Вина и стыд — те «прекрасные» чувства, которые затрудняют и осложняют переживание любой потери.
«Со мной что-то не так, раз это случилось». «Это я какой-то не такой»
«То, что случилось, можно было предотвратить, что-то сделать — а я это не сделал». «Можно было сделать это и это, а я...»
В вине и стыде можно застрять на многие годы. Обвиняя себя, мы прочно остаёмся в отрицании. Будто что-то можно было сделать, как-то не допустить...
Важное и очевидное, что избегается: это случилось. Уже случилось. И это случилось со мной.
Это очень больно, порой на грани переносимости. Очень внезапно, неожиданно, несправедливо или нечестно. Это случилось. От этого я не становлюсь хуже или меньше. Неведомая фигня происходит внезапно и с очень хорошими людьми. И это произошло со мной.
И понемногу,
каждый день,
по чуть-чуть
я учусь с этим жить.
«Со мной что-то не так, раз это случилось». «Это я какой-то не такой»
«То, что случилось, можно было предотвратить, что-то сделать — а я это не сделал». «Можно было сделать это и это, а я...»
В вине и стыде можно застрять на многие годы. Обвиняя себя, мы прочно остаёмся в отрицании. Будто что-то можно было сделать, как-то не допустить...
Важное и очевидное, что избегается: это случилось. Уже случилось. И это случилось со мной.
Это очень больно, порой на грани переносимости. Очень внезапно, неожиданно, несправедливо или нечестно. Это случилось. От этого я не становлюсь хуже или меньше. Неведомая фигня происходит внезапно и с очень хорошими людьми. И это произошло со мной.
И понемногу,
каждый день,
по чуть-чуть
я учусь с этим жить.
Татьяна Сидорова:
Что мы ищем в другом человеке? На бытовом языке: любви, понимания, заботы.
Если говорить иначе, — вместилища для своих чувств, пространства, которое впитает все, что прямо сейчас не помещается, не удерживается внутри, и вернёт ровно столько, сколько возможно сохранить в себе и сделать собой. Чудесная способность Другого, за которую можно «заложить» душу, переполняющуюся хаосом впечатлений безжалостно вторгающегося мира.
А ещё глубже: каждый наш день может быть поиском максимально точного отражения-узнавания себя. Только это узнавание- отражение в Другом говорит нам: «ты существуешь, ты достаточен для этого мира», что даёт головокружительное чувство лёгкости — растворение последних слез стыда и глубокое переживание внутреннего права Быть. В любящих глазах матери хорош любой её ребенок.
И если это случилось, надо где-то взять силы и мужество выдержать раздирающую амбивалентность ужаса «поглощения с...» и ужаса «несуществования без...». И только хрупкая надежда, что ты есть в душе Отражающего Другого даёт первые опоры принять этот подарок.
Что мы ищем в другом человеке? На бытовом языке: любви, понимания, заботы.
Если говорить иначе, — вместилища для своих чувств, пространства, которое впитает все, что прямо сейчас не помещается, не удерживается внутри, и вернёт ровно столько, сколько возможно сохранить в себе и сделать собой. Чудесная способность Другого, за которую можно «заложить» душу, переполняющуюся хаосом впечатлений безжалостно вторгающегося мира.
А ещё глубже: каждый наш день может быть поиском максимально точного отражения-узнавания себя. Только это узнавание- отражение в Другом говорит нам: «ты существуешь, ты достаточен для этого мира», что даёт головокружительное чувство лёгкости — растворение последних слез стыда и глубокое переживание внутреннего права Быть. В любящих глазах матери хорош любой её ребенок.
И если это случилось, надо где-то взять силы и мужество выдержать раздирающую амбивалентность ужаса «поглощения с...» и ужаса «несуществования без...». И только хрупкая надежда, что ты есть в душе Отражающего Другого даёт первые опоры принять этот подарок.
Елена Швец — «Страх зависимости»:
Так много было сказано про ужасы зависимостей, про токсичность зависимостей, про необходимость избавляться, если хочешь хорошо, свободно, дыша полной грудью жить, что закономерно, что люди побежали, как им кажется, в другую сторону. Делать всё, что угодно, лишь бы то, что жило и продолжает жить в них – нормальные человеческие потребности, нужды и чувства, возникающие в ответ на существующую реальность- перестали иметь над ними власть.
При этом основное, на мой взгляд, заблуждение вокруг избавления от зависимостей звучит приблизительно следующим образом: я стану свободным и не буду испытывать беспомощности, растерянности, страхов, тревоги. Только опьяняющую радость свободы.
Но вот именно эта очередная иллюзия и поддерживает зависимость, если смотреть на зависимость как на привычную схему организации безопасности в ситуации неопределённости.
Свобода для меня — это бесконечные витки растерянности, тревоги и беспомощности перед неопределённостью бытия и бесконечных жизненных вызовов. Не только эти чувства, есть другие, более приятные, но этих много. И они нормальны.
В моём понимании, свобода — это также способность эти чувства распознавать, способность в них находиться, быть устойчивым (это совсем не значит быть сильным и уметь держать их под контролем) — с этим ощущением себя не рождаются, это свойство приобретается за счет проживания жизненных ударов, вызовов, переживания сложных чувств, часто наедине с собой, в одиночку, даже когда рядом есть другие люди.
Когда в какой-то момент человек перестаёт ждать, что другой за него сделает, переживёт, будет ему мамой-папой, а сам берёт ответственность за то, куда ему идти дальше.
Свобода для меня подразумевает также признание беспомощности перед какими-то данностями бытия: я не могу влиять на погоду, природу, другого человека, его чувства, его выборы.
Зависимость возникает в том месте, где я думаю, что могу. Я тогда избегаю беспомощности, пытаюсь её не допустить, всячески контролировать, становлюсь зависимым от идеи, что могу влиять. На всё и всех. И контролировать могу. По факту устройства жизни не могу, а думаю, что могу.
Таким образом я поддерживаю расщепление между собой реальным и идеальным. Каждый раз, наталкиваясь на себя реального, беспомощного, от невыносимости столкновения с собой таким, каким, по идее, не должен быть, но по факту есть, особо остро хочется употребить и не видеть этого.
Так много было сказано про ужасы зависимостей, про токсичность зависимостей, про необходимость избавляться, если хочешь хорошо, свободно, дыша полной грудью жить, что закономерно, что люди побежали, как им кажется, в другую сторону. Делать всё, что угодно, лишь бы то, что жило и продолжает жить в них – нормальные человеческие потребности, нужды и чувства, возникающие в ответ на существующую реальность- перестали иметь над ними власть.
При этом основное, на мой взгляд, заблуждение вокруг избавления от зависимостей звучит приблизительно следующим образом: я стану свободным и не буду испытывать беспомощности, растерянности, страхов, тревоги. Только опьяняющую радость свободы.
Но вот именно эта очередная иллюзия и поддерживает зависимость, если смотреть на зависимость как на привычную схему организации безопасности в ситуации неопределённости.
Свобода для меня — это бесконечные витки растерянности, тревоги и беспомощности перед неопределённостью бытия и бесконечных жизненных вызовов. Не только эти чувства, есть другие, более приятные, но этих много. И они нормальны.
В моём понимании, свобода — это также способность эти чувства распознавать, способность в них находиться, быть устойчивым (это совсем не значит быть сильным и уметь держать их под контролем) — с этим ощущением себя не рождаются, это свойство приобретается за счет проживания жизненных ударов, вызовов, переживания сложных чувств, часто наедине с собой, в одиночку, даже когда рядом есть другие люди.
Когда в какой-то момент человек перестаёт ждать, что другой за него сделает, переживёт, будет ему мамой-папой, а сам берёт ответственность за то, куда ему идти дальше.
Свобода для меня подразумевает также признание беспомощности перед какими-то данностями бытия: я не могу влиять на погоду, природу, другого человека, его чувства, его выборы.
Зависимость возникает в том месте, где я думаю, что могу. Я тогда избегаю беспомощности, пытаюсь её не допустить, всячески контролировать, становлюсь зависимым от идеи, что могу влиять. На всё и всех. И контролировать могу. По факту устройства жизни не могу, а думаю, что могу.
Таким образом я поддерживаю расщепление между собой реальным и идеальным. Каждый раз, наталкиваясь на себя реального, беспомощного, от невыносимости столкновения с собой таким, каким, по идее, не должен быть, но по факту есть, особо остро хочется употребить и не видеть этого.
❤2
«Ты мне нужен» vs «Ты мне важен» (из ценного с группы специализации по кризисам и травмам на этих выходных)
Нужность: ты уйдешь — я умру. Это огромная непереносимость, это мучительная тоска. И это детское, почти младенческое состояние (и совсем не к супругу, а к родителю).
Важность: с тобой мне хорошо, интересно и нравится, без тебя тоже может быть хорошо, по-другому.
Если я просто важен, я не могу контролировать того, кому я важен. Если я нужен, то контроль у меня.
Нужность: ты уйдешь — я умру. Это огромная непереносимость, это мучительная тоска. И это детское, почти младенческое состояние (и совсем не к супругу, а к родителю).
Важность: с тобой мне хорошо, интересно и нравится, без тебя тоже может быть хорошо, по-другому.
Если я просто важен, я не могу контролировать того, кому я важен. Если я нужен, то контроль у меня.
О горевании (со свежей группы по психосоматике с Денисом Андрющенко):
Проблема не в том, что клиент горюет (горевание — это естественный физиологический процесс), а в том, что телесный процесс горевания заторможен борьбой с самим собой.
Горевание очень физиологично, и важно помочь телу завершить свой физиологический процесс. И здесь удовлетворение – сигнал завершения этого процесса.
Проблема не в том, что клиент горюет (горевание — это естественный физиологический процесс), а в том, что телесный процесс горевания заторможен борьбой с самим собой.
Горевание очень физиологично, и важно помочь телу завершить свой физиологический процесс. И здесь удовлетворение – сигнал завершения этого процесса.
Илья Латыпов про отвержение:
«Пережить отвержение, не застревая в ярости на отвергнувшего или в стыде за то, что тебя отвергли, можно, если только получится увидеть в том, кто отверг тебя, живого человека.
Пробуждение эмпатии к тому, кто отверг, означает: ты уже на выходе из ямы. Другое дело, что бывает очень неприятно выходить из ярости, потому что она придает тебе ощущение значительности и превосходства над объектом злости, а эмпатия — сдувает тебя до равного с отвергнувшим».
«Пережить отвержение, не застревая в ярости на отвергнувшего или в стыде за то, что тебя отвергли, можно, если только получится увидеть в том, кто отверг тебя, живого человека.
Пробуждение эмпатии к тому, кто отверг, означает: ты уже на выходе из ямы. Другое дело, что бывает очень неприятно выходить из ярости, потому что она придает тебе ощущение значительности и превосходства над объектом злости, а эмпатия — сдувает тебя до равного с отвергнувшим».
Терапийное:
— Я понимаю, зачем приходить к тебе в остром состоянии. Приняла «таблетку от головной боли» и пошла дальше. А когда «всё хорошо», зачем вообще приходить. Ты мне не нужен.
— Ты мне таким образом говоришь, что наши встречи для тебя полезны только для облегчения актуального состояния? И что когда острое состояние снято — и как раз когда терапия может, наконец, начаться — ты ей усиленно сопротивляешься?
— Я понимаю, зачем приходить к тебе в остром состоянии. Приняла «таблетку от головной боли» и пошла дальше. А когда «всё хорошо», зачем вообще приходить. Ты мне не нужен.
— Ты мне таким образом говоришь, что наши встречи для тебя полезны только для облегчения актуального состояния? И что когда острое состояние снято — и как раз когда терапия может, наконец, начаться — ты ей усиленно сопротивляешься?
Леонид Третьяк о пассивной агрессии и «мазохистической провокации»:
провокация другого на спасательство + при этом хроническое невыполнение обязательств (и того, что предлагает спровоцированный на спасательство) + постоянное предъявление пассивного страдания.
провокация другого на спасательство + при этом хроническое невыполнение обязательств (и того, что предлагает спровоцированный на спасательство) + постоянное предъявление пассивного страдания.
Стадия монады — то бесценное время, когда человек выходит из семьи родительской и ещё не создаёт семью супружескую и/или что-то из современного многообразия форм партнёрства.
В любом случае, это ценное время отношений с самим собой. Когда я узнаю, как мне на самом деле наедине с собой. Сколько мне нужно работать и отдыхать. Что мне в самом деле нравится. Как я организую свою жизнь, как я трачу деньги, как зарабатываю (и зарабатываю ли).
Когда я делаю для себя то, что делали для меня родители. Когда я делаю то, что делал для меня партнёр — стадия монады часто может, наконец, случиться после развода.
И тогда сильно меняюсь я — и моё отношение к будущим партнёрам. Оно может перестать быть функциональным (если я раньше не умел(а) зарабатывать или организовывать себе быт). Мне больше не нужны отношения только лишь для того, чтобы не встречаться со своей тревогой отделения от большого значимого другого, у которого есть ответы и могущество.
В любом случае, это ценное время отношений с самим собой. Когда я узнаю, как мне на самом деле наедине с собой. Сколько мне нужно работать и отдыхать. Что мне в самом деле нравится. Как я организую свою жизнь, как я трачу деньги, как зарабатываю (и зарабатываю ли).
Когда я делаю для себя то, что делали для меня родители. Когда я делаю то, что делал для меня партнёр — стадия монады часто может, наконец, случиться после развода.
И тогда сильно меняюсь я — и моё отношение к будущим партнёрам. Оно может перестать быть функциональным (если я раньше не умел(а) зарабатывать или организовывать себе быт). Мне больше не нужны отношения только лишь для того, чтобы не встречаться со своей тревогой отделения от большого значимого другого, у которого есть ответы и могущество.
Анна Паулсен:
«Поразмыслив на досуге об инфантилизме и о смутности критериев его определения, я пришла к выводу, что, наверное, одним из ясных для меня критериев является безответственность. То есть отсутствие опыта или отсутствие серьезного анализа опыта и его значимости для отношений с окружающими, при котором бы человек обнаружил, как его поступки влияют на окружающих, без обвинения себя или кого бы то ни было.
Обвинение кого бы то ни было – это все та же неспособность принять тот факт, что, как бы сильно мы ни старались, рано или поздно мы совершаем неосмотрительные поступки, негативное влияющие на отношения с другими людьми. Принять этот факт, принести свои извинения — это как раз признание своей ответственности. Убегание в обвинение или самообвинение – это защита от переживания печали в связи с разрушением иллюзий о собственном или чьем бы то ни было совершенстве, то есть разрушение идеализации.
Идеализация – процесс, характерный для ребенка, еще не знающего жизнь и себя в ней. Чем больше мы знаем о себе и о мире, тем меньше идеализаций, меньше разочарований, но печали, как говорится, много с многими знаниями. Ответственность – это мужество быть неидеальным собой».
«Поразмыслив на досуге об инфантилизме и о смутности критериев его определения, я пришла к выводу, что, наверное, одним из ясных для меня критериев является безответственность. То есть отсутствие опыта или отсутствие серьезного анализа опыта и его значимости для отношений с окружающими, при котором бы человек обнаружил, как его поступки влияют на окружающих, без обвинения себя или кого бы то ни было.
Обвинение кого бы то ни было – это все та же неспособность принять тот факт, что, как бы сильно мы ни старались, рано или поздно мы совершаем неосмотрительные поступки, негативное влияющие на отношения с другими людьми. Принять этот факт, принести свои извинения — это как раз признание своей ответственности. Убегание в обвинение или самообвинение – это защита от переживания печали в связи с разрушением иллюзий о собственном или чьем бы то ни было совершенстве, то есть разрушение идеализации.
Идеализация – процесс, характерный для ребенка, еще не знающего жизнь и себя в ней. Чем больше мы знаем о себе и о мире, тем меньше идеализаций, меньше разочарований, но печали, как говорится, много с многими знаниями. Ответственность – это мужество быть неидеальным собой».
❤2
«Такие дела» пишут о книге (точнее, документальном рассказе о горе утраты) Анны Старобинец «Посмотри на него». Там же упоминаются книги о том, как жить после потери партнёра:
— «План Б» Шерил Сэндберг: рассказ о жизни после потери мужа. О том, что даже после утраты возможен «посттравматический рост».
— «Год магического мышления» Джоан Дидион («без света и посттравматического роста»): в начале которого любимый муж умирает — и у писательницы уйдет год на то, чтобы эту смерть осознать.
– Барнс «Нечего терять» – книга, которую он написал через год после смерти жены.
— «Боль утраты» Клайва Стейплза Льюиса, написанная о потере жены. Это тоже путеводитель по стадиям горя. «Я не могу говорить о ней с детьми. Как только я пытаюсь заговорить о ней, я вижу на их лицах не скорбь, не любовь, не жалость, не страх , но самое фатальное из всех видов «непроводимости» — стыд. По их виду можно предположить, что я совершаю что-то непристойное. Они страстно желают, чтобы я замолчал».
— «План Б» Шерил Сэндберг: рассказ о жизни после потери мужа. О том, что даже после утраты возможен «посттравматический рост».
— «Год магического мышления» Джоан Дидион («без света и посттравматического роста»): в начале которого любимый муж умирает — и у писательницы уйдет год на то, чтобы эту смерть осознать.
– Барнс «Нечего терять» – книга, которую он написал через год после смерти жены.
— «Боль утраты» Клайва Стейплза Льюиса, написанная о потере жены. Это тоже путеводитель по стадиям горя. «Я не могу говорить о ней с детьми. Как только я пытаюсь заговорить о ней, я вижу на их лицах не скорбь, не любовь, не жалость, не страх , но самое фатальное из всех видов «непроводимости» — стыд. По их виду можно предположить, что я совершаю что-то непристойное. Они страстно желают, чтобы я замолчал».
Макс Пестов о боли и ценности при завершении отношений (из статьи «Эмоциональная зависимость и нарциссизм»):
Ещё одна путаница, которая случается в зависимых отношениях, – это смешение боли и ценности. Если отношения завершаются, испытывать психическую боль и совершать работу горя является совершенно естественным. Более того, душевные страдания появляются, даже если отношения были изматывающими и нересурсными.
Для зависимого клиента появление боли в ответ на угрозу расставания является непременным свидетельством ценности этих отношений. Разумеется, следующий шаг — попытка их реабилитации, — исходя из этой логики, оказывается вполне логичным.
На деле же выясняется, что боль возникает как реакция на утрату иллюзии об удовлетворении инфантильных потребностей в защите, опеке и безопасности. То есть завершение зависимых отношений как будто выбрасывает аддикта в совершенно новое и незнакомое для него измерение, в котором пока нет возможности ориентироваться. И это вполне может оказаться решаемой терапевтической задачей.
Ещё одна путаница, которая случается в зависимых отношениях, – это смешение боли и ценности. Если отношения завершаются, испытывать психическую боль и совершать работу горя является совершенно естественным. Более того, душевные страдания появляются, даже если отношения были изматывающими и нересурсными.
Для зависимого клиента появление боли в ответ на угрозу расставания является непременным свидетельством ценности этих отношений. Разумеется, следующий шаг — попытка их реабилитации, — исходя из этой логики, оказывается вполне логичным.
На деле же выясняется, что боль возникает как реакция на утрату иллюзии об удовлетворении инфантильных потребностей в защите, опеке и безопасности. То есть завершение зависимых отношений как будто выбрасывает аддикта в совершенно новое и незнакомое для него измерение, в котором пока нет возможности ориентироваться. И это вполне может оказаться решаемой терапевтической задачей.
Сергей Чесноков о сожалении после сделанного выбора:
«Все мы в какой-то момент жизни переживаем сожаление. Сожаление, на мой взгляд, важное чувство, которое возникает только в том случае, если был выбор.
В ситуации вынужденности сожаление невозможно — там нет выбора, там не о чем сожалеть, там не было вариантов. А если выбор был или, по крайней мере, была иллюзия выбора, то можно думать и гадать, был ли этот выбор правильным, то можно быть недовольным результатом выбора и, соответственно, испытывать сожаление».
«Все мы в какой-то момент жизни переживаем сожаление. Сожаление, на мой взгляд, важное чувство, которое возникает только в том случае, если был выбор.
В ситуации вынужденности сожаление невозможно — там нет выбора, там не о чем сожалеть, там не было вариантов. А если выбор был или, по крайней мере, была иллюзия выбора, то можно думать и гадать, был ли этот выбор правильным, то можно быть недовольным результатом выбора и, соответственно, испытывать сожаление».
Ещё из любимого — внутренние тихие игры, с удовольствием развёрнутые наружу.
С собой играть не так увлекательно, а местами весьма мучительно. Например, доводишь себя до полного бессилия и апатии постоянной критикой, осуждением и обесцениванием. То ещё развлечение.
Куда приятнее вешать одну из частей на партнёра или друга — и (бинго!) играть с удвоенным азартом. Теперь-то пусть он чувствует то непереносимое, с чем приходится сталкиваться каждый день внутри себя во время тихих игр. Вовне более переносимое.
И, в общем, есть вполне реальные психические механизмы, позволяющие на время «помещать» непереносимые состояния в другого как в контейнер. И хорошо, конечно, когда это родитель (если я при этом младенец или маленький ребёнок) или терапевт. Сложнее, когда это и правда партнёр. Партнёру сложнее, а самому на время, может быть, и полегче.
Только внутренние игры от этого не рассасываются. Пока диафильмы транслируются на полотно, плёнка не становится кристально чистой и пустой.
С собой играть не так увлекательно, а местами весьма мучительно. Например, доводишь себя до полного бессилия и апатии постоянной критикой, осуждением и обесцениванием. То ещё развлечение.
Куда приятнее вешать одну из частей на партнёра или друга — и (бинго!) играть с удвоенным азартом. Теперь-то пусть он чувствует то непереносимое, с чем приходится сталкиваться каждый день внутри себя во время тихих игр. Вовне более переносимое.
И, в общем, есть вполне реальные психические механизмы, позволяющие на время «помещать» непереносимые состояния в другого как в контейнер. И хорошо, конечно, когда это родитель (если я при этом младенец или маленький ребёнок) или терапевт. Сложнее, когда это и правда партнёр. Партнёру сложнее, а самому на время, может быть, и полегче.
Только внутренние игры от этого не рассасываются. Пока диафильмы транслируются на полотно, плёнка не становится кристально чистой и пустой.
Олифирович, Малейчук — «Сказочные истории глазами психотерапевта»
Еще одной характеристикой созависимой личности является постоянное переживание чувства вины. Вина — это остановленная агрессия, направленная на самого себя. От созависимых часто можно услышать, что именно их поведение привело к сложившейся ситуации. Они также формируют чувство вины у зависимых, обвиняя, упрекая, контролируя, оценивая и одновременно не отпуская их от себя. Если агрессия способствует выстраиванию границ, то вина, наоборот, ведет к их размыванию.
Возникает закономерный вопрос: почему созависимые не могут проявить свою агрессию? На наш взгляд, сильная злость блокируется еще более сильным — страхом. <...> Страх отделения, страх одиночества, страх отвержения ведут к неспособности выражать агрессию. Быть в разрушительных отношениях, но с кем-то более выносимо, чем быть одному. Для многих созависимых совершенно непереносима ситуация одиночества, которая ассоциируется ими с переживаниям брошенности, ненужности, отвергнутости. Жить своей жизнью, нести ответственность за себя и свои собственные выборы для них гораздо сложнее, чем контролировать и опекать других.
Агрессия всё равно должна найти выход — иногда в косвенной, а иногда и в прямой форме. Агрессия обязательно должна проявиться каким-то образом, но страх созависимой личности разрушить отношения часто ведет к выбору «непрямых» способов ее выражения. Вина и обида выступают в качестве способов распоряжения своей злостью.
Еще одной характеристикой созависимой личности является постоянное переживание чувства вины. Вина — это остановленная агрессия, направленная на самого себя. От созависимых часто можно услышать, что именно их поведение привело к сложившейся ситуации. Они также формируют чувство вины у зависимых, обвиняя, упрекая, контролируя, оценивая и одновременно не отпуская их от себя. Если агрессия способствует выстраиванию границ, то вина, наоборот, ведет к их размыванию.
Возникает закономерный вопрос: почему созависимые не могут проявить свою агрессию? На наш взгляд, сильная злость блокируется еще более сильным — страхом. <...> Страх отделения, страх одиночества, страх отвержения ведут к неспособности выражать агрессию. Быть в разрушительных отношениях, но с кем-то более выносимо, чем быть одному. Для многих созависимых совершенно непереносима ситуация одиночества, которая ассоциируется ими с переживаниям брошенности, ненужности, отвергнутости. Жить своей жизнью, нести ответственность за себя и свои собственные выборы для них гораздо сложнее, чем контролировать и опекать других.
Агрессия всё равно должна найти выход — иногда в косвенной, а иногда и в прямой форме. Агрессия обязательно должна проявиться каким-то образом, но страх созависимой личности разрушить отношения часто ведет к выбору «непрямых» способов ее выражения. Вина и обида выступают в качестве способов распоряжения своей злостью.
На частый вопрос о том, как понять, произошло ли отделение и взросление, в последнее время часто слышу ответ от равных и старших коллег. Критерием такого отделения является выход из круга вины.
Когда я перестаю бесконечно винить себя (что я не спас, не позаботился, чего-то не сделал по отношению к родителям, близким, партнёру) — и перестаю винить других (что они чего-то не сделали или сделали по отношению ко мне).
Когда ни я, ни другие, наконец, не виноваты.
Когда я перестаю бесконечно винить себя (что я не спас, не позаботился, чего-то не сделал по отношению к родителям, близким, партнёру) — и перестаю винить других (что они чего-то не сделали или сделали по отношению ко мне).
Когда ни я, ни другие, наконец, не виноваты.
После расставания внезапно ценными могут оказаться очень простые вещи. Утраченные.
Поспать, завернувшись в плед, когда другой рядом (сидит, читает, и можно касаться его спиной, он просто побудет рядом, занятый своим делом и при этом стабильный, бережный с моим сном).
Какие-то особые ритуалы, как, например, вместе готовить завтрак по воскресеньям или в первый летний день обязательно ехать плавать в озере и гулять по лесу. Или по вечерам перебирать самые приятные моменты дня.
У каждого они свои. Порой невидимые внутри отношений. Связанные с партнёром. И что-то можно восполнить с друзьями или в новых отношениях, а что-то утрачено надолго или навсегда. Что-то особенное и уникальное, что делал для нас другой — или что мы могли делать рядом с ним. Что было только там и тогда.
И можно пытаться не замечать или обесценить.
Или заполнить чем-то другим.
Или отгоревать утрату, признавая: да, это было очень ценно и важно и, похоже, остаётся таковым. Очень печально было это утратить. И это останется особенным, уникальным, незаменимым опытом, связанным с этим человеком.
Поспать, завернувшись в плед, когда другой рядом (сидит, читает, и можно касаться его спиной, он просто побудет рядом, занятый своим делом и при этом стабильный, бережный с моим сном).
Какие-то особые ритуалы, как, например, вместе готовить завтрак по воскресеньям или в первый летний день обязательно ехать плавать в озере и гулять по лесу. Или по вечерам перебирать самые приятные моменты дня.
У каждого они свои. Порой невидимые внутри отношений. Связанные с партнёром. И что-то можно восполнить с друзьями или в новых отношениях, а что-то утрачено надолго или навсегда. Что-то особенное и уникальное, что делал для нас другой — или что мы могли делать рядом с ним. Что было только там и тогда.
И можно пытаться не замечать или обесценить.
Или заполнить чем-то другим.
Или отгоревать утрату, признавая: да, это было очень ценно и важно и, похоже, остаётся таковым. Очень печально было это утратить. И это останется особенным, уникальным, незаменимым опытом, связанным с этим человеком.
❤2