«Ночью всё, что мы чувствуем, это желание сладко обнять кого-то, но мы не имеем возможности встретиться со своей избегающей близости стороной, которая может сделать нас холодными и чуждыми, даже если мы чувствуем, что глубоко преданы кому-то. Одна из самых больших привилегий быть одному — лестная иллюзия считать себя спокойным и уживчивым».
«Нам надо знать внутреннее функционирование психики человека, с которым мы хотим пожениться. Нам надо знать их отношение и позицию по поводу власти, унижения, самоанализа, сексуальной близости, проекций, денег, детей, старения, верности и сотен вещей кроме этого. Это знание не может быть получено в обычном разговоре».
«Любовь, которую мы узнали как дети, может быть сплетена с другой, менее приятной динамикой: быть контролируемым, чувствовать унижение, быть брошеным, не общаться — короче, страдать.
Будучи взрослыми, мы отказываем некоторым здоровым кандидатам, на которых наталкиваемся, не потому, что они неправильные, а потому что они слишком уравновешены (слишком зрелые, слишком понимающие, слишком надёжные), и эта правильность выглядит незнакомой и чуждой, даже тягостной. Вместо этого мы устремляемся к тем кандидатам, к которым тянется наше бессознательное, не потому, что они сделают нам приятно, а потому что они будут фрустрировать нас знакомым способом».
«Если оставаться одному невыносимо, то никто не может быть в правильном состоянии сознания для рационального выбора партнёра. Мы должны быть абсолютно спокойны с перспективой многолетнего одиночества, если хотим иметь шанс сформировать хорошие отношения».
https://gestaltclub.com/articles/obsaa-psihologia/3439-pocemu-my-vstupaem-v-brak-s-nepravilnymi-ludmi
«Нам надо знать внутреннее функционирование психики человека, с которым мы хотим пожениться. Нам надо знать их отношение и позицию по поводу власти, унижения, самоанализа, сексуальной близости, проекций, денег, детей, старения, верности и сотен вещей кроме этого. Это знание не может быть получено в обычном разговоре».
«Любовь, которую мы узнали как дети, может быть сплетена с другой, менее приятной динамикой: быть контролируемым, чувствовать унижение, быть брошеным, не общаться — короче, страдать.
Будучи взрослыми, мы отказываем некоторым здоровым кандидатам, на которых наталкиваемся, не потому, что они неправильные, а потому что они слишком уравновешены (слишком зрелые, слишком понимающие, слишком надёжные), и эта правильность выглядит незнакомой и чуждой, даже тягостной. Вместо этого мы устремляемся к тем кандидатам, к которым тянется наше бессознательное, не потому, что они сделают нам приятно, а потому что они будут фрустрировать нас знакомым способом».
«Если оставаться одному невыносимо, то никто не может быть в правильном состоянии сознания для рационального выбора партнёра. Мы должны быть абсолютно спокойны с перспективой многолетнего одиночества, если хотим иметь шанс сформировать хорошие отношения».
https://gestaltclub.com/articles/obsaa-psihologia/3439-pocemu-my-vstupaem-v-brak-s-nepravilnymi-ludmi
❤2
Денис Андрющенко:
В психологии давно известен один очень важный факт. Злость, гнев — это реакция на препятствие на пути удовлетворения желаний (фрустрацию). Из этого факта существует ряд интересных следствий.
Одно из них таково. Если вы хотите, чтобы ваша партнерша/партнер относился к вам с большой приязнью, если вы хотите, чтобы его приязнь и привязанность к вам была особенной, хотите быть нужной/нужным, то будьте готовы к большому гневу и даже ярости в ваш адрес.
Чем больше вы нужны, чем больше вы особенны для другого, тем больше злости возникает, когда с вами невозможно сделать то, что хочется.
В психологии давно известен один очень важный факт. Злость, гнев — это реакция на препятствие на пути удовлетворения желаний (фрустрацию). Из этого факта существует ряд интересных следствий.
Одно из них таково. Если вы хотите, чтобы ваша партнерша/партнер относился к вам с большой приязнью, если вы хотите, чтобы его приязнь и привязанность к вам была особенной, хотите быть нужной/нужным, то будьте готовы к большому гневу и даже ярости в ваш адрес.
Чем больше вы нужны, чем больше вы особенны для другого, тем больше злости возникает, когда с вами невозможно сделать то, что хочется.
👍1
Вероника Хлебова — «Обесценивание необходимо, для того, чтобы пережить разочарование»
Разочарование может быть чрезвычайно болезненным.
Если психика незрелая, то человек не может его пережить, и быстро сваливается в обесценивание. Так бывает, если на какую-то значимую фигуру возлагались надежды как на идеального родителя.
Идеального родителя хотят дети до 6-7 лет. И люди, психологически не выросшие, не прошедшие фазу родительской де-идеализации, требуют и настаивают на идеальном «родителе».
— А почему она не делает то, что я хочу?
— А почему она не соответствует моим представлениям о том, каким я хочу видеть идеального психолога (родителя)?
— А почему она делает то, что мне не нравится?
Требование идеальности. Невозможность перенести то, что фигура, на которую они возлагают свои ожидания — живой человек. И он не идеален.
Но травматикам это необходимо, потому что иначе они не могут пережить своё разочарование в том, что идеального родителя никогда не было и не будет.
Очевидно, что есть люди, которые живут этим, — снова и снова низвергают любую авторитетную фигуру, получая болезненную компенсацию в том, что не могут пережить отсутствие идеального родителя.
Выйти из этих процессов можно только в терапии. Конечно, придется отгоревать свои детские травмы, и это неприятно.
Но зато можно выйти из замкнутого круга идеализации и обесценивания, научиться ценить. А ценить есть что в этой жизни. Становятся доступными такие ее стороны, которые невозможно заметить при тотальном обесценивании.
Можно научиться ценить неидеальных людей и не разваливаться при этом.
Более того, жизнь наконец-то обретает иной смысл.
Он связан не с тем, чтобы бегать от одного низвержения до другого. Не с тем, чтобы разоблачать и разрушать. Но с тем, чтобы получать удовольствие от того, что можно ценить.
Разочарование может быть чрезвычайно болезненным.
Если психика незрелая, то человек не может его пережить, и быстро сваливается в обесценивание. Так бывает, если на какую-то значимую фигуру возлагались надежды как на идеального родителя.
Идеального родителя хотят дети до 6-7 лет. И люди, психологически не выросшие, не прошедшие фазу родительской де-идеализации, требуют и настаивают на идеальном «родителе».
— А почему она не делает то, что я хочу?
— А почему она не соответствует моим представлениям о том, каким я хочу видеть идеального психолога (родителя)?
— А почему она делает то, что мне не нравится?
Требование идеальности. Невозможность перенести то, что фигура, на которую они возлагают свои ожидания — живой человек. И он не идеален.
Но травматикам это необходимо, потому что иначе они не могут пережить своё разочарование в том, что идеального родителя никогда не было и не будет.
Очевидно, что есть люди, которые живут этим, — снова и снова низвергают любую авторитетную фигуру, получая болезненную компенсацию в том, что не могут пережить отсутствие идеального родителя.
Выйти из этих процессов можно только в терапии. Конечно, придется отгоревать свои детские травмы, и это неприятно.
Но зато можно выйти из замкнутого круга идеализации и обесценивания, научиться ценить. А ценить есть что в этой жизни. Становятся доступными такие ее стороны, которые невозможно заметить при тотальном обесценивании.
Можно научиться ценить неидеальных людей и не разваливаться при этом.
Более того, жизнь наконец-то обретает иной смысл.
Он связан не с тем, чтобы бегать от одного низвержения до другого. Не с тем, чтобы разоблачать и разрушать. Но с тем, чтобы получать удовольствие от того, что можно ценить.
Вина и стыд — те «прекрасные» чувства, которые затрудняют и осложняют переживание любой потери.
«Со мной что-то не так, раз это случилось». «Это я какой-то не такой»
«То, что случилось, можно было предотвратить, что-то сделать — а я это не сделал». «Можно было сделать это и это, а я...»
В вине и стыде можно застрять на многие годы. Обвиняя себя, мы прочно остаёмся в отрицании. Будто что-то можно было сделать, как-то не допустить...
Важное и очевидное, что избегается: это случилось. Уже случилось. И это случилось со мной.
Это очень больно, порой на грани переносимости. Очень внезапно, неожиданно, несправедливо или нечестно. Это случилось. От этого я не становлюсь хуже или меньше. Неведомая фигня происходит внезапно и с очень хорошими людьми. И это произошло со мной.
И понемногу,
каждый день,
по чуть-чуть
я учусь с этим жить.
«Со мной что-то не так, раз это случилось». «Это я какой-то не такой»
«То, что случилось, можно было предотвратить, что-то сделать — а я это не сделал». «Можно было сделать это и это, а я...»
В вине и стыде можно застрять на многие годы. Обвиняя себя, мы прочно остаёмся в отрицании. Будто что-то можно было сделать, как-то не допустить...
Важное и очевидное, что избегается: это случилось. Уже случилось. И это случилось со мной.
Это очень больно, порой на грани переносимости. Очень внезапно, неожиданно, несправедливо или нечестно. Это случилось. От этого я не становлюсь хуже или меньше. Неведомая фигня происходит внезапно и с очень хорошими людьми. И это произошло со мной.
И понемногу,
каждый день,
по чуть-чуть
я учусь с этим жить.
Татьяна Сидорова:
Что мы ищем в другом человеке? На бытовом языке: любви, понимания, заботы.
Если говорить иначе, — вместилища для своих чувств, пространства, которое впитает все, что прямо сейчас не помещается, не удерживается внутри, и вернёт ровно столько, сколько возможно сохранить в себе и сделать собой. Чудесная способность Другого, за которую можно «заложить» душу, переполняющуюся хаосом впечатлений безжалостно вторгающегося мира.
А ещё глубже: каждый наш день может быть поиском максимально точного отражения-узнавания себя. Только это узнавание- отражение в Другом говорит нам: «ты существуешь, ты достаточен для этого мира», что даёт головокружительное чувство лёгкости — растворение последних слез стыда и глубокое переживание внутреннего права Быть. В любящих глазах матери хорош любой её ребенок.
И если это случилось, надо где-то взять силы и мужество выдержать раздирающую амбивалентность ужаса «поглощения с...» и ужаса «несуществования без...». И только хрупкая надежда, что ты есть в душе Отражающего Другого даёт первые опоры принять этот подарок.
Что мы ищем в другом человеке? На бытовом языке: любви, понимания, заботы.
Если говорить иначе, — вместилища для своих чувств, пространства, которое впитает все, что прямо сейчас не помещается, не удерживается внутри, и вернёт ровно столько, сколько возможно сохранить в себе и сделать собой. Чудесная способность Другого, за которую можно «заложить» душу, переполняющуюся хаосом впечатлений безжалостно вторгающегося мира.
А ещё глубже: каждый наш день может быть поиском максимально точного отражения-узнавания себя. Только это узнавание- отражение в Другом говорит нам: «ты существуешь, ты достаточен для этого мира», что даёт головокружительное чувство лёгкости — растворение последних слез стыда и глубокое переживание внутреннего права Быть. В любящих глазах матери хорош любой её ребенок.
И если это случилось, надо где-то взять силы и мужество выдержать раздирающую амбивалентность ужаса «поглощения с...» и ужаса «несуществования без...». И только хрупкая надежда, что ты есть в душе Отражающего Другого даёт первые опоры принять этот подарок.
Елена Швец — «Страх зависимости»:
Так много было сказано про ужасы зависимостей, про токсичность зависимостей, про необходимость избавляться, если хочешь хорошо, свободно, дыша полной грудью жить, что закономерно, что люди побежали, как им кажется, в другую сторону. Делать всё, что угодно, лишь бы то, что жило и продолжает жить в них – нормальные человеческие потребности, нужды и чувства, возникающие в ответ на существующую реальность- перестали иметь над ними власть.
При этом основное, на мой взгляд, заблуждение вокруг избавления от зависимостей звучит приблизительно следующим образом: я стану свободным и не буду испытывать беспомощности, растерянности, страхов, тревоги. Только опьяняющую радость свободы.
Но вот именно эта очередная иллюзия и поддерживает зависимость, если смотреть на зависимость как на привычную схему организации безопасности в ситуации неопределённости.
Свобода для меня — это бесконечные витки растерянности, тревоги и беспомощности перед неопределённостью бытия и бесконечных жизненных вызовов. Не только эти чувства, есть другие, более приятные, но этих много. И они нормальны.
В моём понимании, свобода — это также способность эти чувства распознавать, способность в них находиться, быть устойчивым (это совсем не значит быть сильным и уметь держать их под контролем) — с этим ощущением себя не рождаются, это свойство приобретается за счет проживания жизненных ударов, вызовов, переживания сложных чувств, часто наедине с собой, в одиночку, даже когда рядом есть другие люди.
Когда в какой-то момент человек перестаёт ждать, что другой за него сделает, переживёт, будет ему мамой-папой, а сам берёт ответственность за то, куда ему идти дальше.
Свобода для меня подразумевает также признание беспомощности перед какими-то данностями бытия: я не могу влиять на погоду, природу, другого человека, его чувства, его выборы.
Зависимость возникает в том месте, где я думаю, что могу. Я тогда избегаю беспомощности, пытаюсь её не допустить, всячески контролировать, становлюсь зависимым от идеи, что могу влиять. На всё и всех. И контролировать могу. По факту устройства жизни не могу, а думаю, что могу.
Таким образом я поддерживаю расщепление между собой реальным и идеальным. Каждый раз, наталкиваясь на себя реального, беспомощного, от невыносимости столкновения с собой таким, каким, по идее, не должен быть, но по факту есть, особо остро хочется употребить и не видеть этого.
Так много было сказано про ужасы зависимостей, про токсичность зависимостей, про необходимость избавляться, если хочешь хорошо, свободно, дыша полной грудью жить, что закономерно, что люди побежали, как им кажется, в другую сторону. Делать всё, что угодно, лишь бы то, что жило и продолжает жить в них – нормальные человеческие потребности, нужды и чувства, возникающие в ответ на существующую реальность- перестали иметь над ними власть.
При этом основное, на мой взгляд, заблуждение вокруг избавления от зависимостей звучит приблизительно следующим образом: я стану свободным и не буду испытывать беспомощности, растерянности, страхов, тревоги. Только опьяняющую радость свободы.
Но вот именно эта очередная иллюзия и поддерживает зависимость, если смотреть на зависимость как на привычную схему организации безопасности в ситуации неопределённости.
Свобода для меня — это бесконечные витки растерянности, тревоги и беспомощности перед неопределённостью бытия и бесконечных жизненных вызовов. Не только эти чувства, есть другие, более приятные, но этих много. И они нормальны.
В моём понимании, свобода — это также способность эти чувства распознавать, способность в них находиться, быть устойчивым (это совсем не значит быть сильным и уметь держать их под контролем) — с этим ощущением себя не рождаются, это свойство приобретается за счет проживания жизненных ударов, вызовов, переживания сложных чувств, часто наедине с собой, в одиночку, даже когда рядом есть другие люди.
Когда в какой-то момент человек перестаёт ждать, что другой за него сделает, переживёт, будет ему мамой-папой, а сам берёт ответственность за то, куда ему идти дальше.
Свобода для меня подразумевает также признание беспомощности перед какими-то данностями бытия: я не могу влиять на погоду, природу, другого человека, его чувства, его выборы.
Зависимость возникает в том месте, где я думаю, что могу. Я тогда избегаю беспомощности, пытаюсь её не допустить, всячески контролировать, становлюсь зависимым от идеи, что могу влиять. На всё и всех. И контролировать могу. По факту устройства жизни не могу, а думаю, что могу.
Таким образом я поддерживаю расщепление между собой реальным и идеальным. Каждый раз, наталкиваясь на себя реального, беспомощного, от невыносимости столкновения с собой таким, каким, по идее, не должен быть, но по факту есть, особо остро хочется употребить и не видеть этого.
❤2
«Ты мне нужен» vs «Ты мне важен» (из ценного с группы специализации по кризисам и травмам на этих выходных)
Нужность: ты уйдешь — я умру. Это огромная непереносимость, это мучительная тоска. И это детское, почти младенческое состояние (и совсем не к супругу, а к родителю).
Важность: с тобой мне хорошо, интересно и нравится, без тебя тоже может быть хорошо, по-другому.
Если я просто важен, я не могу контролировать того, кому я важен. Если я нужен, то контроль у меня.
Нужность: ты уйдешь — я умру. Это огромная непереносимость, это мучительная тоска. И это детское, почти младенческое состояние (и совсем не к супругу, а к родителю).
Важность: с тобой мне хорошо, интересно и нравится, без тебя тоже может быть хорошо, по-другому.
Если я просто важен, я не могу контролировать того, кому я важен. Если я нужен, то контроль у меня.
О горевании (со свежей группы по психосоматике с Денисом Андрющенко):
Проблема не в том, что клиент горюет (горевание — это естественный физиологический процесс), а в том, что телесный процесс горевания заторможен борьбой с самим собой.
Горевание очень физиологично, и важно помочь телу завершить свой физиологический процесс. И здесь удовлетворение – сигнал завершения этого процесса.
Проблема не в том, что клиент горюет (горевание — это естественный физиологический процесс), а в том, что телесный процесс горевания заторможен борьбой с самим собой.
Горевание очень физиологично, и важно помочь телу завершить свой физиологический процесс. И здесь удовлетворение – сигнал завершения этого процесса.
Илья Латыпов про отвержение:
«Пережить отвержение, не застревая в ярости на отвергнувшего или в стыде за то, что тебя отвергли, можно, если только получится увидеть в том, кто отверг тебя, живого человека.
Пробуждение эмпатии к тому, кто отверг, означает: ты уже на выходе из ямы. Другое дело, что бывает очень неприятно выходить из ярости, потому что она придает тебе ощущение значительности и превосходства над объектом злости, а эмпатия — сдувает тебя до равного с отвергнувшим».
«Пережить отвержение, не застревая в ярости на отвергнувшего или в стыде за то, что тебя отвергли, можно, если только получится увидеть в том, кто отверг тебя, живого человека.
Пробуждение эмпатии к тому, кто отверг, означает: ты уже на выходе из ямы. Другое дело, что бывает очень неприятно выходить из ярости, потому что она придает тебе ощущение значительности и превосходства над объектом злости, а эмпатия — сдувает тебя до равного с отвергнувшим».
Терапийное:
— Я понимаю, зачем приходить к тебе в остром состоянии. Приняла «таблетку от головной боли» и пошла дальше. А когда «всё хорошо», зачем вообще приходить. Ты мне не нужен.
— Ты мне таким образом говоришь, что наши встречи для тебя полезны только для облегчения актуального состояния? И что когда острое состояние снято — и как раз когда терапия может, наконец, начаться — ты ей усиленно сопротивляешься?
— Я понимаю, зачем приходить к тебе в остром состоянии. Приняла «таблетку от головной боли» и пошла дальше. А когда «всё хорошо», зачем вообще приходить. Ты мне не нужен.
— Ты мне таким образом говоришь, что наши встречи для тебя полезны только для облегчения актуального состояния? И что когда острое состояние снято — и как раз когда терапия может, наконец, начаться — ты ей усиленно сопротивляешься?
Леонид Третьяк о пассивной агрессии и «мазохистической провокации»:
провокация другого на спасательство + при этом хроническое невыполнение обязательств (и того, что предлагает спровоцированный на спасательство) + постоянное предъявление пассивного страдания.
провокация другого на спасательство + при этом хроническое невыполнение обязательств (и того, что предлагает спровоцированный на спасательство) + постоянное предъявление пассивного страдания.
Стадия монады — то бесценное время, когда человек выходит из семьи родительской и ещё не создаёт семью супружескую и/или что-то из современного многообразия форм партнёрства.
В любом случае, это ценное время отношений с самим собой. Когда я узнаю, как мне на самом деле наедине с собой. Сколько мне нужно работать и отдыхать. Что мне в самом деле нравится. Как я организую свою жизнь, как я трачу деньги, как зарабатываю (и зарабатываю ли).
Когда я делаю для себя то, что делали для меня родители. Когда я делаю то, что делал для меня партнёр — стадия монады часто может, наконец, случиться после развода.
И тогда сильно меняюсь я — и моё отношение к будущим партнёрам. Оно может перестать быть функциональным (если я раньше не умел(а) зарабатывать или организовывать себе быт). Мне больше не нужны отношения только лишь для того, чтобы не встречаться со своей тревогой отделения от большого значимого другого, у которого есть ответы и могущество.
В любом случае, это ценное время отношений с самим собой. Когда я узнаю, как мне на самом деле наедине с собой. Сколько мне нужно работать и отдыхать. Что мне в самом деле нравится. Как я организую свою жизнь, как я трачу деньги, как зарабатываю (и зарабатываю ли).
Когда я делаю для себя то, что делали для меня родители. Когда я делаю то, что делал для меня партнёр — стадия монады часто может, наконец, случиться после развода.
И тогда сильно меняюсь я — и моё отношение к будущим партнёрам. Оно может перестать быть функциональным (если я раньше не умел(а) зарабатывать или организовывать себе быт). Мне больше не нужны отношения только лишь для того, чтобы не встречаться со своей тревогой отделения от большого значимого другого, у которого есть ответы и могущество.
Анна Паулсен:
«Поразмыслив на досуге об инфантилизме и о смутности критериев его определения, я пришла к выводу, что, наверное, одним из ясных для меня критериев является безответственность. То есть отсутствие опыта или отсутствие серьезного анализа опыта и его значимости для отношений с окружающими, при котором бы человек обнаружил, как его поступки влияют на окружающих, без обвинения себя или кого бы то ни было.
Обвинение кого бы то ни было – это все та же неспособность принять тот факт, что, как бы сильно мы ни старались, рано или поздно мы совершаем неосмотрительные поступки, негативное влияющие на отношения с другими людьми. Принять этот факт, принести свои извинения — это как раз признание своей ответственности. Убегание в обвинение или самообвинение – это защита от переживания печали в связи с разрушением иллюзий о собственном или чьем бы то ни было совершенстве, то есть разрушение идеализации.
Идеализация – процесс, характерный для ребенка, еще не знающего жизнь и себя в ней. Чем больше мы знаем о себе и о мире, тем меньше идеализаций, меньше разочарований, но печали, как говорится, много с многими знаниями. Ответственность – это мужество быть неидеальным собой».
«Поразмыслив на досуге об инфантилизме и о смутности критериев его определения, я пришла к выводу, что, наверное, одним из ясных для меня критериев является безответственность. То есть отсутствие опыта или отсутствие серьезного анализа опыта и его значимости для отношений с окружающими, при котором бы человек обнаружил, как его поступки влияют на окружающих, без обвинения себя или кого бы то ни было.
Обвинение кого бы то ни было – это все та же неспособность принять тот факт, что, как бы сильно мы ни старались, рано или поздно мы совершаем неосмотрительные поступки, негативное влияющие на отношения с другими людьми. Принять этот факт, принести свои извинения — это как раз признание своей ответственности. Убегание в обвинение или самообвинение – это защита от переживания печали в связи с разрушением иллюзий о собственном или чьем бы то ни было совершенстве, то есть разрушение идеализации.
Идеализация – процесс, характерный для ребенка, еще не знающего жизнь и себя в ней. Чем больше мы знаем о себе и о мире, тем меньше идеализаций, меньше разочарований, но печали, как говорится, много с многими знаниями. Ответственность – это мужество быть неидеальным собой».
❤2
«Такие дела» пишут о книге (точнее, документальном рассказе о горе утраты) Анны Старобинец «Посмотри на него». Там же упоминаются книги о том, как жить после потери партнёра:
— «План Б» Шерил Сэндберг: рассказ о жизни после потери мужа. О том, что даже после утраты возможен «посттравматический рост».
— «Год магического мышления» Джоан Дидион («без света и посттравматического роста»): в начале которого любимый муж умирает — и у писательницы уйдет год на то, чтобы эту смерть осознать.
– Барнс «Нечего терять» – книга, которую он написал через год после смерти жены.
— «Боль утраты» Клайва Стейплза Льюиса, написанная о потере жены. Это тоже путеводитель по стадиям горя. «Я не могу говорить о ней с детьми. Как только я пытаюсь заговорить о ней, я вижу на их лицах не скорбь, не любовь, не жалость, не страх , но самое фатальное из всех видов «непроводимости» — стыд. По их виду можно предположить, что я совершаю что-то непристойное. Они страстно желают, чтобы я замолчал».
— «План Б» Шерил Сэндберг: рассказ о жизни после потери мужа. О том, что даже после утраты возможен «посттравматический рост».
— «Год магического мышления» Джоан Дидион («без света и посттравматического роста»): в начале которого любимый муж умирает — и у писательницы уйдет год на то, чтобы эту смерть осознать.
– Барнс «Нечего терять» – книга, которую он написал через год после смерти жены.
— «Боль утраты» Клайва Стейплза Льюиса, написанная о потере жены. Это тоже путеводитель по стадиям горя. «Я не могу говорить о ней с детьми. Как только я пытаюсь заговорить о ней, я вижу на их лицах не скорбь, не любовь, не жалость, не страх , но самое фатальное из всех видов «непроводимости» — стыд. По их виду можно предположить, что я совершаю что-то непристойное. Они страстно желают, чтобы я замолчал».
Макс Пестов о боли и ценности при завершении отношений (из статьи «Эмоциональная зависимость и нарциссизм»):
Ещё одна путаница, которая случается в зависимых отношениях, – это смешение боли и ценности. Если отношения завершаются, испытывать психическую боль и совершать работу горя является совершенно естественным. Более того, душевные страдания появляются, даже если отношения были изматывающими и нересурсными.
Для зависимого клиента появление боли в ответ на угрозу расставания является непременным свидетельством ценности этих отношений. Разумеется, следующий шаг — попытка их реабилитации, — исходя из этой логики, оказывается вполне логичным.
На деле же выясняется, что боль возникает как реакция на утрату иллюзии об удовлетворении инфантильных потребностей в защите, опеке и безопасности. То есть завершение зависимых отношений как будто выбрасывает аддикта в совершенно новое и незнакомое для него измерение, в котором пока нет возможности ориентироваться. И это вполне может оказаться решаемой терапевтической задачей.
Ещё одна путаница, которая случается в зависимых отношениях, – это смешение боли и ценности. Если отношения завершаются, испытывать психическую боль и совершать работу горя является совершенно естественным. Более того, душевные страдания появляются, даже если отношения были изматывающими и нересурсными.
Для зависимого клиента появление боли в ответ на угрозу расставания является непременным свидетельством ценности этих отношений. Разумеется, следующий шаг — попытка их реабилитации, — исходя из этой логики, оказывается вполне логичным.
На деле же выясняется, что боль возникает как реакция на утрату иллюзии об удовлетворении инфантильных потребностей в защите, опеке и безопасности. То есть завершение зависимых отношений как будто выбрасывает аддикта в совершенно новое и незнакомое для него измерение, в котором пока нет возможности ориентироваться. И это вполне может оказаться решаемой терапевтической задачей.
Сергей Чесноков о сожалении после сделанного выбора:
«Все мы в какой-то момент жизни переживаем сожаление. Сожаление, на мой взгляд, важное чувство, которое возникает только в том случае, если был выбор.
В ситуации вынужденности сожаление невозможно — там нет выбора, там не о чем сожалеть, там не было вариантов. А если выбор был или, по крайней мере, была иллюзия выбора, то можно думать и гадать, был ли этот выбор правильным, то можно быть недовольным результатом выбора и, соответственно, испытывать сожаление».
«Все мы в какой-то момент жизни переживаем сожаление. Сожаление, на мой взгляд, важное чувство, которое возникает только в том случае, если был выбор.
В ситуации вынужденности сожаление невозможно — там нет выбора, там не о чем сожалеть, там не было вариантов. А если выбор был или, по крайней мере, была иллюзия выбора, то можно думать и гадать, был ли этот выбор правильным, то можно быть недовольным результатом выбора и, соответственно, испытывать сожаление».
Ещё из любимого — внутренние тихие игры, с удовольствием развёрнутые наружу.
С собой играть не так увлекательно, а местами весьма мучительно. Например, доводишь себя до полного бессилия и апатии постоянной критикой, осуждением и обесцениванием. То ещё развлечение.
Куда приятнее вешать одну из частей на партнёра или друга — и (бинго!) играть с удвоенным азартом. Теперь-то пусть он чувствует то непереносимое, с чем приходится сталкиваться каждый день внутри себя во время тихих игр. Вовне более переносимое.
И, в общем, есть вполне реальные психические механизмы, позволяющие на время «помещать» непереносимые состояния в другого как в контейнер. И хорошо, конечно, когда это родитель (если я при этом младенец или маленький ребёнок) или терапевт. Сложнее, когда это и правда партнёр. Партнёру сложнее, а самому на время, может быть, и полегче.
Только внутренние игры от этого не рассасываются. Пока диафильмы транслируются на полотно, плёнка не становится кристально чистой и пустой.
С собой играть не так увлекательно, а местами весьма мучительно. Например, доводишь себя до полного бессилия и апатии постоянной критикой, осуждением и обесцениванием. То ещё развлечение.
Куда приятнее вешать одну из частей на партнёра или друга — и (бинго!) играть с удвоенным азартом. Теперь-то пусть он чувствует то непереносимое, с чем приходится сталкиваться каждый день внутри себя во время тихих игр. Вовне более переносимое.
И, в общем, есть вполне реальные психические механизмы, позволяющие на время «помещать» непереносимые состояния в другого как в контейнер. И хорошо, конечно, когда это родитель (если я при этом младенец или маленький ребёнок) или терапевт. Сложнее, когда это и правда партнёр. Партнёру сложнее, а самому на время, может быть, и полегче.
Только внутренние игры от этого не рассасываются. Пока диафильмы транслируются на полотно, плёнка не становится кристально чистой и пустой.