Идея американской избранности и мессианизма на протяжении последних столетий в цитатах.

Томас Пейн, один из Американских политических философов, отцов-основателей (1776):

“Дело Америки, по большей части - дело всего человечества”

Алексис де Токвилль, историк, автор книги “Демократия в Америке” (1838):

“В своих отношениях с иностранцами все свободные народы тщеславны, но эта национальная гордость выражается во всех по-разному. Американцы, говоря с незнакомцами ненасытны к похвале. Они постоянно беспокоят вас, чтобы вымогать похвалу, а если вы противостоите их мольбам, они начинают восхвалять себя. Как если бы, сомневаясь в своих собственных достоинствах, они хотели, чтобы те постоянно сияли перед глазами. Их тщеславие не только жадное, но беспокойное и ревнивое; оно не даст вам ничего, в то время как требует все, будучи готовым просить и спорить одновременно”.

Герман Мельвилль, писатель, поэт и моряк, автор классического романа «Моби Дик» (1850):
“мы, американцы, особенный, избранный народ - Израиль нашего времени, мы несем ковчег свободы мира ». Это означает, что американцы должны помнить, что «почти впервые в истории земли национальный эгоизм является неограниченной филантропией; поскольку мы не можем сделать добро только Америке, одновременно мы даем милостыню миру”.

Альберт Вайнберг, историк (1935): “философия американского национализма выработала веру, несовместимую с уравнительным характером демократии - убежденность в том, что, как бы ни были равны люди при рождении, американцы впоследствии стали супер-народом”.

Джордж Буш (2005):
“Со дня нашего основания мы провозгласили, что каждый мужчина и женщина на этой земле имеют права, достоинство и несравненную ценность, потому что они несут образ Творца неба и земли. На протяжении поколений мы провозглашали принцип свободного самоуправления, потому что никто не может быть хозяином, и никто не заслуживает быть рабом. Продвижение этих идеалов - миссия, которая создала нашу Нацию”.

А теперь о тех, внешних факторах, которые торпедировали Американскую протестантскую модель.

Немного статистики:

1. Американцы, рожденные после 1950 - первое поколение в истории страны, которое обладает меньшим относительным богатством чем люди старше их на 10 лет.
2. Для мужчин возраста 25-44, без университетского образования, средние реальные располагаемые доходы ниже уровня 1969 года.
3. Для обычного рабочего не было роста реальных доходов с 1960 года.
4. Что еще примечательной, нельзя сказать, что эта группа населения стала хуже работать. Напротив, на фоне полной стагнации реальных доходов, производительность труда рабочего увеличилась на 74%.

Другими словами, в среднем нынешний 30-ний, с учетом инфляции, зарабатывает зарабатывает меньше чем его отец 30 лет назад, и не потому что он плохо работает.Для людей постсоветских - в этом нет этической трагедии, но для американцев, не быть успешным в работе, не расти, при этом трудясь = быть плохим (неизбранным)... Большинство американцев до сих пор не хотят помощи от государства, не хотят быть слабыми - это не меньший удар по их этической ценности.

Поскольку в результате эпидемии короновируса все развитые общества в одночасье превратились в "общества риска", полезно перечитать фундаментальную работу Ульриха Бека с одноименным названием. Буду публиковать отрывки из его творчества какое-то время.

«Общество риска подразумевает, что прошлое теряет свою детерминирующую силу для современности. На его место – как причина нынешней жизни и деятельности – приходит будущее, т.е. нечто несуществующее, конструируемое, вымышленное. Когда мы говорим о рисках, мы спорим о чем-то, чего нет, но что могло бы произойти, если сейчас немедленно не переложить руль в противоположном направлении»

Тот редкий случай когда могу подписаться под выводами из чужого анализа.
Статья Бранко Милановича, автора книги "Глобальное Неравенство" из Foreign Affairs:

"Процесс распада может быть похож на развал глобального экумена, который произошел в результате распада Западной Римской империи на множество самодостаточных территорий между 4 и 6 веками. В появившейся экономике торговля использовалась для обмена излишками товаров на другие виды излишков, а не для стимулирования специализированного производства для неизвестного покупателя.

В случае с пандемией коронавируса, чем меньше ты нуждаешься в других, тем меньшему риску подвергаешься. Все, что раньше было преимуществом в сильно специализированной экономике, теперь становится недостатком. Движение к натуральному хозяйству будет обусловлено не обычным экономическим давлением, а гораздо более фундаментальными проблемами, а именно эпидемическими заболеваниями и страхом смерти.

Таким образом, главная (возможно, даже единственная) цель экономической политики сегодня должна состоять в том, чтобы предотвратить социальный крах. Развитые общества не должны допускать, чтобы экономика, особенно судьба финансовых рынков, отвлекли от по-настоящему важной задачи – поддержки сильных социальных связей под этим чрезвычайным давлением"

Коронокризис сделал актуальными для массовой аудитории, вопросы, которыми ранее занимались узкоспециализированные группы философов. Это не удивительно так как любое политическое решение упирается так или иначе в базовые философские концепции, и в случае коронокризиса таковой категорией стала Справедливость. Ответ на вопрос кому следует оказать поддержку и какая экономическая цена допустима для спасения жизней относительного меньшинства населения напрямую зависит от ответа на вопрос какой принцип справедливости доминирует в той или иной системы.

На данный момент карантинные меры, принятые в развитых государствах, опираются на понятие справедливости, разработанное философом Джоном Роулзом в 1971 году. Он пытался понять, как люди будут строить свое общество, за тем, что он назвал «завесой невежества», то есть не зная будут ли они богатыми, бедными или где-то посередине. Роулз полагал, что, столкнувшись с риском оказаться в худшем положении, люди не будут требовать полного равенства, но поддержат принципы современного государства всеобщего благосостояния. Гарантия обеспечения основных потребностей для самых уязвимых слоев населения и возможность добиться большего успеха лягут в основу социальной и политической справедливости. Выбирая карантинные меры и связанные с этим экономические шоки, власти западного мира стремятся свести к минимуму гибель и страдания самых слабых. Если человек не желает быть оставленным, правительства не имеют права отказаться от него; они должны сделать все возможное, чтобы защитить всех.

Как и у любой социальной философии у такого понимания справедливости есть теневая сторона. В случае роулсианства это свойство выражено в следующем: эта модель работает успешно только в значительное мере закрытых сообществах. Мир победившего роулсианства - мир без космополитизма, и универсализма, присущих традиционным либеральным идеям. Чтобы солидарность таких масштабов, каких Роулз предполагает от сообществ, работала, членство в этих сообществах должно быть неизменным, или по крайней мере крайне маловероятным к смене. Принцип “где родился, там и пригодился” или как писал сам Роулз: “членство в этих базовых институтах обуславливается моментом нашего рождения и заканчивается нашей смертью”, неизбежное следствие этого подхода. С одной стороны, он предполагает длительность социальных отношений в рамках конкретных границ и инвестирование в эти отношения, ради помощи слабейшим членам этого сообщества, а не человечества вообще. С другой стороны он закрепощает индивида, лишая его возможности совершить индивидуальный выбор в пользу лучшей жизни конкретно для него или его семьи. Например переехать в другую страну на лучшую зарплату, или переехать в страну с лучшим здравоохранением, что особенно актуально во время эпидемии.

Казалось бы, ну и что с того? Однако на практике, справедливость по Роулзу не совместима в долгосрочной перспективе не только с принципами глобализации, но и с существованием крупными интеграционных блоков типа Европейского Союза. Так что огромный вал критики именно институтов ЕС и рост рейтингов национальным правительств по всей Европе - не случайность, а следствие логики роулсианской справедливости. У ЕС остается одна принципиальная альтернатива - на практике стать супер - государством с единой фискальной и социальной системой (что сейчас активно обсуждает ряд политиков и активистов). В противном случае, выживать и строить оптимальные сообщества национальным государствам придется каждому в силу своих способностей.

Так совпало, что одновременно с короновирусом, сразу 3 европейские страны официально вылетели из рейтинга демократий, составляемых Freedom House: Венгрия, Сербия и Черногория. Польша вплотную приблизилась к этому достижению.

Интересно это тем, что как и любой внешний шок, кризис только актуализирует и катализирует процессы, уже существующие в потенциале. Что касается восточноевропейских стран, то тут очевиден разрыв между целями их развития в последние тридцать лет как их предполагали институты Европейского Союза, и теми целями, что перед собой ставили восточноевропейские страны. Если для Запада события 1989 года ознаменовали собой движение к демократическим идеалам, то для многих стран Восточной Европы в зоне от Эстонии до Болгарии, эти революции были в большей степени национальными - какой-никакой результат многовековой борьбы за независимость после столетий несвободного существования в рамках разных режимов (подчеркну что речь идет о коллективном воображении а не об исторической реальности). Нынешний откат к нелиберальным формам и что более важно - нелиберальному политическому языку, которые из Брюсселя видятся как предательство идеалов Просвещения, на самом деле следствие того, что для большинства населения Восточной Европы демократия и либерализм никогда не были самоцелью и ценностным выбором. Это не более чем технический инструмент. Непонимание этого Брюсселем приводит к тому, что вместо того, чтобы понимать политику региона изнутри, его пытаются интерпретировать из железной догматической клетки либеральной рациональности, только укрепляя поддержку населения популистов и автократов.

Ясно одно, любая политическая сила в Венгрии, Польше, Сербии, Болгарии, Черногории, которая захочет бросить вызов правящим силам, просто обязана продемонстрировать населению каким образом она решит три задачи, которые нынешние автократы так или иначе в глазах населения успешно решают:
а) гарантия макроэкономической стабильности
б) инкорпорация в собственные ряды экспертов и политиков, пользующихся уважением и доказавших свою профессиональность
в) присяга защите национальных интересов и национальных суверенитетов, а не транснациональных институтов.

Вот такая, культурная особенность региона.

Одним из самых глубоких в плане археологии смысла образов последнего месяца - двух стали обращения российского президента к нации. Важно не их содержание, но то, что мы толком и не понимаем как и где они происходили. Владимир Путин в бункере, который теоретически может находится где угодно, говорящий по видеосвязи с губернаторами, причем запись этих совещаний теоретически могла происходить в любой момент времени - красивый образ, отражающий суть федерального государства в России. Это принципиально детерриториализованная власть - власть без локуса (места в пространстве). Центр существует как бы везде, но и нигде. Но и что более поразительно, с точки зрения центра, он также и управляет некоторой пустотой.

Во время пандемии любая попытка придать пространству осмысленность, не важно будь то авторитарно-сингапурские меры московского мэра, или напротив принципиальное ковид диссидентсво мэра сибирского Саянска, столкнулась с отрицанием реальности со стороны федеральных властей, которые самоустранились от принятия на себя окончательной ответственности. Но именно ответственность за принятие решений о ходе жизни в определенном месте и рождает власть! Это и есть тот самый господин “чрезвычайного положения”, важность роли которого продемонстрировал сначал Карл Шмидт, а археологию понятия совершил Джорджио Агамбен.

И здесь можно порассуждать о многом. Например о вековой российской проблеме - государственного кочевья. Связующая сила, будь то империя, центральный комитет партии, или теперь Федеральный Центр исторически относится ко всем остальным территориям как к вассалам. Их контроль происходит угрозой проникновения и разорения (до сих отставки губернаторов всегда внезапны – всегда “налет кочевой конницы” - другой образ, идущий из былинного творчества), от которых можно защититься только дарами. Высшая власть в России – внешняя сила по отношению к пространству, сила у которой нет начала, и как подтвердилось во время карантина нет четкого местоположения – страх вмешательства – повсюду. Вся русская культура и литература пронизана образами приезда в какое малое место внешней силы - Ревизора или Комиссии, которая грозит разрушить устоявшийся в конкретном локусе порядок вещей. Но при этом после этого разрушения ничего в месте не меняется, сложившийся уклад и практики продолжаются как не в чем не бывало. Но только углубляется разрыв между паралелльными реальнотями "как в отчетах" и "как на самом деле".

Но в последние два месяца, на короткий период, исчезли даже эти набеги - само самой разрешилась открытая для публики и СМИ свобода административного творчества, и на фоне самоустранения Внешнего Наблюдателя, взорвалось разнообразие практик местного самоуправления - регионы и даже более мелкие территориальные единицы сами решали вводить ли им чрезвычайные меры и каким образом. Пусть и ненадолго, но множество властей соединилась со своими территориями. И вряд ли этот опыт - забудется.

В подтверждение тезиса о том, что экономический рост последних десятилетийсовершенно необязательно конвертируется в реальное благоссотояние населения. Уже писал, что в США сегодня, при прочих равных, реальный доход 30-его меньше чем доход его 30-его отца 30 лет назад.

Оказалось, что сравнимые тренды наблюдаются в большой части Европы. Только самым развитым странам со сложными механизмами солидарности, от профсоюзов до сильных региональных правительств удалось добиться хоть какой взаимосвязи между тем как растет стоимость экономики и тем, как растут реальные доходы населения. Для многих же стран последние 20 лет по сути оказались потерянными. Греция и Португалия так вообще ушли в минус.

Что это означает на практике - скорее всего в нынешние карантинные ограничения население ряда стран ЕС входит не с "накопившимся жирком", а напротив обедневшим. А значит будет усиливаться запрос на перераспределение доходов и давление в этом направлении на Брюссель. А от того будет ли выход из кризиса относительно равномерным для всех стран ЕС а не только для Бенилюкса, Германии и Скандинавии зависит сохранение ЕС как политической организации. В той же статье Economist откуда статистика выше, приведены данные соцопроса, согласно которому, 7 мая 2020 44% итальянцев готовы были проголосовать за выход из ЕС, тогда как в 2000 тольок 9% итальянцев были евроскептиками - почти в два раза меньше чем в среднем по ЕС. А португальский премьер-министр заявил, что либо ЕС выполнит то, что должно, либо исчезнет. Так что в этом вопросе как граждане так и политики стагнирующих южных государств едины.

Погромы в США - печальная иллюстрация того, о чем рассказывал на стриме несколько недель назад. Если вкратце, вся американская модель солидарности стоит на идее личной успешности - пресловутой американской мечте. В свою очередь эта идея уходит в протестантские эсхатологические представления о личном спасении человека и успешности в его делах, как знаке спасения свыше. Американская идентичность основана не на крови, но на доктрине. Невозможно перестать быть датчанином, но очень легко перестать быть Американцем, так как этот статус исторически определяется в первую очередь не местом рождения или этносом родителей, но верностью идее американской исключительности. Очевидный плюс этой семантической модели - гибкость и способность принять в себя любого человека, в этом смысле, тот факт, что США исторически - центр притяжения талантов, не баг, но закономерность этой модели. Но в тени этого успеха лежит хрупкость - невозможность в случае неудач, в случае неспособности БЫТЬ исключительными, столь разнообразным индивидам сосуществовать в одном государстве.

И увы сейчас мы видим идеальный шторм, накопленных противоречий последних 60 лет. Во-первых, в массе своей американцы перестали быть успешными: в среднем нынешний 30-ний, с учетом инфляции, зарабатывает зарабатывает меньше чем его отец 30 лет назад, и не потому что они плохо работают Во-вторых, 60 лет в массе разрушались локальные сообщества, которые самого начала, были основой американской солидарности. По данным Bloomberg, весь тот огромный количественный экономический рост последних 10 лет, оказался сконцентрированным в 1% округов (что-то типа муниципального района) страны. Если быть точнее, 1% условных муниципальных районов (31 округ), в которых проживает 21,9% населения и 26,1% трудоустроенных американцев, создают 32,3% ВВП США. А в 4 года после 2009 (период восстановления экономики после кризиса 2008 года) половина всех зарегистрированных бизнесов открылась в 20 муниципалитетах!!!

Упрощая, Америка перестала быть страной возможностей, но превратилась в сборище районов безнадеги и малого числа районов возможностей! Самые образованные и богатые американцы кучкуются в богатых районах, оставляя за бортов всех остальных. Такая сегрегация наоборот!)

В среднем крайне маловероятно что дети бедных родителей преуспеют в жизни, но в некоторых местах их шансы в 3 раза больше. В среднем американец живет 79, 1 год, но в лучших мунипалитетах этот показатель 87, а в худших 66.

А это удар по семантической модели: если избранность зависит в большей мере не от личных усилий, а от места жительства, это разрушает всю модель личной ответственности человека за свою судьбу - убивает мечту о лучшем будущем. последние 50 лет поставили среднего американца в состояние социального одиночества и неопределенности нового характера, когда чтобы он не делал со своей жизнью она не улучшается. Ментальный Пуританин остается и без профессии как призвания из-за, из-за глобальных, неконтролируемых им процессов, и без микро-мира церковного прихода - и он одинок и напуган перед лицом того экзистенциального ужаса, который скрывается в протестантизме - его жизнь становится бессмысленной и замыкается в индивидуализме доведенном до абсурда!

Неслучайно именно в последние 30-40 лет публичное пространство деградировало в “культурную войну”, между прогрессивистами и традиционалистами - бессознательную попытку наполнить жизнь хоть какой-то осмысленностью. Вопрос о том, как переформулировать мечту, и как обеспечить ее выполнение - ключевой. Повестка прогрессистов - социализм, государство, культура жертв, и “восстановления справедливости” - то, что ты не достиг “спасения” случилось не потому что ты - плохой, а потому что, ты - жертва, или принадлежишь к групее жертв - афроамериканцы, сексуальные меньшинства, женщины и тд, список групп жертв растет в прогрессии. А раз речь идет о жертве - то этический долг общества помочь ей и вернуть долг. Обеспечить индивидуальное спасение общественными средствами.

Их оппоненты, надеются что старые идеи “свободы” и минимального правительства смогут вновь создать среду, в которой каждый будет ответственен за самого себя и определять свое спасение. А проклятые прогрессисты со своей экономикой несправедливостей и привилегий разрушают ту прекрасную протестантскую модель, которая прекрасно работала в прошлом. Ну а также все “внешние - кто все испортили” - Китай, мигранты - стена с мексикой, “they took our jobs”.

В любом случае кто-то внешний виноват в неизбранности “малеького человека”, только у одних это слой капитализм и белые мужчины, а у других это злые предатели внутри страны и мигранты. Одна часть политически активного населения пытается решить проблему “успеха - равенства результата” за счет перераспределения и экономии ретрибуций за “привелегии жертв”, другие за счет старых рецептов успеха - магическая вера, что убери государство и все заработает. Может и заработает и ВВП еще больше вырастет, но вряд ли за счет равномерности, напротив скорее всего “избранные” станут еще более “избранными”, а 80 еще более looser (самое страшное американское проклятие).

И сейчас мы видим бунт этих looser - иррациональный всплеск гнева отчаявшихся и потерявших надежду людей, созревавшего десятилетиями, к которому собственно трагедия несчастного Джорджа Флойда имеет крайне мало отношения. Ключевой американский вопрос ближайших лет в том, удастся ли какими-то мерами, или в силу действия непредсказуемых внешних сил перезапустить массово модель успешных сообществ, а как следствие и большее число "спасенных", иначе постапокалиптические картинки станут новостных репортажей рискуют стать нормой. По совпадению, в эти же дни успешно стартовала ракета Илона Маска. Возможно этот запуск дадут новые технологии, создав новые “пространства освоения” и экспансии.

Описание холерного бунта в Петербурге в 1831 году, составленное директором Медицинского департамента Александром Тургеневым

"В народе распространились слухи, что не болезнь, а отрава губит людей, что скрывающиеся в столице польские агенты и другие злоумышленники подсыпают яд в муку и воду, что врачи в заговоре с полициею насильно сажают здоровых в больницы и напрасно их мучат. Толпы рабочих и разного простого народа, возбужденные этими нелепыми слухами, покинули свои занятия, предались пьянству и стали бродить по улицам и стекаться на площадях, останавливая, обыскивая и обирая прохожих, подозреваемых в отравлении; наконец ворвались в два временные лазарета, все в них истребили и извлекли оттуда страждущих, причем несколько человек лишились жизни, в том числе один врач, выброшенный из окна верхнего этажа".

За 200 лет ничего не изменилось: отчаяние и бедность, копится десятилетиями, а потом взрывается под действием внешнего повода. Глупо винить вирус в погромах, но то что Государственный ответ на него только усугубил накопленные противоречия - очевидно.

Наконец-то разобрался для себя почему у меня на интуитивном уровне вызывает непринятие и отторжение лево-либеральная повестка экологизма, равно как и весь дискурс новых “идентичностей”. Помогла как и всегда философия.

Если совсем упрощать, то причина в лицемерии языка и понятий, которые сторонники этих дискурсов используют для описания как настоящей реальности, так и идеалов, по которым должен быть построен “прекрасный мир будущего”. Лицемерие в том, что адепты нового левого движения говорят так, как будто они разочарованы в философских основаниях настоящего и поэтому предлагают его радикальное переосмысление. Но концептуальный аппарат, и даже более глубоко - метафизические посылки, которые эти дискурсы используют, не только не являются чем-то новым, но, хуже того, вне материалистически - секулярно - либеральной парадигмы они просто бессмысленны. Это критика грабель за то, что они твердые и больно бьют по голове, со стороны людей, которые выбирают наступать на грабли.

Парадокс в том, чтобы отказаться от картины мира в котором изобретение новых механизмов и технологический прогресс в целом важнее состояния того, что принято обозначать душой, или любого другого нематериального критерия - логически необходимо отказываться и преодолевать картезианский дуализм, в котором вся природа видиться как некие огромные часы, состоящие из множества шестеренок. Но подобная постановка вопроса самоподорвет левый дискурс, так как для того, чтобы отказаться от картезианства логически необходимо отказаться и от волюнтаризма и догмата права человеческой воли, как индивидуальной так и коллективной определять что является нравственной ценностью, а что нет. Простое признание существования объективных ценностей, будь то свобода или социальная справедливость, или сохранение окружающей среды для будущих поколений именно в качестве объективных ценностей, а не в качестве чьих-то “желаний” или свободно осуществленных предпочтений, логически необходимо ставит вопрос о существовании трансцендентной (выходящей за пределы собственно человеческого опыта) реальности. Потому что если “спасение планеты” или “восстановление расовой и гендерной справедливости” это не нечто ценное само по себе, а продукт чьих-то желаний и предпочтений, то ее предпочтительность перед другими вариантами настоящего - совершенно не на чем основать. Они хотят экологической справедливости, другие хотят есть дешевые стейки - в чем простите принципиальная разница в рамках секулярного мировоззрения, ведь все желания равноценны и объективно одни не лучше других?

Более того, отдельно раздражает тот пафос с которым новые левые общаются к идолу “науки”. Кавычки - дань тому, что именно та философия науки которой оправдывается экспертная экологическая, да и в целом любая технократическая политика, она именно что плоть от плоти того самого взгляда, который привел к росту материального благополучия человечества по экспоненте в последние 300 лет, и именно который философы Нового Времени и Просвещения продвигали как светлую альтернативу “темному Средневековью”.

Если для классических философов Античности задачей науки был поиск истины ради самой истины, если для философов средневековых католических университетов наука расширяла метафизические тезисы веры и направляла человека к посмертному миру, то освобожденная от моральной нагрузки секуляризированная наука намеренно с самого начала была направлена исключительно на максимально возможное улучшение земной жизни человека. Именно о такой науке писал Френсис Бэкон, утверждая что новая наука “подарит человечеству господство над природой, а новые технологии сделают физический мир комфортным для человеческой жизни”. Именно такая наука, следуя заветам Джона Локка, должна была определить оптимальные критерии социального контракта между людьми в одном обществе. Поэтому обижаться сейчас на плоды секуляризованной науки, возмущаться тому, что наука Просвещения подчинила природу человеку, оставаясь при этом секулярным обществом, движимым идеалом свободной воли - лицемерие, не важно осознанное оно или нет. Как говорилось в старом анекдоте: “Вы либо трусы наденьте, либо крестик снимите”.

Продолжая тему философской непоследовательности нового протеста.

Политика идентичностей, с самого начала принципиально строится не как политика диалога, а как политика разделения на “друг и враг”. Сам по себе такой подход не нов, об этом подробно писал еще Карл Шмидт в своей работе “Понятие Политического”. Непоследовательность в другом. Критика либерально - капиталистической модели с позиции “политики идентичности”, предполагает существование некоторых объективных критериев, определяющих вектор прогресса и шкалу оценки поступков государственных деятелей и сообществ. Но откуда в рамках философской системы материализма могут взяться объективные оценки? Когда на памятнике Черчиллю пишут “Расист”, имплицитно предполагается, что расизм плох сам по себе. Плох не потому что так хотят протестующие, а потому что некий внешний объективный критерий так определил. Однако внутри материализма такого критерия нет, а есть сложно организованная структура дискурсивной гегемонии.

Современные политические теоретики левого движения Лакло и Муфф прекрасно объяснили как технически работает эта система. Базовая посылка: реальность можно описать по-разному. Можно посмотреть на капитализм как на систему равенства возможностей и оптимальный механизм организации производства и распределения, поднявшую весь мир на небывалую высоту материального процветания. Можно посмотреть как на систему угнетения, создающую неравенство и эксплуатацию, в которой оазисы процветания существуют лишь за счет страданий и упущенных шансов Другого (как внутри страны, так и на межгосударственном уровне). Оба описания принципиально неполны, и более того полное и объективное описание, следуя Лакло и Муфф, принципиально недостижимо в силу сложности реальности - любое описание реальности неполно, это только ее срез. Но и человек и общество не могут существовать без объяснения мира. И для подобного объяснения осуществляется гегемония - операция, посредством которой конкретное описание реальности принимается “всеми” как самоочевидное, соответствующая общим интересам и общему благу. Все, кто эту реальность не принимают - исключаются из нее.

Соответственно политика - это борьба за гегемонию, борьба за то, чье описание реальности будет принято как само собой разумеющееся. И по большей мере современная политика, в особенности на Западе, работает именно так. Есть одна проблема - она самоопревержима.

При последовательном размышлении в рамках базовой посылки теории гегемонии - о конечной непознаваемости реальности, невозможно искренне преследовать ни один идеал. Любое политическое движение - это просто Желание и Хотение его членов. Это не борьба за что-то объективно ценное. Такой опции просто нет. Казалось бы в чем проблема? В данности.

Попробуйте заставить людей искренне (не за деньги) протестовать за что-то, при этом прямо заявив что это просто Желание. Не получится. Весь моральный пафос, с которым эти борцы за лучшее будущее сбивают название табличек с улиц и опрокидывают статуи обязан именно их ощущению того, что они на “правильной” стороне истории, что они - борцы за благородное дело. Зачем писать манифесты, искренне считая, что истина существует и лучше ее знать, чем не знать? В тот самый момент, когда признается некий идеал именно в качестве идеала а не волевого действия, признается и существование объективной этической ценности. Но именного отказ от объективной этики - фундамент постструктурализма и нового левого движения. Не получится оставаться последовательным, отстаивать отсутствие объективной ценностной реальности и одновременно возмущаться расизмом людей, живших столетия назад и тому, что этим расизмом не возмущаются другие. Но, современность не требует от мышления последовательности.

В контексте крайнего стрима про Австро-Венгрию, для тех, кто читает на английском, рекомендую книгу по истории Империи Габсбургов “The Habsburg Empire A New History. Pieter M.Judson”, ссылку прилагаю.

Там в частности разбираются, различные проекты преобразования территорий империи на протяжении 300 лет, особенности мировоззрения региона, а также непосредственные последствия распада империи.

Вкратце книга рассказывает как гегемонистские ассимиляторские национальные государства внутри империи взрывают ее, равно как и попытки построить автономии на этническом самоопределении создают предпосылки для жестких межэтнических конфликтов. Цитата из заключения:

«В теории существует пропасть между национализмом и империализмом», - пишет Ханна Арендт в книге «Истоки тоталитаризма»; «На практике эта пропасть может быть и была преодолена». Каждое из этих уникальных национальных государств фактически действовало как маленькая империя. Каждое стремилосяь приобрести новые территории, хорошо зная, что на этих территориях проживает значительное количество людей, которые не принадлежат к тому сообществу, которое стало после распада империи считаться правящей нацией. Каждое из этих государств оказалось с населением, которое не хотело или не могло быть интегрировано в государству - нацию, понимаю в узком смысле национализма. Каждое из новых государств применяла разнообразные стратегии по преодолению демографических и культурных проблем, создаваемых меньшинствами, и базировались эти стратегии на мечтах радикальных националистов, существовавших еще до 1914 года».

https://gen.lib.rus.ec/book/index.php?md5=E4F188CD5BC5BDA4339A272DF64FA6E5&fbclid=IwAR3chIo9_fjW220ZbevxnPH77zmIINq5UFLFY8f_epuHlHAIlRWRLr2kvlo

У Дмитрия Некрасова прочитал развитие тезиса об экономических последствиях распада Австро-Венгреской империи.

"по Боснии, Хорватии, Трансильвании и Галиции нет аккуратных рядов цифр по всем годам, поэтому в табличку не включил. Но Босния, которая так страдала от немецкого угнетения что спровоцировала первую мировую войну, с 27% от уровня США в 1910, пришла к 8% в 2018, а Волынь с Галицией (нынешняя западная Украина), и вовсе с 30% от подушевого уровня США, которые были у нее под немецкой эксплуатацией в 1910, скатилась до 5 с небольшим процентов при самостийности 2018.

Я в таблице не случайно дал именно 2003 год, как последний независимый год указанных стран, перед тем как они согласились на то, что их снова будут нещадно эксплуатировать западноевропейцы из ЕС. Как видим это им сильно пошло на пользу, некоторым аж удвоились за 15 лет."

В общем снова и снова приходится констатировать, что независимость и суверенитет это не про экономику. Причем за время общения с людьми понял что многие готовы в принципе пойдти на экономические жертвы/меньше благосостояние ради светлого идеала суверенитета. Но у меня тогда претензия к дискурсу: хотелось бы последовательности в рассуждениях - "мы будем жить суверенно, но бедно, и именно таков наш выбор". Но под таким соусом суверенитет НИКОГДА избирателю в широком смысле не продается и начинается лицемерие.

https://www.facebook.com/dmitry.al.nekrasov/posts/2810943745683320

Еще в 2016 году в Bloomberg вышла статья Питера Турчина о “перепроизводстве элит” в США. Так благодаря экономическому росту в период с 1983 по 2010 год несмотря на рост неравенства, в абсолютных числах число домохозяйств с совокупной стоимостью активов в 10 миллионов долларов и выше выросло с 66 000 до 350 000. Все выросшее в этих домохозяйствах население традиционно отличается большей политической активностью (тут ничего удивительного нет - исторически у аристократии было свободное время заниматься и интересоваться политикой). Но рынок политических позиций за этот же период не увеличился: как было 100 сенаторов и 435 Конгрессменов так и осталось. Более того, за то же время с 400 000 до 1,2 миллионов (в 3 раза) выросло число обладателей юридических степеней, которые в США традиционно равнялись автоматическому входу в высшее круги элиты. Население и соответственно спрос на юридические услуги выросло только на 45%. Каждый год в США выпускается 25 000 юристов, которые не в состоянии найти себе применение по специальности, при этом за время обучения у них скопились долги исчисляемые сотнями тысяч долларов. Примерно та же картина произошла и с обладателями MBA.

В чем риск такого перепроизводства элит. Если вкратце, то оно приводит к отрицанию культуры диалога внутри элитных групп и стремлению уничтожить носителей противоположных идей, что бы занять их место. Турчин приводит пример из истории США. В период с 1830 по 1860 год только в Бостоне и Нью-Йорке число сверхбогатых домохозяйств выросло в 5 раз. В тоже время в Конгрессе и Сенате продолжала сохранять свою историческую долю аристократия южных штатов. Результат: если до этого момента в течение 70 лет, по вопросу рабства Север и Юг всегда достигали компромисса, то именно в 1861 году началась гражданская война, по итогам которой политическое влияние южан в федеральных структурах было уничтожено, а освободившиеся места заняли выходцы из “новых богатых”. При этом как утверждает Турчин к 1860 году стало очевидно, что рабство было бы отменено в любом случае на горизонте 10-15 лет, только для этого не потребовалось бы 600 000 жертв.

Кстати таже динамика наблюдалась перед революцией в Российской Империи, которая стала мощнейшим лифтом в плане личных карьер для огромного множества университетских выпускников.

А теперь вернемся в настоящее время. Последние 30 лет университеты массово выпускают элиту, которой нет места в современном обществе. Опуститься на более низкую планку в экономике услуг и начать стричь когти собакам - обесценить свое образование, деньги и силы, потраченные на него. При этом, в силу убеждений своих преподователей, абсолютное большинство университетских выпускников - лево-либеральны, если не социалисты по убеждениям. На первом этапе мы наблюдали рост различной публичной деятельности: инкорпорацию этих выпускников в структуры неправительственных организаций и политического активизма различных групп по защите прав меньшинств вплоть до авторов you-tube каналов. Но и этого не хватило, что бы “перепроизведенная” элита нашла себе осмысленную роль в обществе. Нынешний протест, если он добьется своей цели и полностью выкинет из федеральных учреждений и любых постов, связанных с публичной интеллектуальной и государственной деятельностью, всех республиканцев, даст этому образованному прекариату рынок трудоустройства. Так что не стоит удивляться, что ударной силой Black Lifes Matters являются университетские выпускники, только меньшинство из которых афроамериканцы.

В продолжение вчерашней мысли - прекрасная цитата столетней давности Герберта Честертона:

Вечная идиотская идея, что если придет анархия, она придет от бедных. С чего бы это? Бедные были мятежниками, но они никогда не были анархистами: они более заинтересованы, чем кто бы то ни было, в существовании добродетельного правления. Бедняк - единственный у кого реально есть доля [как у акционера в акционерном обществе] в стране. Богатый человек такой акции не имеет; он может уехать в Новую Гвинею на яхте. Бедные иногда бунтовали против плохого управления; богатые всегда бунтовали против того, чтобы им вообще управляли. Анархистами всегда были аристократы.

С огромным интересом начал читать труды современного российского историка Александра Марея. Из интересного: генеалогия понятия “народ” в знаменитой Уваровской триаде “самодержавие - православие, народность” и концептуальная противоречивость и самоопревергаемость этой мысли.

Для Уварова слово "народность" представляло собой своеобразное пустое множество. Для 30-х годов XIX столетия слово народность - своеобразный сосуд, в который каждый мог налить что угодно. Представители окраинного национализма, симпатизировавшие полякам, предпочитали отождествлять народность с национальностью, и это было наиболее распространенное понимание в том период. Представители имперской великодержавности предпочитали отрубать у этого слова последний слов и оставлять просто "народ". Но у этого слова глубокая история.

Еще Аврелий Августин - один из крупнейших христианских богословов поздней античности и раннего средневековья в трактате "О Граде Божьем" дает знаменитое определение народа, которое пройдет сквозь все Средние Века к философам и богословам Нового Времени, а через них к отцам Киево-Могилянской академии и далее. Гипонский епископ писал: "под народом мы понимаем собрание разумного множества людей, собранных воедино и объединенное общностью неких вещей, которые это множество любит". Вкратце - "народ, - это множество, объединенное вокруг предмета своей любви". Что же мог любить народ в Средневековье - своего короля. Король должен отвечать ему полной и абсолютной взаимностью в этой любви. И только в этом объединении любви вокруг короля народ становится народом. Если нет предмета любви, отвечающего взаимностью, народ по мнению Августина превращается в толпу недостойную имени народа. Именно с этого началась идея абсолютной королевской власти. Если народ делается таковым, только когда у него есть возлюбленный им монарх, то монарх приобретает особые функции и обязанности. Во-первых, монарх становится носителем абсолютной власти, данной Богом, над народом, получая от народа любовь и поддержку, говоря языком современных политологов "легитимирующую волю народа". Но если король отвечает за народ перед Богом, то он отвечает всем, что у него есть, включая свою душу. Это подтверждается и метафорой "брака" короля и народа/ короля и города, которую мы видим в огромном множестве средневековых текстов.

Но концепция мистической королевской власти, замешанная на Боге и народной любви, оказывается совершенно неразделенной, когда речь заходит об империи. В отличие от империи любое королевство имеет четко выстроенные границы, империя границ принципиально не имеет, так как любая империи стремится стать глобальной и распространяться все дальше и дальше, империя всегда расширяется, а королевство стабильно. Итогом работы средневековых юристов и теологов стала следующая идея, как бы разрешающая это противоречие: в королевстве есть субъектный народ, в то время как в империи есть население, лишенное субъектности, в силу отсутствия границ и фиксированной территории, а значит и фиксированного народа, который становится больше с каждым расширением империи.

Применительно к России. Отцы Могилянской академии заимствуют из польской мысли теорию народа, которая потом станет теорией нации. Эта идея совмещает несколько вещей: общность крови, общность территории и любовь к объединяющему фактору. Для поляков это Rzeczpospolita (любовь к Польше), так как поляки короля себе периодически приглашали и выбирали, но считали себя свободным народом, свято блюдя свободу сейма. Эту идею заимствуют отцы Могилянской академии, откуда она попадает в Россию. Когда триада "Самодержавие, православие, народность" звучит в 1833 году она сталкивается в реальности с парадоксом. Возможно соединить "самодержавие" и "народ" по образцу королевской власти. Народ любит монарха, самодержец любит народ, они оба в этом субъектны, а взаимодействие двух политических субъектов вообще прекрасно. Вторая пара "народ" и "православие" - тоже сочетается, народ может рассматриваться как вся паства православной церкви. Но в этом случае снимается фактор территориальности и границы, так в понятие народа попадают и живущие в Польше, Австрии, Новоросии и так далее - все те, кто являются чадами православной церкви. То есть существует противоречие пар "народ и власть" и "народ и религия". Совместить их вместе невозможно, единственный случай - это когда от первой пары берется критерий национальности, те кто живут на одной земле и говорят на одном языке, а от второй пары - критерий религиозной идентичности. На выходе получается вызывающий крайне большое число вопросов тезис: "Русский значит православный". Но это несовместимо с главной идеей Уварова - идеей империи, лишенной территориальности.