Кокон


Горе, горе везде.
Тусклую искру даёт фонарь.
Я ещё не закончил здесь,
Но мне уже жаль.
Горе бьётся, как об редут,
О мое лицо одинокое,
Но мне так хорошо тут,
В незыблемом коконе.

Горе, сжигая меня,
В темном лесу рождает пожар.
Я ещё не успел понять,
Но мне уже жаль.
Глотают лёгкие вязкую взвесь,
А ноги из стали сотканы.
Я тону, но мне хорошо здесь,
В удушливом коконе.

Неприятность


Я сплю.
Сплю и вижу
В целом приемлемый сон.

Мысль
Выдирает из сонной ниши
Мягкий
Тягучий
Кусок.

Кусок растет, сон, уползая,
Кидает в меня муравьев,
Отряхиваюсь и вдруг
Вижу
Глазами -
Горло болит
Мое.

Лица на стенах корчат рожи,
Как рожу корчу им Я,
Дразнят меня - дразню их тоже,
Сегодня у нас ничья.

Я раскис. Ну мне и положено
Лежать, как картону в луже,
Ему, наверное, очень сложно,
А мне уж - точно не хуже.

Голова - огромный воздушный шар,
Сферический ноль в кружке́.
За столбиком ртути растет пожар
В древнеримской башке.
Рушится форум, горят пилястры
И падают вниз крыши,
Мне уже плохо, разве не ясно?
Хватит
Лезть
Выше!
С ухмылкой глядят на развалины галерей
Подпольные христиане, дьякон да иерей.

Но Рим головешный догорает не до конца,
Мне стало лучше, Я могу шевелить рукой,
Ею тушу пожар и, краску стирая с лица,
Я открываю глаз, за ним открываю другой,
Встаю, вижу: обычный дом,
Моя квартира и мой этаж.
Кирпич новый, да и, пото́м,
Ему даже века не дашь.
А дню
И недели
Не дашь -
Затих,
И наступает вечер.
Надо скорее в кровать идти,
Завтра мне станет
Легче.

Но ночь покоя мне не даёт,
Глаз сомкнуть невозможно:
Грызет одеяло
Безумный койот,
Сдирая больную кожу,
Гиена смеётся на подоконнике,
Тьма за шторой шуршит,
Сопит нетревоженное никем
Эхо реплик чужих.

Вот дряхлый старик бредёт по морю
В дырявых своих лохмотьях,
Рядом с ним, кашлем заморен,
В лодке ем хлеба ломоть я.

Роскошный венецианский двор,
А лодка стала гондолой,
Смотрюсь интересно и делово
В шляпе широкополой.

Шляпа стала большим фонтаном
На городской площади.
Я разучился слагать стихи,
Мне
Ваще
Плохо.

Утро рождается мерзким, как гуталин,
Мазутом глаза застилая.
Первым комом
Вшибаю
Клин
В больные свои
Дела
Я.

А рядом мой друг сидит и вещает,
Что надо б лекарство выпить,
С моей, мол, зелёной мордой, с вещами
Да сразу
В Припять.
Я отвечаю, мол, не хочу
Ни в Припять, ни в Омск, ни в гроб.
Говорит:
- Сейчас позвоню врачу;
Ну так, молчит между строк.

Врач приезжает, смотрит, даёт рецепт,
Болеешь, грит, самую малость;
Ушел - у самого на лице
Бессонница и усталость.

А я здороветь начинаю сразу,
Хожу колесом, танцую танго,
Ведь надо было идти на заразу
Не в лоб,
Но с фланга.

Я уже перестал быть глухим,
Но пальцы ещё немеют.
Я разучился слагать стихи.
А, нет, снова умею.

Урожай


Белесой скатертью стол накрыт,
На нем приборов на сорок рыл,
Вместо тарелок - пятнадцать корыт,
Где же ты их отрыл?
Кухня мала,
Комнат нет,
Стены в труху,
Ночью гремел
Званый псевдолюдской банкет,
Где вместо соли -
Мел.
Ручки болтаются на соплях,
В подвале
Крик,
Повальный
Крах.
Молчит
Гость.
Надет
Кляп.
Течет из подвала
Мрак.
Ноет в шкафу
Сорок гостей,
Ты собери, накорми их всех,
Я же гостям расстелю постель,
А ты проводи посев,
Ты поменьше гостям угрожай,
Ты побольше клади кусок,
Мы соберём в конце урожай
В срок.

Охх, такую классную штуку пишу

Закачаешься

Ждите. Корректирующая жидкость. Подписаться.

Ждали? Молодцы. Дождались.

Лес


Мне так уютно,
Дом пахнет лесом,
Сладкая дрёма, и будто
Все интересно:
Березы и ели,
Лес мрачен и крепок,
Ноги совсем онемели
Бродить среди веток.
Корни пущу Я
В холодную почву,
И небо ущупав,
Засяду в нем прочно,
Зарою секстант,
Теперь, Я уверен,
Усну навсегда,
А проснувшись, узрею:

Я в снежном аду
С разбитым корытом
Куда-то бреду,
Но отсюда - не выйду,
Я будто в трясине
По самое темя,
И хоть Я и сильный,
Другой Я - сильнее:
И даже став старше,
Таким и останусь -
В себе воспитавшим
Лишь страх и усталость,
И вырыв могилу
Своими руками,
Я в ней же и сгину,
Под мраморным камнем.

Мне жутко в лесу,
Холодном и темном,
На плаху ползу,
Скрываясь под дёрном.
Верёвку свяжу Я
Из сухожилий,
Себя освежуя,
Не вспомню, а жил Я?
Не все ли равно Мне,
Кого съедят звери?
Кто в топи утонет?
В одном Я уверен:
Мой сук будет крепок
И к небу так близок.
Здесь, среди веток,
Я заблудился.

Вы будете жалеть об этом

Вы будете умолять меня больше не постить

А я запощу

Хехехехехе

Роман Николаич, ныне покойный, царствие ему небесное, ружья очень любил. Помню, заходит он ко мне за ружьём моим в совсем новом пиджаке. Ну я его, значит, спрашиваю, где пиджак то взял, ну он помялся немного, так, мол, и так, говорит, на углу, значит, в магазинчике взял, у Софочки, у старого-то пиджака рукав совсем разошелся. А я сижу, чувствую, ладошки то потеют: Софочка то на углу - жена моя. Вчера, значится, поженились с ней. Ну я Николаича и спрашиваю, пинджак то за сколько урвал? А он сидит, хихикает да папироской дымит. Сидит, значит, и с тумбочки прикроватной лак ковыряет. А я смотрю, а руки то сами в кулаки сжимаются. Я эту тумбочку лет десять тому назад потом и кровью заработал. Ну я Ромку то по затылку кулачком похлопал, а тот сжался весь, говорит, забесплатно, мол, пиджачок забрал. Интересно мне стало, Я его за шиворот взял да так и потащил на угол, в магазинчик то. По улице идём, а погода как назло, отличная, смеётся будто, и Солнце прям на меня пялится и руками так показывает, дурак ты, мол, Игорёк. Ну вот так до магазина то и дошли, смотрю, а там Софочка за прилавком сидит да посмеивается, да Ромке подмигивает. Вот тут то я и понял, кто на самом деле пиджаки любит, а кто ружья.

"Сегодня"

День 1.
Иван Иваныч. Утро. Горячие сырники со сметаной. Раскидистая акация во дворе. Дрозды на кустах смородины. Рогатка. Велосипед. Парное молоко. Кровать на чердаке.
Иван Иваныч будто родился заново.

День 2.
Иван Иваныч. Зима. Хлопья серого снега медленно падают на руины старого города. Прошло десять лет, но пыль до сих пор не осядет. Эта груда кирпича была Иван Иванычу домом. Он ехал на работу в метро, когда лишился жены и дочери.
Стук колес и сейчас иногда слышится ему.

День 3.
Иван Иваныч. Городская больница. Травматология. Палата номер два. Два товарища со сломанными носами. Старик со сломанной тростью. Сломанная нога. Джек Лондон на тумбочке.
Анекдот, скачущий из угла в угол, вывихнул челюсть соседу Иван Иваныча.

День 4.
Иван Иваныч. Майами. Девушки с купальниках. Блю Курасао. Раскиданное по номеру белье. Яркое солнце на подоконнике. Ржавый кабриолет на парковке мотеля. Белые штаны.
В оглушительной перестрелке в доме по соседству погибает Тони Монтана.

День 5.
Иван Иваныч. Чикаго. Промозглый ветер. Шум метро. Двадцать третий этаж. Толпа зевак глазеет на карниз.
На нем, весь красный от водки и маринованных огурцов, стоит Иван Иваныч.

День 6.
Иван Иваныч. Поезд Москва - Хабаровск. Дешёвая шаурма на перроне. Запертая дверь купе. Белые штаны на вешалке. Опрокинутый стакан. Лужа чая на полу. Забрызганное кровью окно. Три трупа. Пистолет под подушкой. Дешёвая сигарета во рту Иван Иваныча.
Он спит сном младенца.

День 0.
Иван Иваныч. Беспокойный сон. Громкая музыка за стенкой. Гудящий компьютер. Остывший кофе на столе. Воскресенье.
Проснитесь и пойте, Иван Иваныч.
Проснитесь и пойте.

Тьма


Я вижу мир, и в нем Пожар,
И пламя плавит облака,
И с ним звенит в моих ушах
Ревущий балаган,
Я видел! Но потом ослеп.
Я слышал сполох рваных строп,
В мой тёмный, мрачный, пыльный склеп
Огня ворвался сноп!

Я вижу мир, и мир горит!
И мир хотел поджечь меня!
К закату, Я держу пари,
Кострами воспарят
И разорвутся на куски
Слова, рождённые сиять,
Слова, что морю вопреки
Ворочат реки вспять!

Я помню мир, и он горел.
Я вспомнил всё...
И вновь забыл.
И в темноте входная дверь
Открылась для судьбы:
За ней огонь заполыхал,
Огонь сожрать меня грозил,
Задернув шторы впопыхах,
Я выбился из сил.
"Спасайся!" - Я кричу, дымясь.
Роняя мебель, Шторм в сердцах
В кроваво-алом полымя
Готов казнить лжеца.

Огонь доводит до щелчка
И в тишину меня несёт.
В последний раз
Я прячусь в шкаф,
И гаснет
Всё.

"В первом ряду"

Влад поливал гортензии. Дела шли славно. Он ждал, когда наконец родители уйдут в кино. Хотелось курить.
Ударная волна всколыхнула дом. Стекла бы вылетели до последнего, если бы были. Гаубицы накрывали спальный район.
Влад, улыбаясь, думал, как будет сидеть на берегу моря, пить коктейль и смотреть на инверсионные следы ракет ПВО.
Автоматные очереди раздавались уже совсем близко. Отец помогал матери надеть пальто. За углом раздался мощный взрыв. Рванул боекомплект танка. Влад тайком доставал сигареты из заначки на балконе.

В кино опять одни комедии. Попкорн подорожал в прошлую среду. Кассира расстреляли из крупнокалиберного пулемета. Теперь там касса самообслуживания. Особо наглые, конечно, не платят ни копейки. Таким на дверь квартиры ставят растяжки.
Родители ушли. Влад наблюдал, как гранатами закидывают траншею во дворе. Курил. Снаряд влетел в трансформаторную будку. Будка сложилась вместе с пулеметным гнездом внутри.
На горизонте зарево. Вчера разбомбили склад боеприпасов. Хорошо, если дача уцелела. Влад решил выкурить вторую.

В соседней квартире опять орет музыка. Над домом пронеслась пара штурмовиков. Перестрелка во дворе притихла. Кажется, новая серия вышла. За дорогой упала фугасная бомба. Летчикам на сериал все равно.
Лед коммунальщики не чистили уже дня три. Каждый выход на улицу как последний. Вчера во дворе гранатометчик поскользнулся и сломал ногу.
Влад откинулся в кресле и посмотрел на закатное небо. По нему, все приближаясь, клином летела группа самолетов. Влад выкинул тлеющий окурок в окно.
Ковровой бомбардировкой накрыло здание кинотеатра.
Влад спрятал сигареты и стал расстилать постель.
Кина не будет.

Чё, думали, кончилось, да?

Ахахаххахаахахахаххаах

Хренушки

"Краснота"

Мерное поскрипывание вентиляторов, изредка прерываемое грохотом проходящего поезда, вселяло спокойствие в Людвига. На трубе под потолком собиралась вода. Людвиг шагал вдоль стены в такт падающим с трубы каплям. Его ноги устало отмеряли шаг за шагом. В конце коридора показалась залитая тусклым красным светом ржавая дверь, ведущая на железнодорожную платформу.

До нее оставалось всего футов сто, как вдруг Людвиг заметил неладное. Едва уловимое изменение, его не почувствовал бы тот, кто не прошагал уже пяти миль технических туннелей: стук капель замедлился. Легкое напряжение возникло в его ногах - идти стало чуть труднее, но Людвига это не остановило: он должен был попасть на поезд. Он шел вперед, но ходьба давалась ему всё с большим трудом, и Людвиг по-настоящему забеспокоился.

Колени его сгибались всё медленнее, капли всё протяжнее падали с трубы, и звук их удара о бетон становился всё отчетливее. С каждой секундой его тело наливалось свинцом, а дверь совсем не хотела приближаться. Льющийся из грязной лампы красный свет заполнял коридор, вселяя тревогу в каждый нерв Людвига.

Кап.


Кап.



Кап.




Людвиг бежал, тяжело отрываясь от пола. Каждый такой прыжок стоил ему нескольких минут, и цена все росла. Как бы он ни старался, от него теперь мало что зависело: проводя в воздухе четверть часа, он совсем не контролировал ситуацию.
Время дешевело. Каждое мгновение тянулось вечно и лишь удлиннялось. Людвиг недоумевал: время стало течь медленнее или мозг его стал думать быстрее? Или, может, он спит? Мысли отчаянно носились в его голове, все реже и реже накрываемые волной одинокой капли.

Три часа назад Людвиг оттолкнулся от пола, и сейчас, находясь в невесомости, вдруг почувствовал слабые колебания. Источник звука приближался с каждой минутой, и с каждой часом грохот становился все отчетливей. Людвиг понял: это поезд.
Поезд невыносимо медленно разрывал тишину между ударами капель. Поезд приближался, но никак не мог приблизиться. Часы становились сутками. Сутки длились целый месяц.

Капля и Людвиг висят в воздухе. Людвиг смотрит на каплю. Его глаза почти не шевелятся и моргают так редко, что минимум год он вынужден наблюдать ее.
Два года.
Три года.

Раньше Людвигу казалось, что за десять лет можно обдумать все. Спустя тридцать лет он понял, что ошибался. Спустя сто лет Людвигу лишь хотелось вздохнуть полной грудью. Последний раз он вдыхал воздух сорок лет назад.

Когда рука его коснулась дверной ручки, Людвиг был старше египетских пирамид.
Когда ручка поддалась, Людвиг был старше первой прирученной человеком собаки.
Когда дверь открылась, Людвиг, казалось, забыл свое собственное имя.
Вместе с ослепительным белым светом его мозг пронзил яркий образ, и все его лишения потеряли смысл.
Прижатый к земле непреодолимой неповоротливостью своего тела, Людвиг смотрел в след уходящему поезду.

Гнездо


Кровоточит губа.
Мелкий порез.

Я медленно, робко дышу.

Разрывается мрак.
Холодно здесь.

Долгие про́воды, шум.

Окунается в вязкую лимфу
Страдальческое лицо.

В моих темных глазницах грифы
Порезвятся промокшей мацой,
В моем теплом, мягком желудке
Прокемарят зябкую ночь,
В грохоте злеюще-жутком,
В тишине, ускользающей прочь.

От уха до уха
Льется бульон,

Я часто, неровно дышу.

Страшно и глухо
Доносится звон
Тяжёлых фугасных брошюр.

Одни о войне элегии пели,
Другие читали стихи.

В нескольких метрах лежат колени.


Лучше б я был глухим,
Лучше б не трясся под гулкий набат,
Не слышал, как сам орал,

Лучше б кровила моя губа,
Рваная напополам,

Лучше бы грифы сидели в гнезде.


Если найдёт меня сон,
Спокойно и мирно усну прямо здесь,
Съежившись в чаше весов.