«Простая истина, но и её надо выстрадать: благословенны не победы в войнах, а поражения в них! После побед хочется ещё побед, после поражения хочется свободы – и обычно её добиваются.
Полтавская победа была несчастьем для России: она потянула за собой два столетия великих напряжений, разорений, несвободы – и новых, и новых войн. Полтавское поражение было спасительно для шведов: потеряв охоту воевать, шведы стали самым процветающим и свободным народом в Европе.
Мы настолько привыкли гордиться нашей победой над Наполеоном, что упускаем: именно благодаря ей освобождение крестьян не произошло на полстолетие раньше (французская же оккупация не была для России реальностью). А Крымская война принесла нам свободы»
А.И.Солженицын «Архипелаг ГУЛАГ»
Полтавская победа была несчастьем для России: она потянула за собой два столетия великих напряжений, разорений, несвободы – и новых, и новых войн. Полтавское поражение было спасительно для шведов: потеряв охоту воевать, шведы стали самым процветающим и свободным народом в Европе.
Мы настолько привыкли гордиться нашей победой над Наполеоном, что упускаем: именно благодаря ей освобождение крестьян не произошло на полстолетие раньше (французская же оккупация не была для России реальностью). А Крымская война принесла нам свободы»
А.И.Солженицын «Архипелаг ГУЛАГ»
Творчество и спецоперация
Как известно, хорошее советское искусство было хоть немного, но антисоветским. Оно могло напрямую полемизировать с властью («Мы живём под собою не чуя страны…»), могло делать это в виде намёков и иносказаний (почти каждое стихотворение Окуджавы, да и вообще все шестидесятники), могло просто делать это на уровне эстетики и языка, нарушая норму или же, наоборот, играя с советским языком, эстетизируя и разрушая его тем самым (ну, тут весь концептуализм и соц-арт). В работах Бахтина и Проппа и многих-многих других советских учёных-гуманитариев тоже ведь несложно увидеть, где они пишут об европейском средневековье или исторических корнях сказки, а где сводят счёты с…
Советские люди были чуткими и к иносказаниям, и просто к чуждой эстетике, и считывали эти вещи моментально. Я часто вспоминаю, что для моей бабушки, например, качество литературного произведения практически определялось тем, насколько ловко эта «антисоветскость» была туда вписана. Мне, тогда подростку, выросшему в России 90-х, это казалось довольно странным, потому что в свободной тогда стране и в очень бедном быте моего детства от литературы хотелось только общечеловеческих истин и эстетики. А какая-то там скрытая критика власти, какие-то намёки на политику - всё это казалось одешевляющим и приземляющим искусство.
Знала бы я тогда, что художественное высказывание только и существует, что в прагматике и «всемирным» оно становится только тогда, когда вписывается в текущую историю и жизнь.
К чему это я? К тому, что если в настоящий момент некий художник желает спрятаться в башню из слоновой кости и продолжать писать, сочинять, рисовать, снимать так, будто 24-го февраля не было, то такого художника можно поздравить только с тем, что он плохой художник и создаёт плохое искусство.
Как известно, хорошее советское искусство было хоть немного, но антисоветским. Оно могло напрямую полемизировать с властью («Мы живём под собою не чуя страны…»), могло делать это в виде намёков и иносказаний (почти каждое стихотворение Окуджавы, да и вообще все шестидесятники), могло просто делать это на уровне эстетики и языка, нарушая норму или же, наоборот, играя с советским языком, эстетизируя и разрушая его тем самым (ну, тут весь концептуализм и соц-арт). В работах Бахтина и Проппа и многих-многих других советских учёных-гуманитариев тоже ведь несложно увидеть, где они пишут об европейском средневековье или исторических корнях сказки, а где сводят счёты с…
Советские люди были чуткими и к иносказаниям, и просто к чуждой эстетике, и считывали эти вещи моментально. Я часто вспоминаю, что для моей бабушки, например, качество литературного произведения практически определялось тем, насколько ловко эта «антисоветскость» была туда вписана. Мне, тогда подростку, выросшему в России 90-х, это казалось довольно странным, потому что в свободной тогда стране и в очень бедном быте моего детства от литературы хотелось только общечеловеческих истин и эстетики. А какая-то там скрытая критика власти, какие-то намёки на политику - всё это казалось одешевляющим и приземляющим искусство.
Знала бы я тогда, что художественное высказывание только и существует, что в прагматике и «всемирным» оно становится только тогда, когда вписывается в текущую историю и жизнь.
К чему это я? К тому, что если в настоящий момент некий художник желает спрятаться в башню из слоновой кости и продолжать писать, сочинять, рисовать, снимать так, будто 24-го февраля не было, то такого художника можно поздравить только с тем, что он плохой художник и создаёт плохое искусство.
👍1
А Юлий Гуголев по-прежнему пишет просто отличные стихи.
Forwarded from Пришла и говорю
* * *
Всё происходит одновремЕнно.
Всё одноврЕменно. Прямо сейчас.
Не ослепительных два джентльмена
на остановке пьют явно не квас,
хлеб, колбаса, то ли фрукт, то ли овощ,
вот к остановке подходит М 6,
мимо проносится "скорая помощь",
в ней происходит какая-то жесть.
Мимо проходят чьи-то мамаши.
Мимо провозят деток чужих.
Кто же их знает, - наши, не наши.
Ходит с лопатой весёлый таджик.
Ходят колоннами. Лягут рядами.
Солнца вспухает оранжевый гриб.
Воздух хватают чёрными ртами.
Чей это плач превращается в хрип?
Киса мяучит? Собаконька лает?
Ножками в люльке младенец сучит?
Родина слышит, родина знает...
Харьков пылает. Пепел стучит.
Юлий Гуголев
2022
Всё происходит одновремЕнно.
Всё одноврЕменно. Прямо сейчас.
Не ослепительных два джентльмена
на остановке пьют явно не квас,
хлеб, колбаса, то ли фрукт, то ли овощ,
вот к остановке подходит М 6,
мимо проносится "скорая помощь",
в ней происходит какая-то жесть.
Мимо проходят чьи-то мамаши.
Мимо провозят деток чужих.
Кто же их знает, - наши, не наши.
Ходит с лопатой весёлый таджик.
Ходят колоннами. Лягут рядами.
Солнца вспухает оранжевый гриб.
Воздух хватают чёрными ртами.
Чей это плач превращается в хрип?
Киса мяучит? Собаконька лает?
Ножками в люльке младенец сучит?
Родина слышит, родина знает...
Харьков пылает. Пепел стучит.
Юлий Гуголев
2022
👍1🔥1
Я Мойша
Кто-то уже писал, что русскоязычный сегмент интернета сейчас полон поэзии. Новой, написанной по случаю. И старой, любимой, ставшей актуальной. Это в общем понятно. То, что мы вынуждены переживать последние два месяца, в прозу не умещается, и только язык поэзии может хоть как-то это выговорить. Я тоже много читаю и перечитываю. Лично для меня снова актуальна лианозовская школа и, в частности, Ян Сатуновский с его стихами о войне, ужасом, который он способен передать двумя и тремя словами. Он, как правило, остаётся в тени более известных Холина и Сапгира, наверное, из-за этой своей брутальности, хотя у него много и горько-светлых стихотворений .
И вот в связи с последним высказыванием Лаврова (даже не хочу повторять) уместно вспомнить, наверное, самое известное стихотворение Сатуновского. Об оккупации Украины.
Я Мойша з Бердычева. Я Мойзбер. А, может быть, Райзман. Гинцбург, быть может. Я плюнул в лицо оккупантским гадинам. Меня закопали в глину заживо. Я Вайнберг. Я Вайнберг из Пятихатки. Я Вайнберг. За что меня расстреляли? Я жид пархатый дерьмом напхатый. Мне памятник стоит в Роттердаме.
Кто-то уже писал, что русскоязычный сегмент интернета сейчас полон поэзии. Новой, написанной по случаю. И старой, любимой, ставшей актуальной. Это в общем понятно. То, что мы вынуждены переживать последние два месяца, в прозу не умещается, и только язык поэзии может хоть как-то это выговорить. Я тоже много читаю и перечитываю. Лично для меня снова актуальна лианозовская школа и, в частности, Ян Сатуновский с его стихами о войне, ужасом, который он способен передать двумя и тремя словами. Он, как правило, остаётся в тени более известных Холина и Сапгира, наверное, из-за этой своей брутальности, хотя у него много и горько-светлых стихотворений .
И вот в связи с последним высказыванием Лаврова (даже не хочу повторять) уместно вспомнить, наверное, самое известное стихотворение Сатуновского. Об оккупации Украины.
Я Мойша з Бердычева. Я Мойзбер. А, может быть, Райзман. Гинцбург, быть может. Я плюнул в лицо оккупантским гадинам. Меня закопали в глину заживо. Я Вайнберг. Я Вайнберг из Пятихатки. Я Вайнберг. За что меня расстреляли? Я жид пархатый дерьмом напхатый. Мне памятник стоит в Роттердаме.
❤1
Forwarded from (Не)занимательная антропология (Alexandra Arkhipova)
Ровно два месяца назад появилась статья 20.3.3 о дискредитации армии РФ.
Мы собрали базу: 1213 дела, из них про 871 дела мы знаем подробности.
Почти 50%: дела про пикеты и митинги. Чаще всего они заводились в марте, когда были массовые протесты. Потом они исчезли, а семиотические границы протеста стали двигаться.
Почти 30% - сетевые высказывания. По сравнению с 2020 много дел за посты в ФБ и Инсте и это, возможно, результат доносительства.
16% - это письменное/визуальное высказывание в публичном пространстве, от желго-голубых полотенец на балконе до шнурков.
4% - это, что ужасает, устные фразы о спецоперации на школьном дворе или в очереди или во дворе. Там лидируют доносы.
3% - случаи контр-высказываний: подмена ценников в магазине, когда срывали букву Z или делали из нее свастику.
1,5% - высказывания действием: это арт-перформансы и поминовения жертв в Буче и Мариуполе.
И наконец, 1% - это люди, которых привлекли за НАБЛЮДЕНИЕ за акцией.
Спасибо волонтерам, которые помогали обрабатывать данные!
Мы собрали базу: 1213 дела, из них про 871 дела мы знаем подробности.
Почти 50%: дела про пикеты и митинги. Чаще всего они заводились в марте, когда были массовые протесты. Потом они исчезли, а семиотические границы протеста стали двигаться.
Почти 30% - сетевые высказывания. По сравнению с 2020 много дел за посты в ФБ и Инсте и это, возможно, результат доносительства.
16% - это письменное/визуальное высказывание в публичном пространстве, от желго-голубых полотенец на балконе до шнурков.
4% - это, что ужасает, устные фразы о спецоперации на школьном дворе или в очереди или во дворе. Там лидируют доносы.
3% - случаи контр-высказываний: подмена ценников в магазине, когда срывали букву Z или делали из нее свастику.
1,5% - высказывания действием: это арт-перформансы и поминовения жертв в Буче и Мариуполе.
И наконец, 1% - это люди, которых привлекли за НАБЛЮДЕНИЕ за акцией.
Спасибо волонтерам, которые помогали обрабатывать данные!
Страх гражданской войны или Оставьте меня в покое
Почитайте выше дату по репрессиям за «дискредитацию вооруженных сил РФ». Знаете, я уже смирилась с тем, что есть люди, поддерживающие смертоубийство, но вот в последнее время все чаще слышу от тех, у кого «всё сложно» и они вроде бы за мир и против войны, но вот активно поддерживают репрессии всех несогласных. И мотивация просто шедевральная: якобы срок за пост в фейсбуке или донос на устное высказывание на детской площадке поможет не допустить гражданскую войну.
По мне, это какой-то совершено новый уровень лицемерия, за которым кроется только одно: пусть идёт война, пусть убивают людей от моего имени, в конце концов это всё рассосётся, а меня оставят в покое: я просто хочу продолжать жить своей частной аполитичной жизнью, сажать цветы, растить детей и писать стихи о том, как я аполитично сажаю цветы и ращу детей. Главное желание: ничего не делать и жить своей герметичной жизнью. И здесь происходит удобная и милая аберрация: оказывается, мою частную жизнь разрушают не те, кто начал войну и убивает людей, а те, кто протестует против этой войны. Вот от них-то исходит опасность, и гражданская война, если разгорится, то причиной будут те, кто стоит с плакатиками «За мир», а не те, кто сегодня уничтожил музей великого Григория Сковороды.
Но сторонники такой точки зрения забывают о двух вещах:
1) авторитарные режимы, как мы знаем, питаются за счёт неучастия общества в политике, а вот тоталитарные как раз живут за счёт участия. И если репрессий станет больше, то принимать в них участие будет уже не безличный омон, а всё общество. Ратующие за то, чтобы сажать за лайки, сами вынуждены будут писать доносы, осуждать товарищей на собраниях и подписывать расстрельные списки. Тоталитарные режимы всех повязывают кровью.
2) Если что и может предотвратить гражданскую войну, так это гласность и реформы, а уж точно не репрессии. Репрессии эту войну удержат на некоторое время и превратят в ещё более кровавую, чем она могла бы быть.
Почитайте выше дату по репрессиям за «дискредитацию вооруженных сил РФ». Знаете, я уже смирилась с тем, что есть люди, поддерживающие смертоубийство, но вот в последнее время все чаще слышу от тех, у кого «всё сложно» и они вроде бы за мир и против войны, но вот активно поддерживают репрессии всех несогласных. И мотивация просто шедевральная: якобы срок за пост в фейсбуке или донос на устное высказывание на детской площадке поможет не допустить гражданскую войну.
По мне, это какой-то совершено новый уровень лицемерия, за которым кроется только одно: пусть идёт война, пусть убивают людей от моего имени, в конце концов это всё рассосётся, а меня оставят в покое: я просто хочу продолжать жить своей частной аполитичной жизнью, сажать цветы, растить детей и писать стихи о том, как я аполитично сажаю цветы и ращу детей. Главное желание: ничего не делать и жить своей герметичной жизнью. И здесь происходит удобная и милая аберрация: оказывается, мою частную жизнь разрушают не те, кто начал войну и убивает людей, а те, кто протестует против этой войны. Вот от них-то исходит опасность, и гражданская война, если разгорится, то причиной будут те, кто стоит с плакатиками «За мир», а не те, кто сегодня уничтожил музей великого Григория Сковороды.
Но сторонники такой точки зрения забывают о двух вещах:
1) авторитарные режимы, как мы знаем, питаются за счёт неучастия общества в политике, а вот тоталитарные как раз живут за счёт участия. И если репрессий станет больше, то принимать в них участие будет уже не безличный омон, а всё общество. Ратующие за то, чтобы сажать за лайки, сами вынуждены будут писать доносы, осуждать товарищей на собраниях и подписывать расстрельные списки. Тоталитарные режимы всех повязывают кровью.
2) Если что и может предотвратить гражданскую войну, так это гласность и реформы, а уж точно не репрессии. Репрессии эту войну удержат на некоторое время и превратят в ещё более кровавую, чем она могла бы быть.
Чтение
Я посетила большую книжную распродажу в нашем городе, которую уже много лет организует нон-профит, занимающийся популяризацией детского чтения. Книги и детские, и взрослые, и на английском и, конечно, на французском. Прочитала там ужасающую статистику (фотки ниже): оказывается, 25% канадских детей растут в домах, где нет ни одной книги. А разрыв в словарном запасе между детьми из бедных и состоятельных семей - 30 миллионов слов.
Я посетила большую книжную распродажу в нашем городе, которую уже много лет организует нон-профит, занимающийся популяризацией детского чтения. Книги и детские, и взрослые, и на английском и, конечно, на французском. Прочитала там ужасающую статистику (фотки ниже): оказывается, 25% канадских детей растут в домах, где нет ни одной книги. А разрыв в словарном запасе между детьми из бедных и состоятельных семей - 30 миллионов слов.
Я после этого задумалась над тем, как проще всего определить пользу чтения, особенно детского. Ну, если взять за скобки очевидное: словарный запас, грамотность, интеллектуальное развитие, даже эмпатию. Я покупаю ребёнку огромное количество книг, но у меня нет прямого желания сделать из него, например, интеллектуала-гуманитария. Сохранить русский язык в какой-то форме - это одна из первоочередных задач пока. Но ещё цель чтения в обстоятельствах, в которых растёт мой ребёнок (русская семья в иммиграции) сводится, пожалуй, к донесению до него идеи о том, что МИР РАЗНЫЙ.
Это довольно нетривиальная идея, если живёшь в Северной Америке, культура которой доминирует в мире (ну, не будем спорить - доминирует). Например, житель российского провинциального (да и не провинциального) города прекрасно понимает, что его реальность отличается от той, которую он видит в американских фильмах или видеоиграх или слышит в песнях. И для этого чтение вовсе не обязательно. А вот если ты живёшь в Северной Америке, то нужна действительно какая-то внешняя сила, чтобы донести мысль, что вообще-то жизнь вокруг может выглядить совершенно по-другому. Я, конечно, не хочу сказать, что канадцы похожи на американцев в интерпретации Задорнова, но я часто сталкиваюсть с удивлением относительно многих вещей, которые нетипичны для Северной Америки. Например, всех всегда удивляет, почему не у всех европейцев есть водительские права. Почему в Европе предпочитают маленькие машины, а не траки, и люди предпочитают жить в центре, а не на окраинах. А уж сколько казусов с тем, что в России, например, не было чёрного рабства, но было крепостное право, и оно тоже так себе. Про коренные народы уже как-то писала.
Удивительно, но путешествия не всегда помогают разобраться в этих вопросах. Мы привыкли думать, что путешествия расширяют кругозор, но вот сейчас почти все путешествуют, но не всех это делает интереснее и глубже. Бодрийяр вообще, кажется, относил путешествия к разряду симулякров. А мои дед и бабушка никогда не покидали Советский Союз, но вот это ощущение разности жизни у них было. Абсурдно, но круто.
Чтение - это общение и понимание того, что жизнь часто сложнее простых схем и сложнее наших представлений о ней. Это понимание того, что мир и жизнь может быть организованы по-разному. И при этом нам совсем не обязательно принимать и соглашаться со всеми этими миллионами вариантов жизней. Добро и зло существует, но даже предпосылки этого добра и зла могут быть очень разными. Когда меня спрашивают о текущей войне, мне приходится поневоле залезать в историю и рассказывать о том, что Россия - это империя, и имперское сознание вот такое, а пост-колониальное сознание вот такое. Потому что колониального и репрессивного опыта у людей нет (либо он совсем другой). Литература способна это донести в гораздо более объёмной форме, чем кино или музыка.
Это довольно нетривиальная идея, если живёшь в Северной Америке, культура которой доминирует в мире (ну, не будем спорить - доминирует). Например, житель российского провинциального (да и не провинциального) города прекрасно понимает, что его реальность отличается от той, которую он видит в американских фильмах или видеоиграх или слышит в песнях. И для этого чтение вовсе не обязательно. А вот если ты живёшь в Северной Америке, то нужна действительно какая-то внешняя сила, чтобы донести мысль, что вообще-то жизнь вокруг может выглядить совершенно по-другому. Я, конечно, не хочу сказать, что канадцы похожи на американцев в интерпретации Задорнова, но я часто сталкиваюсть с удивлением относительно многих вещей, которые нетипичны для Северной Америки. Например, всех всегда удивляет, почему не у всех европейцев есть водительские права. Почему в Европе предпочитают маленькие машины, а не траки, и люди предпочитают жить в центре, а не на окраинах. А уж сколько казусов с тем, что в России, например, не было чёрного рабства, но было крепостное право, и оно тоже так себе. Про коренные народы уже как-то писала.
Удивительно, но путешествия не всегда помогают разобраться в этих вопросах. Мы привыкли думать, что путешествия расширяют кругозор, но вот сейчас почти все путешествуют, но не всех это делает интереснее и глубже. Бодрийяр вообще, кажется, относил путешествия к разряду симулякров. А мои дед и бабушка никогда не покидали Советский Союз, но вот это ощущение разности жизни у них было. Абсурдно, но круто.
Чтение - это общение и понимание того, что жизнь часто сложнее простых схем и сложнее наших представлений о ней. Это понимание того, что мир и жизнь может быть организованы по-разному. И при этом нам совсем не обязательно принимать и соглашаться со всеми этими миллионами вариантов жизней. Добро и зло существует, но даже предпосылки этого добра и зла могут быть очень разными. Когда меня спрашивают о текущей войне, мне приходится поневоле залезать в историю и рассказывать о том, что Россия - это империя, и имперское сознание вот такое, а пост-колониальное сознание вот такое. Потому что колониального и репрессивного опыта у людей нет (либо он совсем другой). Литература способна это донести в гораздо более объёмной форме, чем кино или музыка.
❤2
День Матери
В Канаде день матери, и это прям большой праздник: все всех поздравляют, дети водят мам в рестораны. А я сегодня слушала поздравление на одном мероприятии, и там поздравляли, перечисляя: 1) мам, 2) тех, кто хочет быть мамой, но не может, 3) тех, кто был мамой и перестал, 4) тех, кто хотел, но так и не смог, 5) тех, кто будет мамой, 6) тех, у кого была мама, но сейчас нет 7) просто всех, у кого есть мама. Короче, вообще всех людей. Жить в Канаде- это значит не забывать никого.
В Канаде день матери, и это прям большой праздник: все всех поздравляют, дети водят мам в рестораны. А я сегодня слушала поздравление на одном мероприятии, и там поздравляли, перечисляя: 1) мам, 2) тех, кто хочет быть мамой, но не может, 3) тех, кто был мамой и перестал, 4) тех, кто хотел, но так и не смог, 5) тех, кто будет мамой, 6) тех, у кого была мама, но сейчас нет 7) просто всех, у кого есть мама. Короче, вообще всех людей. Жить в Канаде- это значит не забывать никого.
Ой, ещё была категория: те, кто не знает свою маму.
Forwarded from Хроника вялотекущих событий
Из дневников Ольги Берггольц.
24 сентября 1941.
«Зашла к Ахматовой, она живет у дворника в подвале, в темном-темном уголке прихожей, вонючем таком, совершенно достоевщицком, на досках, находящих друг на друга, — матрасишко, на краю — закутанная в платки, с ввалившимися глазами — Анна Ахматова, муза Плача, гордость русской поэзии — неповторимый, большой сияющий Поэт. Она почти голодает, больная, испуганная. А товарищ Шумилов сидит в Смольном в бронированном удобном бомбоубежище и занимается тем, что даже сейчас, в трагический такой момент, не дает людям вымолвить живого, нужного, как хлеб, слова...
А я должна писать для Европы о том, как героически обороняется Ленинград, мировой центр культуры. Я не могу этого очерка писать, у меня физически опускаются руки. Она сидит в кромешной тьме, даже читать не может, сидит, как в камере смертников. Плакала о Тане Гуревич и так хорошо сказала: "Я ненавижу, я ненавижу Гитлера, я ненавижу Сталина, я ненавижу тех, кто кидает бомбы на Ленинград и на Берлин, всех, кто ведет эту войну, позорную, страшную..." О, верно, верно! Единственно правильная агитация была бы — "Братайтесь! Долой Гитлера, Сталина, Черчилля, долой правительства, мы не будем больше воевать, не надо ни Германии, ни России, трудящиеся расселятся, устроятся, не надо ни родин, ни правительств — сами, сами будем жить"... А говорят, что бомбу на Таню сбросила 16-летняя летчица. О, ужас! О, какие мы люди несчастные, куда мы зашли, в какой дикий тупик и бред. О, какое бессилие и ужас. Ничего, ничего не могу. Надо было бы самой покончить с собой — это самое честное. Я уже столько налгала, столько наошибалась, что этого ничем не искупить и не исправить. А хотела-то только лучшего. Но закричать "братайтесь" — невозможно. Значит, что же? Надо отбиться от немцев. Надо уничтожить фашизм, надо, чтоб кончилась война, и потом у себя все изменить. Как?»
24 сентября 1941.
«Зашла к Ахматовой, она живет у дворника в подвале, в темном-темном уголке прихожей, вонючем таком, совершенно достоевщицком, на досках, находящих друг на друга, — матрасишко, на краю — закутанная в платки, с ввалившимися глазами — Анна Ахматова, муза Плача, гордость русской поэзии — неповторимый, большой сияющий Поэт. Она почти голодает, больная, испуганная. А товарищ Шумилов сидит в Смольном в бронированном удобном бомбоубежище и занимается тем, что даже сейчас, в трагический такой момент, не дает людям вымолвить живого, нужного, как хлеб, слова...
А я должна писать для Европы о том, как героически обороняется Ленинград, мировой центр культуры. Я не могу этого очерка писать, у меня физически опускаются руки. Она сидит в кромешной тьме, даже читать не может, сидит, как в камере смертников. Плакала о Тане Гуревич и так хорошо сказала: "Я ненавижу, я ненавижу Гитлера, я ненавижу Сталина, я ненавижу тех, кто кидает бомбы на Ленинград и на Берлин, всех, кто ведет эту войну, позорную, страшную..." О, верно, верно! Единственно правильная агитация была бы — "Братайтесь! Долой Гитлера, Сталина, Черчилля, долой правительства, мы не будем больше воевать, не надо ни Германии, ни России, трудящиеся расселятся, устроятся, не надо ни родин, ни правительств — сами, сами будем жить"... А говорят, что бомбу на Таню сбросила 16-летняя летчица. О, ужас! О, какие мы люди несчастные, куда мы зашли, в какой дикий тупик и бред. О, какое бессилие и ужас. Ничего, ничего не могу. Надо было бы самой покончить с собой — это самое честное. Я уже столько налгала, столько наошибалась, что этого ничем не искупить и не исправить. А хотела-то только лучшего. Но закричать "братайтесь" — невозможно. Значит, что же? Надо отбиться от немцев. Надо уничтожить фашизм, надо, чтоб кончилась война, и потом у себя все изменить. Как?»
Чтение за 30
Хочу продолжить разговор о чтении.
Хороший способ проверить, взрослый ли ты, оформившийся человек или всё ещё в процессе - это понаблюдать за тем, какое впечатление оказывают на тебя произведения искусства или вообще идеи. В условные 12-25 влияет на человека почти всё, и люди, встретившиеся в эти годы, прочитанные книги, просмотренные фильмы формируют, наверное, до конца жизни. А после 30 можно читать и смотреть намного больше, но просмотренное и прочитанное не будет так менять. Сейчас понимаю, что многое так повлиявшее на меня тогда, в принципе, и хорошей литературой, наверное, не обязательно было. Взялась как-то перечитывать Маркеса и поняла, что скучно и вторично, а вот в 15 лет отлично шёл. Но тогда, впрочем, даже и Ричард Бах хорошо шёл.
Тем более интересно проследить, какие же книги продолжают трогать и влиять уже в возрасте зрелом. И я продолжаю читать много, ничуть не меньше, чем раньше. И много читаю на английском, например. А вот книг, которые действительно сильно повлияли, могу пересчитать на пальцах одной руки. Ну, например, за последние 10 лет это довольно разношёрстный набор эпох и географий:
Любовник леди Чаттерлей Лоуренса. Довольно странный выбор. Книга не та, которую можно охарактеризовать в терминах «великая» или даже «выдающаяся». Но открытость и изящество, с которой в ней написано про неотделимость секса от любви (да, так просто: книга об этом) меня довольно сильно встряхнуло.
Стоунер Вильямса. Самое не страшное, но самое трагичное, что я вообще в жизни читала. Университетский роман о жизни профессора - жизни, которая по всем меркам не была счастливой. Роман о работе и самоценности академического труда. Вообще же о том, что любая жизнь и любая человеческая судьба (даже самая неудавшаяся) - это судьба состоявшаяся. Да, самая ничтожная и ненужная жизнь онтологически состоялась.
Лавр Водолазкина. Уже довольно много лет прошло после этого дебюта, и Водолазкин уже много написал после (я, к слову, читала только Авиатора, и он не понравился), а всё равно про средневековье (тем более наше родное) никто так до этого не писал: как о прошлом и как о современности одновременно.
Рассечение Стоуна Вергезе. Я вообще нисколько не медик, и вот уж не думала, что медицинский роман, который я дочитала около 3-х лет назад, будет где-то до сих пор во мне. Просто очень интересная, многослойная книга с Эфиопией, Америкой, Индией, а самое главное с живыми и добрыми героями. Вообще не думала, что в наше время пишутся такие книги: писатели в общей массе хотят выглядить циничными и ироничными - это почему-то считается признаком ума. А вот эта книга очень умная и очень добрая.
Дневники Александра Шмемана. Шмеман - русский православный деятель в Америке второй половины 20 века. Во мне ещё меньше православия (я - протестантка), чем медицины, но удивительно, что человек, богословие которого мне совершенно не близко, может так отзываться. Читаю и перечитываю его дневники, когда мне грустно и когда весело, когда трагично и когда страшно. Короче, очень часто. В них много ума и много воздуха: разговоры с людьми, осенние улицы Нью-Йорка, цитаты из книг, стихи.
Какие книги вашей зрелости?
Хочу продолжить разговор о чтении.
Хороший способ проверить, взрослый ли ты, оформившийся человек или всё ещё в процессе - это понаблюдать за тем, какое впечатление оказывают на тебя произведения искусства или вообще идеи. В условные 12-25 влияет на человека почти всё, и люди, встретившиеся в эти годы, прочитанные книги, просмотренные фильмы формируют, наверное, до конца жизни. А после 30 можно читать и смотреть намного больше, но просмотренное и прочитанное не будет так менять. Сейчас понимаю, что многое так повлиявшее на меня тогда, в принципе, и хорошей литературой, наверное, не обязательно было. Взялась как-то перечитывать Маркеса и поняла, что скучно и вторично, а вот в 15 лет отлично шёл. Но тогда, впрочем, даже и Ричард Бах хорошо шёл.
Тем более интересно проследить, какие же книги продолжают трогать и влиять уже в возрасте зрелом. И я продолжаю читать много, ничуть не меньше, чем раньше. И много читаю на английском, например. А вот книг, которые действительно сильно повлияли, могу пересчитать на пальцах одной руки. Ну, например, за последние 10 лет это довольно разношёрстный набор эпох и географий:
Любовник леди Чаттерлей Лоуренса. Довольно странный выбор. Книга не та, которую можно охарактеризовать в терминах «великая» или даже «выдающаяся». Но открытость и изящество, с которой в ней написано про неотделимость секса от любви (да, так просто: книга об этом) меня довольно сильно встряхнуло.
Стоунер Вильямса. Самое не страшное, но самое трагичное, что я вообще в жизни читала. Университетский роман о жизни профессора - жизни, которая по всем меркам не была счастливой. Роман о работе и самоценности академического труда. Вообще же о том, что любая жизнь и любая человеческая судьба (даже самая неудавшаяся) - это судьба состоявшаяся. Да, самая ничтожная и ненужная жизнь онтологически состоялась.
Лавр Водолазкина. Уже довольно много лет прошло после этого дебюта, и Водолазкин уже много написал после (я, к слову, читала только Авиатора, и он не понравился), а всё равно про средневековье (тем более наше родное) никто так до этого не писал: как о прошлом и как о современности одновременно.
Рассечение Стоуна Вергезе. Я вообще нисколько не медик, и вот уж не думала, что медицинский роман, который я дочитала около 3-х лет назад, будет где-то до сих пор во мне. Просто очень интересная, многослойная книга с Эфиопией, Америкой, Индией, а самое главное с живыми и добрыми героями. Вообще не думала, что в наше время пишутся такие книги: писатели в общей массе хотят выглядить циничными и ироничными - это почему-то считается признаком ума. А вот эта книга очень умная и очень добрая.
Дневники Александра Шмемана. Шмеман - русский православный деятель в Америке второй половины 20 века. Во мне ещё меньше православия (я - протестантка), чем медицины, но удивительно, что человек, богословие которого мне совершенно не близко, может так отзываться. Читаю и перечитываю его дневники, когда мне грустно и когда весело, когда трагично и когда страшно. Короче, очень часто. В них много ума и много воздуха: разговоры с людьми, осенние улицы Нью-Йорка, цитаты из книг, стихи.
Какие книги вашей зрелости?
👍1
Прошлое и свобода
Дочитала замечательную книгу Томаса Венцлова «Вильнюс. Город в Европе». Венцлова нам знаком в первую очередь как друг Бродского, но всему миру он известен как поэт, литературовед, литовский диссидент, участник Хельсинской группы. Очень личная книга об истории Вильнюса, прозрачно и красиво написанная. Как и любой островок Европы, Вильнюс - это, конечно, чрезвычайно сложный клубок противоречий, историю и культуру которого каждая соперничающая партия превратила в отдельные мифы. Автор с большой любовью, но и с большой дистанцией пишет о городе, об этих мифах и один из главных нарративов - это рассказ о том, что нынешнее существование литовского государства с государственным литовским языком и столицей Вильнюсом - это результат множества исторических случайностей. Бывали эпохи, когда литовцы были практически полностью вытеснены из этого многонационального города (в разные эпохи там составляли разное большинство литовцы, поляки, евреи, белоруссы) и можно было только посмеяться над идеей Вильнюса - литовской столицы.
Ещё тут очень много про барочную архитектуру и как именно она оказалась источником свободы в тёмные тоталитарные времена. Он пишет, как старинное лабиринтообразное здание университета (изначально иезуитская академия) со множеством закрытых тайных двориков было своеобразным окном в прошлое (а значит в большую культуру!), которое помогало переживать скучные сплошь идеологизированнык занятия в самые тёмные советские времена.
Одна из главных его тем - это связь прошлого, большой истории и свободы. Книгу он оканчивает так: «Прошлое легко осознавать как зло. Оно бывает источником мести, хранилищем истинных, а иногда и мнимых обид. Оно бывает оковами, ограничивающими будущее. Но кроме того, прошлое учит трезво оценивать свою судьбу и делать ее более осмысленной. Наконец, оно всегда противостоит унылым утопиям, которые боятся течения времени и пытаются его остановить. Трудно понять, каким образом, но оно всегда связано невидимыми узами со свободой. Я знаю, что подлинное прошлое моего города — это люди, о которых я попытался рассказать; те, кто строили его, спасали от бед, соединяли с миром и, наконец, слились с деревьями и зданиями Вильнюса, с его обрывами, тенями и звездами. Они не были похожи друг на друга, часто не находили общего языка, но как раз они помогают прожить этот короткий данный мне отрезок времени, пока я тоже не уйду в прошлое».
Дочитала замечательную книгу Томаса Венцлова «Вильнюс. Город в Европе». Венцлова нам знаком в первую очередь как друг Бродского, но всему миру он известен как поэт, литературовед, литовский диссидент, участник Хельсинской группы. Очень личная книга об истории Вильнюса, прозрачно и красиво написанная. Как и любой островок Европы, Вильнюс - это, конечно, чрезвычайно сложный клубок противоречий, историю и культуру которого каждая соперничающая партия превратила в отдельные мифы. Автор с большой любовью, но и с большой дистанцией пишет о городе, об этих мифах и один из главных нарративов - это рассказ о том, что нынешнее существование литовского государства с государственным литовским языком и столицей Вильнюсом - это результат множества исторических случайностей. Бывали эпохи, когда литовцы были практически полностью вытеснены из этого многонационального города (в разные эпохи там составляли разное большинство литовцы, поляки, евреи, белоруссы) и можно было только посмеяться над идеей Вильнюса - литовской столицы.
Ещё тут очень много про барочную архитектуру и как именно она оказалась источником свободы в тёмные тоталитарные времена. Он пишет, как старинное лабиринтообразное здание университета (изначально иезуитская академия) со множеством закрытых тайных двориков было своеобразным окном в прошлое (а значит в большую культуру!), которое помогало переживать скучные сплошь идеологизированнык занятия в самые тёмные советские времена.
Одна из главных его тем - это связь прошлого, большой истории и свободы. Книгу он оканчивает так: «Прошлое легко осознавать как зло. Оно бывает источником мести, хранилищем истинных, а иногда и мнимых обид. Оно бывает оковами, ограничивающими будущее. Но кроме того, прошлое учит трезво оценивать свою судьбу и делать ее более осмысленной. Наконец, оно всегда противостоит унылым утопиям, которые боятся течения времени и пытаются его остановить. Трудно понять, каким образом, но оно всегда связано невидимыми узами со свободой. Я знаю, что подлинное прошлое моего города — это люди, о которых я попытался рассказать; те, кто строили его, спасали от бед, соединяли с миром и, наконец, слились с деревьями и зданиями Вильнюса, с его обрывами, тенями и звездами. Они не были похожи друг на друга, часто не находили общего языка, но как раз они помогают прожить этот короткий данный мне отрезок времени, пока я тоже не уйду в прошлое».
🔥1
Вот это последнее утверждение вызывает, конечно, очень противоречивые чувства. Мы видим, как прошлое легко аппроприировать, как легко с помощью него легитимизировать преступления. Прошлое и, в частности, большая часть известной нам исторической науки подпитывает параноидальное мышление. У меня уже много лет довольно сложные отношения к истории, вообще к феномену прошлого и памяти. Я вслед за Рикером думаю, что для здорового настоящего нам нужно не только помнить, но нам нужно учиться продуктивно забывать. По крайней мере, известная нам историческая наука эти механизмы памяти и забвения не выработала, и ведёт не к свободе, а скорее к порабощению (и я говорю не только о России, к сожалению). Марианна Хирш с её постпамятью тоже ведь не предлагает никакого пути исцеления - это заколдованный травматичный круг. Думаю, что Венцлова, когда писал о прошлом и свободе, имел в виду скорее то, что Мандельштам называл «тоской по мировой культуре», поэтому так много у него в книге про поэтов и писателей. Как известно, искусство знает обо всём раньше науки и даже раньше самой жизни. Возможно, именно искусство способно вывести нас из порочного круга прошлого. Я очень рада, что искусство, его роль, сама проблематика его существования в - это главная тема моей жизни.
👍2
Венцлова очень честно пишет о советском времени и о Второй Мировой войне и, в частности, об очень болезненном для многих оккупированных стран вопросе о Холокосте и участии жителей в нём. В Литве, когда-то чуть ли не самой толерантной к евреям стране, во время оккупации истребили девяносто пять процентов евреев. И вот цитата на эту тему, подходящая, наверное, всем народам во все времена:
«До сих пор многие литовцы думают, что неприкрытая правда об истории может навредить народу, ослабить его, отнять самоуважение. Другие говорят прежде всего, даже исключительно о преступлениях Сталина, а все, что произошло потом, называют понятной — стало быть, простительной — реакцией. Но есть две простые аксиомы, и я знаю литовцев, которые их придерживаются. Во-первых, одни преступления нельзя оправдывать другими. Во-вторых, истина не ослабляет, а освобождает, не отнимает самоуважение, а возвращает его».
«До сих пор многие литовцы думают, что неприкрытая правда об истории может навредить народу, ослабить его, отнять самоуважение. Другие говорят прежде всего, даже исключительно о преступлениях Сталина, а все, что произошло потом, называют понятной — стало быть, простительной — реакцией. Но есть две простые аксиомы, и я знаю литовцев, которые их придерживаются. Во-первых, одни преступления нельзя оправдывать другими. Во-вторых, истина не ослабляет, а освобождает, не отнимает самоуважение, а возвращает его».
❤2👍2