В рубрике #Киновыходногодня сегодня:

«4» — Илья Хржановский, 2004.

Русский Ходоровски, Илья Хржановский, и сценарий Владимира Сорокина, разорвавшие фестивальную Европу. Проститутка, торговец мясом и настройщик и их экзистенциальные размышления в пространстве столичного бара. Кино, которое однозначно бы оценил Юрий Мамлеев.

«Конец тура» — Джеймс Понсольдт, 2015

Роуд-муви по лекалам постмодерна. В основе сюжета —книга репортера Rolling Stone Дэвида Липски о пятидневном интервью с писателем Дэвидом Фостером Уоллесом во время его тура. Сигел, Айзенберг, собаки и выяснение вопроса о первоначале писательского ремесла — независимое американское кино, по которому мы все так соскучились.

«Три цвета: синий» — Кшиштоф Кесьлевский, 1993.

«Золотой Лев» Венеции. Самое масштабное высказывание Кесльёвского о роли искусства в преодолении жизненных проблем. Лучшая роль Жюльет Бинош, единочасно ставшей вдовой и потерявшей дочь. Кстати, восстановленная версия на языке оригинала сейчас идёт в столичных кинотеатрах, и это то, что никак нельзя пропустить.

Предыдущую подборку смотрите тут.

Искусству всегда есть место. Тот, кто пусть даже в условиях катастрофы ищет повод ввести мораторий на искусство отдаёт мир во власть варваров.

Дмитрий Гутов

Сегодня исполняется сто лет со дня рождения Юрия Михайловича Лотмана — великого литературоведа, основателя Тартуско-московской семиотической школы. Филолог Игорь Пильщиков, учившийся у Лотмана в Тарту, по просьбе «Полки» коротко рассказывает о главном, что сделал учёный, изменивший русскую гуманитарную науку.

Век назад в самом центре Петрограда на углу Мойки и Невского проспекта родился Юрий Лотман. Кажется, этот классицистический дом, обретший свой современный облик в начале пушкинской поры и определил будущие интересы знаменитого позднесоветского литературоведа — автора множества исследований о культуре и текстах «золотого века русской поэзии».

Однако, с Петроградом была связана лишь его юность — в 1950 году, на пике антисемитской кампании позднего сталинизма, Лотмана не пустили в аспирантуру. Не помогло поступлению ни блестящее окончание университета, ни героическое фронтовое прошлое, ни даже членство в партии. Но сработала случайность — в небольшом педагогическом институте города Тарту, в недавно оказавшейся под контролем СССР Эстонии, искали преподавателя русской литературы.

В Тарту Лотман и осел — а уже в 60-х его усилиями маленький городок стал едва ли не главным центром советской гуманитарной науки, где расцветала своеобразная советская версия структурализма «тартуско-московская семиотическая школа», пытавшаяся исследовать весь культурный мир с позиции теории знаковых систем. Именно эта теория во многом была опорой для его более конкретных литературоведческих штудий.

Штудии эти были не просто оторванными от мира построениями — напротив, увлечение культурой «Пушкинской поры» в те годы было дозволенным, но ярко выраженно оппозиционным политическим жестом.
За ним стояло стремление разорвать связь с окружающей советской действительностью и погрузиться в аристократические образы дореволюционной культуры.
Именно этим, а также объединением культур физиков и лириков Лотман привлекал талантливую молодежь из разных регионов СССР. Проводившиеся неподалеку от Тарту «школы по вторичным моделирующим системам» были культовым местом встречи важнейших советских интеллектуалов.

Правда, обошлось тут и без политических репрессий. В 1970 году у Лотмана прошел обыск (искали хранившиеся у него рукописи Натальи Горбаневской, кстати, найти их в огромной библиотеке у чекистов так и не вышло). После чего ученому запретили выезжать из страны. Выпускавшийся кафедрой Лотмана научный журнал десятилетиями подвергался цензуре. В 1984 году из печати изъяли один из его номеров целиком.

В Перестройку стареющий учёный стал публичным интеллектуалом —его телевизионные «лекции о русской культуре» получили культовый статус в самых широких кругах, а он сам был избран одним из уполномоченных ключевого движения за независимость Эстонии — Народного Фронта.