Сегодня ушёл писатель Александр Курляндский — создатель попугая Кеши, Великолепного Гоши и со-автор «Ну, погоди!». Александру Ефимовичу было 82 года.
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
Мастерская Андрея Митенёва на Бобровом переулке ломится от поклонниц. В этом году Андрей вышел из тюрьмы, где сидел по народной статье 228 (хранение наркотиков). Гостям мастерской Андрей показывает свои работы на тюремных простынях и своего главного героя — инверсивного кентавра с головой лошади и ногами человека.
Forwarded from Собака.ru
Музей-квартира Бродского на Литейном откроется уже в эту пятницу — 25 декабря. Подробнее о работе музея:
https://www.sobaka.ru/entertainment/books/121710#tl
https://www.sobaka.ru/entertainment/books/121710#tl
Собака.ru
Названа дата открытия музея Бродского «Полторы комнаты» в доме Мурузи на Литейном проспекте
Билеты уже в продаже!
Представьте — бассейн «Москва» (на месте нынешнего Храма Христа Спасителя), акционист Александр Бренер в красных приспущеных трусах дрочит с вышки, внизу художники Нина Котёл и Владимир Сальников рисуют на бетонном дне «Проект идеального русского государства», ещё несколько перформеров создают свои произведения в чаше бассейна, а вокруг этого весёлого карнавала ведётся крестный ход с транспарантами «Мы русские, с нами Бог» (среди них и Ольга Свиблова с сыном).
27 мая 1994 года — день, достойный экранизации. Лучшая групповая акция Бренера и одна из лучших в истории Москвы вообще!
27 мая 1994 года — день, достойный экранизации. Лучшая групповая акция Бренера и одна из лучших в истории Москвы вообще!
Рома Уваров со своей командой начали долгосрочный проект с Ленинкой, их первое произведение — фантастический мешок новогодних подарков в аутентичном стиле начала XX века. Ребята несколько месяцев работали в архивах с антикварной периодикой, изучали изображения и технологии производства, на выходе получился настоящий подарок из прошлого — карнавальные маски, шарфик, хлопушки, открытки, пряник и бенгальские огни. Всё максимально дореволюционно, прям вальсы Шуберта и хруст французской булки слышны.
Одно из любимых зимних стихотворений моей юности:
Идут белые снеги,
как по нитке скользя...
Жить и жить бы на свете,
но, наверно, нельзя.
Чьи-то души бесследно,
растворяясь вдали,
словно белые снеги,
идут в небо с земли.
Идут белые снеги...
И я тоже уйду.
Не печалюсь о смерти
и бессмертья не жду.
Я не верую в чудо,
я не снег, не звезда,
и я больше не буду
никогда, никогда.
И я думаю, грешный,
ну, а кем же я был,
что я в жизни поспешной
больше жизни любил?
А любил я Россию
всею кровью, хребтом —
ее реки в разливе
и когда подо льдом,
дух ее пятистенок,
дух ее сосняков,
ее Пушкина, Стеньку
и ее стариков.
Если было несладко,
я не шибко тужил.
Пусть я прожил нескладно,
для России я жил.
И надеждою маюсь,
(полный тайных тревог)
что хоть малую малость
я России помог.
Пусть она позабудет,
про меня без труда,
только пусть она будет,
навсегда, навсегда.
Идут белые снеги,
как во все времена,
как при Пушкине, Стеньке
и как после меня.
Идут снеги большие,
аж до боли светлы,
и мои, и чужие
заметая следы.
Быть бессмертным не в силе,
но надежда моя:
если будет Россия,
значит, буду и я.
Евгений Евтушенко, 1965 г.
Идут белые снеги,
как по нитке скользя...
Жить и жить бы на свете,
но, наверно, нельзя.
Чьи-то души бесследно,
растворяясь вдали,
словно белые снеги,
идут в небо с земли.
Идут белые снеги...
И я тоже уйду.
Не печалюсь о смерти
и бессмертья не жду.
Я не верую в чудо,
я не снег, не звезда,
и я больше не буду
никогда, никогда.
И я думаю, грешный,
ну, а кем же я был,
что я в жизни поспешной
больше жизни любил?
А любил я Россию
всею кровью, хребтом —
ее реки в разливе
и когда подо льдом,
дух ее пятистенок,
дух ее сосняков,
ее Пушкина, Стеньку
и ее стариков.
Если было несладко,
я не шибко тужил.
Пусть я прожил нескладно,
для России я жил.
И надеждою маюсь,
(полный тайных тревог)
что хоть малую малость
я России помог.
Пусть она позабудет,
про меня без труда,
только пусть она будет,
навсегда, навсегда.
Идут белые снеги,
как во все времена,
как при Пушкине, Стеньке
и как после меня.
Идут снеги большие,
аж до боли светлы,
и мои, и чужие
заметая следы.
Быть бессмертным не в силе,
но надежда моя:
если будет Россия,
значит, буду и я.
Евгений Евтушенко, 1965 г.
Forwarded from Искусство кино
«Зритель, пришедший в кино на «фильм о писателе», рискует быть ошеломлен». В ограниченном прокате идет «Сентенция» — сомнамбулическое черно-белое кино о Варламе Шаламове. Отказавшись от иллюстративности и даже биографичности, дебютант Дмитрий Рудаков находит неожиданный ракурс для взгляда на судьбу писателя. О фильме пишет Андрей Карташов.
https://s.kinoart.ru/o3EC
https://s.kinoart.ru/o3EC