Задумалась, кто мой злокозненный демон

Есть мнение, что Китай-город с гастрономической точки зрения недавно переживал упадок, а теперь снова на подъеме.
Мол, давно пора было убить все эти жан-жаки, смердящие Болоткой и свободной Россией, а из их тел (волос, глаз и в основном гениталий), как в мифах, сделать новые места силы с таким же функционалом, публикой с интеллигентными лицами, нормальным меню с пашотами да авокадо и можно даже в похожих интерьерах.

Во всяком случае на Покровский бульвар с Патриков я переезжала с этим знанием и надеждой. Поэтому сходила в новый Mandy’s, дочку Mandy’s Apothecary которая на Кузнецком (команда ещё делала бестолковый Made на Сретенке, но он не выжил). «Место создано в формате классической нью-йоркской брассери, где смешиваются и дополняют друг друга кухни мира», — читаю я статью в The Village. На деле же подают просроченных трупного серо-зеленоватого цвета морских ежей, подвядших с душком устриц, безвкусный тартар, а крудо из лосося плавает в какой-то розовой луже и похоже на недоваренный суп. Выбор вин по бокалам ещё более позорный, пить это просто нельзя.
Столы маленькие, тарелки бесцельно гигантские — естественно больше двух блюд на этот стол не помещается и под музыку в духе радио «Энерджи», отвечающей за атмосферу, вся еда весело сыпется на коленки.
Выражения лиц публики объединяет осознание того, что тебя наебали — никакое это не «новое место силы» и не гастрорай, но раз уж пришёл, то сиди и делай вид.

Говорят, брать там надо костный мозг, сэндвичи и пончики. Правда, я хлеб не ем. И пить штигель. Но пиво я не пью. И сколько угодно могу ругать за всё на свете Патриаршие, но с иллюзиями, что есть где-то в этом городе приличные гастрономические районы ещё, стоит попрощаться.

На снимке — знаменитый итальянский певец Лучо Далла. У нас он известен своей песней «Карузо», а для Италии Далла — фигура уровня Высоцкого и Цоя.

Начав в 60-е годы как джазмен, в 70-е он становится исполнителем лирических песен с остросоциальным подтекстом. По его творчеству можно изучать историю Италии второй половины XX века.

На эту особенность песен Даллы обратил внимание режиссер Пьетро Марчелло. В своей новой документальной картине «Для Лучо» он иллюстрирует хиты музыканта хроникальными съемками 60-х и 70-х годов. Увидеть результат можно сегодня вечером в летнем кинотеатре Garage Screen.

Спят мои друзья в голубых гробах. И не видят созвездий, где
тридцатитрехлетний идет рыбак по волнующейся воде.

За стеной гитарное трень да брень, знать, соседа гнетет тоска.
Я один в дому, и жужжит мигрень зимней мухою у виска.

Я исправно отдал ночной улов перекупщику и притих,
я не помню, сколько их было, слов, и рифмованных и простых,

и. на смену грусти приходит злость - отпусти, я кричу, не мучь -
но она острее, чем рыбья кость, и светлее, чем звездный луч.


Кенжеев Бахыт

В XVIII веке правители очень любили разных интеллектуалов, часто с ними встречались и беседовали. Гёте, разбирался с делами Саксен-Веймар-Эйзенахского герцогства (не сохранилось) и тусил с Карлом Августом. Вольтер обижал Фридриха Великого (очень зря). А больше всех веселилась Екатерина Вторая, которая однажды решила прикупить библиотеку Дени Дидро, который от этого так расчувствовался, что осенью 1773 года приехал в Петербург. В Петербурге ему зимой не понравилось, так что через год он уехал, но оставил императрице множество советов, в том числе, что столицу надо бы переносить, ведь «столица, находящаяся на краю империи, подобна такому живому существу, у которого сердце было бы на кончике пальца». Верно как для Питера, столицы перспективной империи, так и для Москвы – красной столицы царств.

Конечно, к переносу столиц есть и иные аргументы. Сейчас, когда геополитика как жанр переживает не самые лучшие дни, воспользовавшись поводом от Шойгу, приведем ещё парочку.
Как тяжело городу быть столицей? Говорят же, что Москва это место, куда провинция приезжает править провинцией. Это место беготни и конкуренции, москвичам, которые может хотели бы пить во дворах чай и играть в домино, как издревле заведено, приходится участвовать в этой же беготне и конкуренции. В пасхальный вечер идти с коллегами в бар, а на яблочный спас не на дачу ехать и варить варенье, а работать в офисе, чтобы не умереть от голода в гонке с иногородними. А ведь это не их выбор.

Наконец, движение — жизнь. В пассионарном переносе столицы есть что-то гумилёвское, отдающее романтикой нового века. Караваны поездов и автомобилей с коллекциями современного искусства, эскортницами и забитыми наличными коробками из-под обуви, движущиеся на Восток, переваливающиеся через Уральские горы, выходящие на Сибирскую равнину, где урабнисты в шестидесятнических свитерах и с гитарами уже размежёвывают районы новой элитной застройки — разве это не великое зрелище? Разве не шанс бессмысленному поколению сорокалетних и теряющим смысл жизни тридцатилетним создать нечто великое? Вот только где, в каком из городов?

К слову, не могу не добавить — времена Второй мировой в LV вспоминать не любят. Бренд поддерживал фашистов. На входе в парижский бутик висела табличка: «Вход с собаками запрещён. Вход евреям запрещён».