На снимке — знаменитый итальянский певец Лучо Далла. У нас он известен своей песней «Карузо», а для Италии Далла — фигура уровня Высоцкого и Цоя.

Начав в 60-е годы как джазмен, в 70-е он становится исполнителем лирических песен с остросоциальным подтекстом. По его творчеству можно изучать историю Италии второй половины XX века.

На эту особенность песен Даллы обратил внимание режиссер Пьетро Марчелло. В своей новой документальной картине «Для Лучо» он иллюстрирует хиты музыканта хроникальными съемками 60-х и 70-х годов. Увидеть результат можно сегодня вечером в летнем кинотеатре Garage Screen.

Спят мои друзья в голубых гробах. И не видят созвездий, где
тридцатитрехлетний идет рыбак по волнующейся воде.

За стеной гитарное трень да брень, знать, соседа гнетет тоска.
Я один в дому, и жужжит мигрень зимней мухою у виска.

Я исправно отдал ночной улов перекупщику и притих,
я не помню, сколько их было, слов, и рифмованных и простых,

и. на смену грусти приходит злость - отпусти, я кричу, не мучь -
но она острее, чем рыбья кость, и светлее, чем звездный луч.


Кенжеев Бахыт

В XVIII веке правители очень любили разных интеллектуалов, часто с ними встречались и беседовали. Гёте, разбирался с делами Саксен-Веймар-Эйзенахского герцогства (не сохранилось) и тусил с Карлом Августом. Вольтер обижал Фридриха Великого (очень зря). А больше всех веселилась Екатерина Вторая, которая однажды решила прикупить библиотеку Дени Дидро, который от этого так расчувствовался, что осенью 1773 года приехал в Петербург. В Петербурге ему зимой не понравилось, так что через год он уехал, но оставил императрице множество советов, в том числе, что столицу надо бы переносить, ведь «столица, находящаяся на краю империи, подобна такому живому существу, у которого сердце было бы на кончике пальца». Верно как для Питера, столицы перспективной империи, так и для Москвы – красной столицы царств.

Конечно, к переносу столиц есть и иные аргументы. Сейчас, когда геополитика как жанр переживает не самые лучшие дни, воспользовавшись поводом от Шойгу, приведем ещё парочку.
Как тяжело городу быть столицей? Говорят же, что Москва это место, куда провинция приезжает править провинцией. Это место беготни и конкуренции, москвичам, которые может хотели бы пить во дворах чай и играть в домино, как издревле заведено, приходится участвовать в этой же беготне и конкуренции. В пасхальный вечер идти с коллегами в бар, а на яблочный спас не на дачу ехать и варить варенье, а работать в офисе, чтобы не умереть от голода в гонке с иногородними. А ведь это не их выбор.

Наконец, движение — жизнь. В пассионарном переносе столицы есть что-то гумилёвское, отдающее романтикой нового века. Караваны поездов и автомобилей с коллекциями современного искусства, эскортницами и забитыми наличными коробками из-под обуви, движущиеся на Восток, переваливающиеся через Уральские горы, выходящие на Сибирскую равнину, где урабнисты в шестидесятнических свитерах и с гитарами уже размежёвывают районы новой элитной застройки — разве это не великое зрелище? Разве не шанс бессмысленному поколению сорокалетних и теряющим смысл жизни тридцатилетним создать нечто великое? Вот только где, в каком из городов?

К слову, не могу не добавить — времена Второй мировой в LV вспоминать не любят. Бренд поддерживал фашистов. На входе в парижский бутик висела табличка: «Вход с собаками запрещён. Вход евреям запрещён».

Опыт учёбы в мгимо и дружбы с редакторами телеграма позволяет мне внести рацпредложение в распределение медалей: пусть этим занимается ООН, потому, что это уже не спорт, а политика.
Авериной же редакционное крепкое и совет не вешать нос — поражение только тогда настоящее, когда ломается дух. А у неё он крепкий (так ещё и на Кабаеву издалека похожа).