даже сейчас, в трагический такой момент, не дает людям вымолвить живого, нужного, как хлеб, слова...
А я должна писать для Европы о том, как героически обороняется Ленинград, мировой центр культуры. Я не могу этого очерка писать, у меня физически опускаются руки. Она сидит в кромешной тьме, даже читать не может, сидит, как в камере смертников. Плакала о Тане Гуревич и так хорошо сказала: "Я ненавижу, я ненавижу Гитлера, я ненавижу Сталина, я ненавижу тех, кто кидает бомбы на Ленинград и на Берлин, всех, кто ведет эту войну, позорную, страшную..." О, верно, верно! Единственно правильная агитация была бы — "Братайтесь! Долой Гитлера, Сталина, Черчилля, долой правительства, мы не будем больше воевать, не надо ни Германии, ни России, трудящиеся расселятся, устроятся, не надо ни родин, ни правительств — сами, сами будем жить"... А говорят, что бомбу на Таню сбросила 16-летняя летчица. О, ужас! О, какие мы люди несчастные, куда мы зашли, в какой дикий тупик и бред. О, какое бессилие и ужас. Ничего, ничего не могу. Надо было бы самой покончить с собой — это самое честное. Я уже столько налгала, столько наошибалась, что этого ничем не искупить и не исправить. А хотела-то только лучшего. Но закричать "братайтесь" — невозможно. Значит, что же? Надо отбиться от немцев. Надо уничтожить фашизм, надо, чтоб кончилась война, и потом у себя все изменить. Как?»

Чтение за 30

Хочу продолжить разговор о чтении.

Хороший способ проверить, взрослый ли ты, оформившийся человек или всё ещё в процессе - это понаблюдать за тем, какое впечатление оказывают на тебя произведения искусства или вообще идеи. В условные 12-25 влияет на человека почти всё, и люди, встретившиеся в эти годы, прочитанные книги, просмотренные фильмы формируют, наверное, до конца жизни. А после 30 можно читать и смотреть намного больше, но просмотренное и прочитанное не будет так менять. Сейчас понимаю, что многое так повлиявшее на меня тогда, в принципе, и хорошей литературой, наверное, не обязательно было. Взялась как-то перечитывать Маркеса и поняла, что скучно и вторично, а вот в 15 лет отлично шёл. Но тогда, впрочем, даже и Ричард Бах хорошо шёл.

Тем более интересно проследить, какие же книги продолжают трогать и влиять уже в возрасте зрелом. И я продолжаю читать много, ничуть не меньше, чем раньше. И много читаю на английском, например. А вот книг, которые действительно сильно повлияли, могу пересчитать на пальцах одной руки. Ну, например, за последние 10 лет это довольно разношёрстный набор эпох и географий:

Любовник леди Чаттерлей Лоуренса. Довольно странный выбор. Книга не та, которую можно охарактеризовать в терминах «великая» или даже «выдающаяся». Но открытость и изящество, с которой в ней написано про неотделимость секса от любви (да, так просто: книга об этом) меня довольно сильно встряхнуло.

Стоунер Вильямса. Самое не страшное, но самое трагичное, что я вообще в жизни читала. Университетский роман о жизни профессора - жизни, которая по всем меркам не была счастливой. Роман о работе и самоценности академического труда. Вообще же о том, что любая жизнь и любая человеческая судьба (даже самая неудавшаяся) - это судьба состоявшаяся. Да, самая ничтожная и ненужная жизнь онтологически состоялась.

Лавр Водолазкина. Уже довольно много лет прошло после этого дебюта, и Водолазкин уже много написал после (я, к слову, читала только Авиатора, и он не понравился), а всё равно про средневековье (тем более наше родное) никто так до этого не писал: как о прошлом и как о современности одновременно.

Рассечение Стоуна Вергезе. Я вообще нисколько не медик, и вот уж не думала, что медицинский роман, который я дочитала около 3-х лет назад, будет где-то до сих пор во мне. Просто очень интересная, многослойная книга с Эфиопией, Америкой, Индией, а самое главное с живыми и добрыми героями. Вообще не думала, что в наше время пишутся такие книги: писатели в общей массе хотят выглядить циничными и ироничными - это почему-то считается признаком ума. А вот эта книга очень умная и очень добрая.

Дневники Александра Шмемана. Шмеман - русский православный деятель в Америке второй половины 20 века. Во мне ещё меньше православия (я - протестантка), чем медицины, но удивительно, что человек, богословие которого мне совершенно не близко, может так отзываться. Читаю и перечитываю его дневники, когда мне грустно и когда весело, когда трагично и когда страшно. Короче, очень часто. В них много ума и много воздуха: разговоры с людьми, осенние улицы Нью-Йорка, цитаты из книг, стихи.

Какие книги вашей зрелости?

Прошлое и свобода

Дочитала замечательную книгу Томаса Венцлова «Вильнюс. Город в Европе». Венцлова нам знаком в первую очередь как друг Бродского, но всему миру он известен как поэт, литературовед, литовский диссидент, участник Хельсинской группы. Очень личная книга об истории Вильнюса, прозрачно и красиво написанная. Как и любой островок Европы, Вильнюс - это, конечно, чрезвычайно сложный клубок противоречий, историю и культуру которого каждая соперничающая партия превратила в отдельные мифы. Автор с большой любовью, но и с большой дистанцией пишет о городе, об этих мифах и один из главных нарративов - это рассказ о том, что нынешнее существование литовского государства с государственным литовским языком и столицей Вильнюсом - это результат множества исторических случайностей. Бывали эпохи, когда литовцы были практически полностью вытеснены из этого многонационального города (в разные эпохи там составляли разное большинство литовцы, поляки, евреи, белоруссы) и можно было только посмеяться над идеей Вильнюса - литовской столицы.

Ещё тут очень много про барочную архитектуру и как именно она оказалась источником свободы в тёмные тоталитарные времена. Он пишет, как старинное лабиринтообразное здание университета (изначально иезуитская академия) со множеством закрытых тайных двориков было своеобразным окном в прошлое (а значит в большую культуру!), которое помогало переживать скучные сплошь идеологизированнык занятия в самые тёмные советские времена.

Одна из главных его тем - это связь прошлого, большой истории и свободы. Книгу он оканчивает так: «Прошлое легко осознавать как зло. Оно бывает источником мести, хранилищем истинных, а иногда и мнимых обид. Оно бывает оковами, ограничивающими будущее. Но кроме того, прошлое учит трезво оценивать свою судьбу и делать ее более осмысленной. Наконец, оно всегда противостоит унылым утопиям, которые боятся течения времени и пытаются его остановить. Трудно понять, каким образом, но оно всегда связано невидимыми узами со свободой. Я знаю, что подлинное прошлое моего города — это люди, о которых я попытался рассказать; те, кто строили его, спасали от бед, соединяли с миром и, наконец, слились с деревьями и зданиями Вильнюса, с его обрывами, тенями и звездами. Они не были похожи друг на друга, часто не находили общего языка, но как раз они помогают прожить этот короткий данный мне отрезок времени, пока я тоже не уйду в прошлое».

Вот это последнее утверждение вызывает, конечно, очень противоречивые чувства. Мы видим, как прошлое легко аппроприировать, как легко с помощью него легитимизировать преступления. Прошлое и, в частности, большая часть известной нам исторической науки подпитывает параноидальное мышление. У меня уже много лет довольно сложные отношения к истории, вообще к феномену прошлого и памяти. Я вслед за Рикером думаю, что для здорового настоящего нам нужно не только помнить, но нам нужно учиться продуктивно забывать. По крайней мере, известная нам историческая наука эти механизмы памяти и забвения не выработала, и ведёт не к свободе, а скорее к порабощению (и я говорю не только о России, к сожалению). Марианна Хирш с её постпамятью тоже ведь не предлагает никакого пути исцеления - это заколдованный травматичный круг. Думаю, что Венцлова, когда писал о прошлом и свободе, имел в виду скорее то, что Мандельштам называл «тоской по мировой культуре», поэтому так много у него в книге про поэтов и писателей. Как известно, искусство знает обо всём раньше науки и даже раньше самой жизни. Возможно, именно искусство способно вывести нас из порочного круга прошлого. Я очень рада, что искусство, его роль, сама проблематика его существования в - это главная тема моей жизни.

Венцлова очень честно пишет о советском времени и о Второй Мировой войне и, в частности, об очень болезненном для многих оккупированных стран вопросе о Холокосте и участии жителей в нём. В Литве, когда-то чуть ли не самой толерантной к евреям стране, во время оккупации истребили девяносто пять процентов евреев. И вот цитата на эту тему, подходящая, наверное, всем народам во все времена:

«До сих пор многие литовцы думают, что неприкрытая правда об истории может навредить народу, ослабить его, отнять самоуважение. Другие говорят прежде всего, даже исключительно о преступлениях Сталина, а все, что произошло потом, называют понятной — стало быть, простительной — реакцией. Но есть две простые аксиомы, и я знаю литовцев, которые их придерживаются. Во-первых, одни преступления нельзя оправдывать другими. Во-вторых, истина не ослабляет, а освобождает, не отнимает самоуважение, а возвращает его».

Нация и язык

Хочу закончить с книгой Венцлова ещё одной полезной и своевременной идеей. Он пишет, в частности, о том, что на протяжении литовской истории литовцы множество раз пытались популяризировать литовский язык (который, как в любой колонии, был языком окраин и сельских жителей), полагая, что литовское государство невозможно воссоздать без литовского государственного языка. В конце концов, государство воссоздали и теперь там говорят на литовском (правда, Литва снова стала Литвой вовсе не благодаря популяризации языка).

Однако Венцлова пишет ещё и о том (и, конечно, он не первый, кто об этом говорит), что идея национального государства, как и идея национального языка безнадёжно устарели. Современное понятие нации «определяют не происхождение и язык, а гражданское согласие и ответственность», - пишет Венцлова.

Мы видим, как в украинском сообществе сейчас идёт большая популяризация украинского языка, и звучат доводы в пользу того, что в стране должны говорить только на одном языке. Русский язык воспринимается как язык-агрессор, что совершенно понятно в нынешних условиях. Тут важно помнить только, что сам по себе язык, как и власть, например, в современных сообществах - это форма общественного договора. Нам, гуманмтариям, конечно, может льстить старая идея о том, что язык живой, сакральный и в нём самом де заложено угнетение или, наоборот, свобода, но давайте уже мыслить разумно: это всё, конечно, существует, но в прагматике высказывания, а никак не в синтактике. Если и есть что-то надмирно сакральное, то только в языке художественном. Русский язык никакой не великий и не могучий по сравнению со всеми остальными и он же никакой не язык угнетения и агрессии. Сам по себе язык не создаёт нацию и не формирует её.

Конечно, страна не может существовать без общего языка, но ни язык, ни история, ни общие победы, поражения и страдания не должны наделяться сакральными свойствами. В Канаде, где я живу, язык - это просто совершенно условное средство коммуникации и если английский заменить на итальянский, ничего, в сущности, не поменяется (это, впрочем, не относится к французскому и вообще к провинции Квебек, где как раз всеми силами продвигается «девятнадцативечное» понимание нации и языка). Страна, собранная из иммигрантов, объединена только одним - стремлением к мирному и процветающему образу жизни. И, как оказалось, этой национальной идеи вполне предостаточно для жизни. Вообще мирное небо над головой там, где меньше красивых мифов и больших идей.

Фейсбучные стоны обсуждения одного теперь очень известного стихотворения Бродского сначала было любопытно читать, но делать это подряд 5 месяцев уже невозможно. Теперь, видимо, в канон к «Рождественскому романсу» и «Одиночеству» добавится многострадальное «На независимость Украины». Ощущение, что люди не только открыли для себя конкретное стихотворение, но ещё и тот факт, что Бродский был вовсе не милым и политкорректным человеком. Впрочем, совершенно никто не обязан ему это извинять. Но путать культурный империализм и империализм государственный, и вменять первому преступления последнего - чудовищная примитивизация жизни, искусства и художественного языка. Даже в условиях войны вовсе никто не обязан любить поэзию Шевченко. Бродский считал её несравнимой с поэзией Пушкина, на что имел полное право. Впрочем, Пушкина любить тоже никто не обязан, но вменять тому или другому преступления режима можно только от бессилия.

Вообще я всегда была чемпионом по обличению всякого рода художественного эскапизма, искусства ради искусства, примата эстетики над этикой и всегда считала, что настоящее произведение искусства должно быть социальным и политическим (в самом широком смысле). Но это не отменяет того, что всё-таки художественный язык не равен языку бытовому. Стихотворение Бродского может быть неприятно и оскорбительно, но само по себе это не делает его художественно слабым и плохим. Есть у него и похуже стихи. А неумение различать призывы к насилию от банального культурно-имперского высокомерия говорит о том, что мы совсем не умеем читать стихи.

Я не знаю, зачем и кому это нужно, Кто послал их на смерть недрожавшей рукой, Только так беспощадно, так зло и ненужно Опустили их в Вечный Покой!

Осторожные зрители молча кутались в шубы, И какая-то женщина с искаженным лицом Целовала покойника в посиневшие губы И швырнула в священника обручальным кольцом.

Закидали их елками, замесили их грязью И пошли по домам — под шумок толковать, Что пора положить бы уж конец безобразью, Что и так уже скоро, мол, мы начнем голодать.

И никто не додумался просто стать на колени И сказать этим мальчикам, что в бездарной стране Даже светлые подвиги — это только ступени В бесконечные пропасти — к недоступной Весне!

В канадской прессе про мобилизацию в России пишут очень мало. Честно говоря, и про Украину пишут всё меньше. Очевидно, что эта повестка стала надоедать.

Очень много пишут про Иран. Это что-то свежее, новое. И, конечно, тот факт, что протестуют женщины и протестуют против конкретного преступления, совершенного против женщины, заставляет гореть сердца прогрессивных канадцев. На работе вот как раз прислали рассылку и пишут, что всячески поддерживают протесты в Иране. Характерно при этом, что пишут о них не как о протестах против режима, а именно как о феминистских протестах и ставят хештэги #BankForWomen (я теперь работаю в маркетинговом отделе большого банка). Хотя, честно говоря, в тоталитарных режимах любой протест (даже по самому частному поводу) - это протест против режима.

Я вообще не специалист по Ирану, но уже на моей памяти там было несколько глобальных протестов с жертвами, отключением интернета, стрельбой по толпе. Поэтому надежды у меня мало. Режим держится уже 43 года, и, наверное, при тоталитарных режимах такого уровня, нужно что-то ещё, кроме протестов. Сильная оппозиция (хотя в Иране много диссидентов), реформаторы у власти, просто какие-то технологические изменения в мире, смерти в руководстве.

Думаю, что все, кто хоть пару лет прожил в России, то же самое может сказать и о путинском режиме. Помимо протестов (за отсутствие/малочисленность которых нас привыкли винить) нужно ещё какое-то качественное изменение внутри власти или просто какие-то инновации в мире, чтобы режим пал.

Быстрые революции - это либо результат долгих внутренних изменений или же признак того, что режим в этих странах изначально был слабым.