#к стриму
Отрывок из статьи Виктора Марковича Живова ““Особый путь и пути спасения в России”

“С рядом оговорок можно принять ту реконструкцию покаянных практик, которую предложил В. Жмакин для первой половины XVI века на основании гомилий митрополита московского Даниила. Жмакин утверждал:
Весьма многие подолгу не обращались к таинству покаяния. Одни, выходя из понятия о бесконечной благости и милосердии Божием, успокоивали себя тем, что Бог всегда простит кающегося, и откладывали свое покаяние все далее и далее, желая пред смертью искренно раскаяться и получить прощение во грехах, сделанных в течение всей своей жизни. <…> Находились и такие, которые, понимая слишком формально значение покаяния, обращали его в средство для оправдания своей безнравственности: они всю свою жизнь вели распущенно и все-таки спокойно смотрели на свою загробную участь, надеясь на всеискупляющее действие последнего, предсмертного покаяния. <…> В простом народе господствовал своеобразный взгляд на исповедь, по которому он считал ее делом князей и обязанностию благородных и знатных людей по преимуществу, и на этом основании многие подолгу не обращались к таинству покаяния. Неправильный взгляд на значение таинства покаяния сопровождался в практической жизни анормальностями и выражался в том, что многие долгое время не исповедовались и не причащались по нескольку лет сряду, не считая это с своей стороны большим упущением. Особенно это развито было в низшей среде общества в массе народа. Даже люди набожные и те приступали к таинству покаяния однажды в год. Другие делали и того хуже: они являлись к духовнику на исповедь и утаивали пред ним свои грехи, а после даже хвастались этим, говоря с насмешкой: «что мы за дураки такие, что станем попу сознаваться»! ”

Одним из признаков современности является неуклонный рост практик тотального контроля и надзора, институтов тоталитарного государства. Причем в той или иной мере еще и до кризиса в нем участвовали практически все ведущие страны: Китай, Россия, страны ЕС. Пандемический кризис вызванный коронавирусом, только углубил этот тренд. Но корни его не в вирусе как таковом, а в смысловой ловушке, в которую философия картезианства загнала человечество за последние 400 лет.

Изначально картезианская философия (Рене Декарт) считала что больше мы познаем как устроены "шестеренки мира" тем ближе мы к Божественному замыслу... Но потом шестеренки остались, а цель забылась и осталось постижение ради постижения. Развитие естественных наук спустя некоторое время после Нового времени отмечено бессмысленностью. Они скорее начали напоминать технику. Технику сложения формул, цифр, выведения одних цифр из других, безо всякого на то смысла. Имеющие смысл в рамках самих себя, смысл совершенствования техники, но не способные вразумительно ответить на вопрос "а зачем совершенствовать технику". Или способные ответить на него лишь неудовлетворительно.

Но более того, в попытках представить всю реальность как “шестеренки”, картезианцы решились лишить смысла и не физические феномены, которые изучают гуманитарные науки, в обмен на обещание построения идеального Прогрессивного общества.

Условно обещали построить рай на земле и ради этого принесли в жертву божественный смысл (который так или иначе работал раньше для большинства населения, давал ему некий цельный взгляд на мир), дали индивидуализм и свободу, но разрушили традиционные источники тепла. Брак вместо стабильности стал зоной постоянной тревожности и адаптации с разными партнерами. Профессиональная солидарность на рабочем месте, от ремесленников, до профсоюзов на фоне карьерных планов, которые можно было выстраивать на десятилетия, превратилась в сдельную работу и постоянную тревогу.

То есть у богатых (те кто могут позволить терапию, жить в Хорошем районе, водить детей в Хорошие школы, путешествовать, те у кого нет проблем со здоровьем) есть способы как-то компенсировать отсутствие смысла и тепла деньгами и делать это достаточно эффективно... Но у большинства
а) такой возможности нет
б) до конца 1970-х эти возможности были через другие институты (церковь, семья, профсоюз, курилка на рабочем месте).

В итоге для бедных рая на земле не получилось и не получиться не могло в принципе, а смысл ушел и осталось куча одинокого, озлобленного, колющегося и спивающегося населения в маленьких квартирах в одиночестве смотрящих телевизор или ролики на you tube.

И вот из этой среды и возникает запрос на контроль, на сильную руку, на большого брата, кто порешает все проблемы. У бедного и среднего класса украли этический смысл и не дали идеального разумного общества, которое обещали философы - просвещенцы.

И в заключение. Забавный факт: в Америке в 1930-ые 90 процентов пива потреблялось в Барах (местные сообщества, люди общались) ... а теперь это около 30 процентов. Живой контакт стал роскошью, а человеки разошлись по капсулам своих космических кораблей - квартир, в которых как оказалось их очень просто закрыть, чтоб не мешали Элите наслаждаться жизнью.

Настоящее. Праздничное.

На параде шаги:
Обезьяны в трико
Метроном фаланги
Маршируют легко.

Наш несказанный крик.
- В подворотнях стреляют…
То ли мы перепили,
То ли нас наебали.
Неуслышанный крик -
Брошен камень в окно.
Когда прошлое - ложь,
Настоящее - зло.

Неувиденный крик -
Крыша дома в огне:
Кровь за каплею капля
Остывает в вине.
Перестук переулков,
Без хозяина стол,
Непогрешностью слухов
В ночь дымящийся ствол.

Манит майская свежесть
Хрустом кухонь и спален.
Никогда не имели,
Но уже потеряли.
Белизною подпален
Впрок уплачен надрыв -
Тихо плачет оркестр,
Уходя на обрыв.

Прочитал, роман Мишеля Уэльбека “Покорность”, изданный в 2015, и ставший тогда интеллектуальным бестселлером в Европе. Злободневная тема исламизации Франции и Европы в целом в сочетании с великолепным слогом автора позволяют насладиться каждой минутой чтения. Главным же открытием для меня стало то, что несмотря на обилие фактического материала, позволяющего погрузиться во французские реалии, роман не о Франции и не о исламе вообще.

Центральная тема книги - душевные метания сорокалетнего интеллектуала, столкнувшегося с экзистенциальным кризисом. Будучи типичным представителем постмодернистской элиты, профессором литературы в университете, он к четвертому десятку обнаружил, что абсолютно одинок. Его личная жизнь - череда интрижек со студентками, одну из них он вроде даже как любит, но не готов пожертвовать своей автономией. В профессиональной же жизни он достиг всего, что для него возможно. Никогда не заботясь о том, что бы наполнить жизнь смыслом, герой внезапно обнаруживает, что такая жизнь не приносит ему радости от слова «совсем».

Показывая душевный мир интеллигента из «башни слоновой кости», Уэльбек возвращается к теме, поднятой Германом Гессе в знаменитой «Игре в бисер»: может ли гуманитарное знание лишь самовоспроизводиться лишь для того, чтобы тешить самолюбие его носителей, или же оно имеет некую внешнюю цель? Роман не дает прямого ответа на поставленный вопрос, однако демонстрирует один из вариантов развития гедонистического пути. Одинокие и занятые лишь заботой о собственном «эго» интеллектуалы оказываются абсолютными конформистами, когда сталкиваются с угрозой основам свободомыслия. Они готовы отказаться от прав и свобод в обмен на возможность гарантированного секса с молодыми девушками, без необходимости их завоевывать или жертвовать чем-то ради них, в сочетании с личным материальным благом (гигантской пенсией/зарплатой). Мысль без сопротивления подчиняется силе и легко покупается при необходимости. И актуальность этой идеи выходит за рамки романа о Франции, но вскрывает слабость самой сути постмодернизма.

Разум, воспринимаемый своими хранителями лишь как игрушка для самомнения; разум, отказавшийся от активной роли в обществе; разум, не заботящийся даже о самом себе неминуемо подчинится силе, возможности легких денег и неограниченных плотских удовольствий, предавая ради этого мимоходом даже собственные идеалы автономности, которые обеспечили его рассвет. Разум, существующий вне морали, с готовностью и даже скрытой радостью склоняется перед моралью без разума. И последнее заставляет взглянуть по-новому как на перспективы европейских интеллектуалов, так и на такую малозначимую для большого мира историю перипетий судеб постсоветской интеллигенции 2010-ых.

Как и планировали, следующий стрим будет посвящен семантической модели американской идентичности.

Итак, первый не самый очевидный факт, США остаются второй по религиозности развитой страной (первая - Польша, которой на картинке нет). Для 68,4 % Американцев религия играет важную и очень важную роль в жизни. Как следствие, религиозные установки, в особенности семантическая модель спасения, остаются и сохраняют важнейшую роль в американском коллективном воображении.

Выше - таблица составленная на основе данных World Values Survey.

К следующему стриму

Американская идентичность радикально отличается от привычных нам европейских национальных идентичностей, которые строятся на некоей истории, в теории уходящей в века, на родстве этносов и языков, на территории, на которой в коллективном воображении предки проживали столетиями, если не тысячелетиями. Как полная противоположность этой идеи, американское воображение полностью идеологично, в том ключе, что основано исключительно на идеях и принципах. Как это красиво отметил историк Michael Kammen: “В определенном смысле, с самого начала своей истории, Американцы, не могли в полном смысле контролировать собственную судьбу, так как американский миф возник прежде чем страна Америка”.

Американская идентичность основана не на крови, но на доктрине. Невозможно перестать быть датчанином, но очень легко перестать быть Американцем, так как этот статус исторически определяется в первую очередь не местом рождения или этносом родителей, но верностью идее американской исключительности.

Очевидный плюс этой семантической модели - гибкость и способность принять в себя любого человека, в этом смысле, тот факт, что США исторически - центр притяжения талантов, не баг, но закономерность этой модели.

Но в тени этого успеха лежит хрупкость - невозможность в случае неудач, в случае неспособности БЫТЬ исключительными, столь разнообразным индивидам сосуществовать в одном государстве. Как минимум, американцы обречены на постоянное переосмысление и переопределение своей идентичности, на пересобирание ее из строительных блоков идей, берущих свое начало в европейской Реформации 500 летней давности.

Говоря об американской религиозности, невозможно обойти стороной главные догматы протестантизма, который лег в основу эсхатологических представлений, ставших фундаментом семантической модели американской идентичности

Протестантские представления об избранности и спасении из «Вестминстерского исповедания» 1647 г., цитируются по Максу Веберу “Протестантская этика и дух капитализма”

- Грехопадение полностью лишило человека способности направлять свою волю на какие-либо духовные блага или на что-либо, ведущее к блаженству; таким образом, при­родный человек полностью отрешен от добра и мертв во грехе и поэто­му не может по своей воле обратиться или даже приготовить себя к обращению.

- Бог решением своим и для проявления величия своего предопределил (predestinated) одних людей к вечной жизни, других присудил (foreordained) к вечной смерти

- Тех людей, которые предопределены к жизни. Бог еще до основания мира избрал для спасения во Христе и вечного блаженства по вечному неизменному намерению своему, тайным решением и свобод­ной волей своей

- И угодно Богу тех, коих он определил к вечной жизни, и только их, в назначенный и подходящий час призвать посредством слова и духа Его... Он вынет из их груди каменное сердце... и даст им сердце живое, Он обратит их волю и предназначит их для блага всемогуществом своим.

Таким образом, на свое спасение в рамках пуританской модели человек вообще никак не может повлиять - он либо спасен от рождения или нет! Макс Вебер описывает это состояние прекрасными словами:

"ощущение неслыханного дотоле внутреннего одиночества отдельного индивида. В решающей для человека эпохи Реформации жизненной проблеме — веч­ном блаженстве — он был обречен одиноко брести своим путем навстречу от века предначертанной ему судьбе ... Никто не может ему помочь. Ни проповедник — ибо толь­ко избранный способен понять слово Божье. Ни таинства — ибо установленные Богом для умножения силы его и потому незыблемые таинства не являются средством к спасению, и субъективно они — лишь extre-i-na subsidia** веры. Ни церковь — ибо, хотя требование extra ecclesiam nulla salus*** и действенно в том смысле, что стоящий вне истинной церкви не может принадле­жать к числу избранников Божьих, тем не менее и отвергнутые Богом принадлежат к (видимой) церкви ... Ни Бог, наконец, — ибо Христос умер лишь для спасения избранных, и только их грехи Бог от века решил искупить смертью Христа. Это абсолютное устранение веры в спасение души с помощью церкви и таинств (с последователь­ностью, еще неведомой лютеранству) было той решаю­щей идеей, которая отличала кальвинизм от католи­чества. В этом находит свое завершение тот великий историко-религиозный процесс расколдования мира".

Естественным образом возникает вопрос: как люди мирились с подобным учением в век, когда загробная жизнь представлялась не только более зна­чительной ??? Перед каждым верующим вопрос: избран ли я? И как мне удостовериться в своем избранничестве?

Ответ был найдет в труде, работе и успешности. Опять цитирую Вебера:

"добрые дела не могут служить средством к спасению, ибо и избранник остается тварью, и все, что он соверша­ет, бесконечно далеко отстоит от божественных требова­ний, эти добрые дела необходимы как знак избранничест­ва. Они служат техническим средством не для завоевания блаженства, а для того, чтобы побороть страх перед тем, что ждет человека после смерти....

единственным средством стать угодным Богу исключительно выполнение мирских обязанностей так, как они определяются для каждого человека его местом в жизни; тем самым эти обязанности становятся для человека его «призванием»"

История одной метафоры, Америка - как Град на Холме - особое пространство непосредственно под прямой Божественной защитой.

Проповедь Джона Уинтропа на борту корабля Арабелла - 1630:

“Мы должны помнить, что мы должны быть как Град на Холме, взгляд всего человечества прикован к нам поэтому если мы в наших трудах нарушим наш завет с Богом, и он отвернется от нас, то станем посмешищем о котором говорят по всему миру. Мы откроем уста всем врагам Божьим, которые смогут хулить его, глядя на нас”

Авраам Линкольн, Геттисбергская речь, 1863:

“эта Богом хранимая нация обретет возрождённую свободу и что власть народа, от народа и для народа не исчезнет с лица земли”

Речь Джона Кеннеди 1961:

Я руководствовался стандартом, установленным Джоном Уинтропом перед его товарищами по кораблю на флагмане «Арабелла» триста тридцать один год назад, поскольку они также столкнулись с задачей создания нового государства на опасном фронтире .... Сегодня глаза всех людей действительно обращены на нас - и наши правительства, в каждой отрасли, на каждом уровне - федеральном, штата и местном, должны быть как город на холме - построенные и населенные людьми, осознающими свое большое доверие и свои большие обязанности … С тех, кому многое дано - многое спроситься!

Мартин Лютер Кинг, Речь “У меня есть мечта”, 1963.

“Когда архитекторы нашей республики писали великолепные слова Конституции и Декларации независимости, они подписывали вексель, на который должен был претендовать каждый американец. Этот вексель был обещанием, что всем мужчинам, да черным, точно также как и белым мужчинам, будут гарантированы неотъемлемые права на жизнь, свободу и стремление к счастью.

У меня есть мечта, что однажды каждая долина будет возвышена, каждый холм и гора должны быть выровнена, грубые места будут сделаны пригодными, и кривые места будут сделаны прямыми, и явится слава Господня, и всякая плоть увидит это вместе!

Это будет день, когда все дети Божьи смогут петь с новым смыслом: «Моя страна, Тебя, сладкая земля свободы, Тебя я пою. Земля, где умерли мои отцы, земля гордости паломника, со всех гор, пусть свобода звенит».

И если Америка хочет быть великой нацией, это должно стать правдой. Так что пусть свобода звенит с потрясающих вершин Нью-Гемпшира. Пусть свобода звенит с могучих гор Нью-Йорка”

Рональд Рейган, 1980 “Образ будущего для Америки”
Американцы в 1980 году столь же привержены этому образу сияющего «города на холме», как и те давние поселенцы ... Посетители этого города на Потомаке ни белые, ни черные, ни индейцы, ни желтые [азиаты]; они не евреи или христиане; консерваторы или либералы; демократы или республиканцы. Они - американцы, восхищенные тем, что было прежде, и гордящиеся тем, что будет в будущем… сияющий город на холме

Барак Обама, 2006
Я смотрю на море лиц, которые являются афроамериканцами, латиноамериканцами, азиато - американцами или арабо-американцами. Я вижу студентов, которые приехали сюда из более чем 100 разных стран, веря, как и те первые поселенцы, что они тоже могут найти дом в этом Городе на холме - что они тоже могут добиться успеха в этом месте, несмотря ни на что.

Идея американской избранности и мессианизма на протяжении последних столетий в цитатах.

Томас Пейн, один из Американских политических философов, отцов-основателей (1776):

“Дело Америки, по большей части - дело всего человечества”

Алексис де Токвилль, историк, автор книги “Демократия в Америке” (1838):

“В своих отношениях с иностранцами все свободные народы тщеславны, но эта национальная гордость выражается во всех по-разному. Американцы, говоря с незнакомцами ненасытны к похвале. Они постоянно беспокоят вас, чтобы вымогать похвалу, а если вы противостоите их мольбам, они начинают восхвалять себя. Как если бы, сомневаясь в своих собственных достоинствах, они хотели, чтобы те постоянно сияли перед глазами. Их тщеславие не только жадное, но беспокойное и ревнивое; оно не даст вам ничего, в то время как требует все, будучи готовым просить и спорить одновременно”.

Герман Мельвилль, писатель, поэт и моряк, автор классического романа «Моби Дик» (1850):
“мы, американцы, особенный, избранный народ - Израиль нашего времени, мы несем ковчег свободы мира ». Это означает, что американцы должны помнить, что «почти впервые в истории земли национальный эгоизм является неограниченной филантропией; поскольку мы не можем сделать добро только Америке, одновременно мы даем милостыню миру”.

Альберт Вайнберг, историк (1935): “философия американского национализма выработала веру, несовместимую с уравнительным характером демократии - убежденность в том, что, как бы ни были равны люди при рождении, американцы впоследствии стали супер-народом”.

Джордж Буш (2005):
“Со дня нашего основания мы провозгласили, что каждый мужчина и женщина на этой земле имеют права, достоинство и несравненную ценность, потому что они несут образ Творца неба и земли. На протяжении поколений мы провозглашали принцип свободного самоуправления, потому что никто не может быть хозяином, и никто не заслуживает быть рабом. Продвижение этих идеалов - миссия, которая создала нашу Нацию”.

А теперь о тех, внешних факторах, которые торпедировали Американскую протестантскую модель.

Немного статистики:

1. Американцы, рожденные после 1950 - первое поколение в истории страны, которое обладает меньшим относительным богатством чем люди старше их на 10 лет.
2. Для мужчин возраста 25-44, без университетского образования, средние реальные располагаемые доходы ниже уровня 1969 года.
3. Для обычного рабочего не было роста реальных доходов с 1960 года.
4. Что еще примечательной, нельзя сказать, что эта группа населения стала хуже работать. Напротив, на фоне полной стагнации реальных доходов, производительность труда рабочего увеличилась на 74%.

Другими словами, в среднем нынешний 30-ний, с учетом инфляции, зарабатывает зарабатывает меньше чем его отец 30 лет назад, и не потому что он плохо работает.Для людей постсоветских - в этом нет этической трагедии, но для американцев, не быть успешным в работе, не расти, при этом трудясь = быть плохим (неизбранным)... Большинство американцев до сих пор не хотят помощи от государства, не хотят быть слабыми - это не меньший удар по их этической ценности.

Поскольку в результате эпидемии короновируса все развитые общества в одночасье превратились в "общества риска", полезно перечитать фундаментальную работу Ульриха Бека с одноименным названием. Буду публиковать отрывки из его творчества какое-то время.

«Общество риска подразумевает, что прошлое теряет свою детерминирующую силу для современности. На его место – как причина нынешней жизни и деятельности – приходит будущее, т.е. нечто несуществующее, конструируемое, вымышленное. Когда мы говорим о рисках, мы спорим о чем-то, чего нет, но что могло бы произойти, если сейчас немедленно не переложить руль в противоположном направлении»

Тот редкий случай когда могу подписаться под выводами из чужого анализа.
Статья Бранко Милановича, автора книги "Глобальное Неравенство" из Foreign Affairs:

"Процесс распада может быть похож на развал глобального экумена, который произошел в результате распада Западной Римской империи на множество самодостаточных территорий между 4 и 6 веками. В появившейся экономике торговля использовалась для обмена излишками товаров на другие виды излишков, а не для стимулирования специализированного производства для неизвестного покупателя.

В случае с пандемией коронавируса, чем меньше ты нуждаешься в других, тем меньшему риску подвергаешься. Все, что раньше было преимуществом в сильно специализированной экономике, теперь становится недостатком. Движение к натуральному хозяйству будет обусловлено не обычным экономическим давлением, а гораздо более фундаментальными проблемами, а именно эпидемическими заболеваниями и страхом смерти.

Таким образом, главная (возможно, даже единственная) цель экономической политики сегодня должна состоять в том, чтобы предотвратить социальный крах. Развитые общества не должны допускать, чтобы экономика, особенно судьба финансовых рынков, отвлекли от по-настоящему важной задачи – поддержки сильных социальных связей под этим чрезвычайным давлением"

Коронокризис сделал актуальными для массовой аудитории, вопросы, которыми ранее занимались узкоспециализированные группы философов. Это не удивительно так как любое политическое решение упирается так или иначе в базовые философские концепции, и в случае коронокризиса таковой категорией стала Справедливость. Ответ на вопрос кому следует оказать поддержку и какая экономическая цена допустима для спасения жизней относительного меньшинства населения напрямую зависит от ответа на вопрос какой принцип справедливости доминирует в той или иной системы.

На данный момент карантинные меры, принятые в развитых государствах, опираются на понятие справедливости, разработанное философом Джоном Роулзом в 1971 году. Он пытался понять, как люди будут строить свое общество, за тем, что он назвал «завесой невежества», то есть не зная будут ли они богатыми, бедными или где-то посередине. Роулз полагал, что, столкнувшись с риском оказаться в худшем положении, люди не будут требовать полного равенства, но поддержат принципы современного государства всеобщего благосостояния. Гарантия обеспечения основных потребностей для самых уязвимых слоев населения и возможность добиться большего успеха лягут в основу социальной и политической справедливости. Выбирая карантинные меры и связанные с этим экономические шоки, власти западного мира стремятся свести к минимуму гибель и страдания самых слабых. Если человек не желает быть оставленным, правительства не имеют права отказаться от него; они должны сделать все возможное, чтобы защитить всех.

Как и у любой социальной философии у такого понимания справедливости есть теневая сторона. В случае роулсианства это свойство выражено в следующем: эта модель работает успешно только в значительное мере закрытых сообществах. Мир победившего роулсианства - мир без космополитизма, и универсализма, присущих традиционным либеральным идеям. Чтобы солидарность таких масштабов, каких Роулз предполагает от сообществ, работала, членство в этих сообществах должно быть неизменным, или по крайней мере крайне маловероятным к смене. Принцип “где родился, там и пригодился” или как писал сам Роулз: “членство в этих базовых институтах обуславливается моментом нашего рождения и заканчивается нашей смертью”, неизбежное следствие этого подхода. С одной стороны, он предполагает длительность социальных отношений в рамках конкретных границ и инвестирование в эти отношения, ради помощи слабейшим членам этого сообщества, а не человечества вообще. С другой стороны он закрепощает индивида, лишая его возможности совершить индивидуальный выбор в пользу лучшей жизни конкретно для него или его семьи. Например переехать в другую страну на лучшую зарплату, или переехать в страну с лучшим здравоохранением, что особенно актуально во время эпидемии.

Казалось бы, ну и что с того? Однако на практике, справедливость по Роулзу не совместима в долгосрочной перспективе не только с принципами глобализации, но и с существованием крупными интеграционных блоков типа Европейского Союза. Так что огромный вал критики именно институтов ЕС и рост рейтингов национальным правительств по всей Европе - не случайность, а следствие логики роулсианской справедливости. У ЕС остается одна принципиальная альтернатива - на практике стать супер - государством с единой фискальной и социальной системой (что сейчас активно обсуждает ряд политиков и активистов). В противном случае, выживать и строить оптимальные сообщества национальным государствам придется каждому в силу своих способностей.

Так совпало, что одновременно с короновирусом, сразу 3 европейские страны официально вылетели из рейтинга демократий, составляемых Freedom House: Венгрия, Сербия и Черногория. Польша вплотную приблизилась к этому достижению.

Интересно это тем, что как и любой внешний шок, кризис только актуализирует и катализирует процессы, уже существующие в потенциале. Что касается восточноевропейских стран, то тут очевиден разрыв между целями их развития в последние тридцать лет как их предполагали институты Европейского Союза, и теми целями, что перед собой ставили восточноевропейские страны. Если для Запада события 1989 года ознаменовали собой движение к демократическим идеалам, то для многих стран Восточной Европы в зоне от Эстонии до Болгарии, эти революции были в большей степени национальными - какой-никакой результат многовековой борьбы за независимость после столетий несвободного существования в рамках разных режимов (подчеркну что речь идет о коллективном воображении а не об исторической реальности). Нынешний откат к нелиберальным формам и что более важно - нелиберальному политическому языку, которые из Брюсселя видятся как предательство идеалов Просвещения, на самом деле следствие того, что для большинства населения Восточной Европы демократия и либерализм никогда не были самоцелью и ценностным выбором. Это не более чем технический инструмент. Непонимание этого Брюсселем приводит к тому, что вместо того, чтобы понимать политику региона изнутри, его пытаются интерпретировать из железной догматической клетки либеральной рациональности, только укрепляя поддержку населения популистов и автократов.

Ясно одно, любая политическая сила в Венгрии, Польше, Сербии, Болгарии, Черногории, которая захочет бросить вызов правящим силам, просто обязана продемонстрировать населению каким образом она решит три задачи, которые нынешние автократы так или иначе в глазах населения успешно решают:
а) гарантия макроэкономической стабильности
б) инкорпорация в собственные ряды экспертов и политиков, пользующихся уважением и доказавших свою профессиональность
в) присяга защите национальных интересов и национальных суверенитетов, а не транснациональных институтов.

Вот такая, культурная особенность региона.

Одним из самых глубоких в плане археологии смысла образов последнего месяца - двух стали обращения российского президента к нации. Важно не их содержание, но то, что мы толком и не понимаем как и где они происходили. Владимир Путин в бункере, который теоретически может находится где угодно, говорящий по видеосвязи с губернаторами, причем запись этих совещаний теоретически могла происходить в любой момент времени - красивый образ, отражающий суть федерального государства в России. Это принципиально детерриториализованная власть - власть без локуса (места в пространстве). Центр существует как бы везде, но и нигде. Но и что более поразительно, с точки зрения центра, он также и управляет некоторой пустотой.

Во время пандемии любая попытка придать пространству осмысленность, не важно будь то авторитарно-сингапурские меры московского мэра, или напротив принципиальное ковид диссидентсво мэра сибирского Саянска, столкнулась с отрицанием реальности со стороны федеральных властей, которые самоустранились от принятия на себя окончательной ответственности. Но именно ответственность за принятие решений о ходе жизни в определенном месте и рождает власть! Это и есть тот самый господин “чрезвычайного положения”, важность роли которого продемонстрировал сначал Карл Шмидт, а археологию понятия совершил Джорджио Агамбен.

И здесь можно порассуждать о многом. Например о вековой российской проблеме - государственного кочевья. Связующая сила, будь то империя, центральный комитет партии, или теперь Федеральный Центр исторически относится ко всем остальным территориям как к вассалам. Их контроль происходит угрозой проникновения и разорения (до сих отставки губернаторов всегда внезапны – всегда “налет кочевой конницы” - другой образ, идущий из былинного творчества), от которых можно защититься только дарами. Высшая власть в России – внешняя сила по отношению к пространству, сила у которой нет начала, и как подтвердилось во время карантина нет четкого местоположения – страх вмешательства – повсюду. Вся русская культура и литература пронизана образами приезда в какое малое место внешней силы - Ревизора или Комиссии, которая грозит разрушить устоявшийся в конкретном локусе порядок вещей. Но при этом после этого разрушения ничего в месте не меняется, сложившийся уклад и практики продолжаются как не в чем не бывало. Но только углубляется разрыв между паралелльными реальнотями "как в отчетах" и "как на самом деле".

Но в последние два месяца, на короткий период, исчезли даже эти набеги - само самой разрешилась открытая для публики и СМИ свобода административного творчества, и на фоне самоустранения Внешнего Наблюдателя, взорвалось разнообразие практик местного самоуправления - регионы и даже более мелкие территориальные единицы сами решали вводить ли им чрезвычайные меры и каким образом. Пусть и ненадолго, но множество властей соединилась со своими территориями. И вряд ли этот опыт - забудется.

В подтверждение тезиса о том, что экономический рост последних десятилетийсовершенно необязательно конвертируется в реальное благоссотояние населения. Уже писал, что в США сегодня, при прочих равных, реальный доход 30-его меньше чем доход его 30-его отца 30 лет назад.

Оказалось, что сравнимые тренды наблюдаются в большой части Европы. Только самым развитым странам со сложными механизмами солидарности, от профсоюзов до сильных региональных правительств удалось добиться хоть какой взаимосвязи между тем как растет стоимость экономики и тем, как растут реальные доходы населения. Для многих же стран последние 20 лет по сути оказались потерянными. Греция и Португалия так вообще ушли в минус.

Что это означает на практике - скорее всего в нынешние карантинные ограничения население ряда стран ЕС входит не с "накопившимся жирком", а напротив обедневшим. А значит будет усиливаться запрос на перераспределение доходов и давление в этом направлении на Брюссель. А от того будет ли выход из кризиса относительно равномерным для всех стран ЕС а не только для Бенилюкса, Германии и Скандинавии зависит сохранение ЕС как политической организации. В той же статье Economist откуда статистика выше, приведены данные соцопроса, согласно которому, 7 мая 2020 44% итальянцев готовы были проголосовать за выход из ЕС, тогда как в 2000 тольок 9% итальянцев были евроскептиками - почти в два раза меньше чем в среднем по ЕС. А португальский премьер-министр заявил, что либо ЕС выполнит то, что должно, либо исчезнет. Так что в этом вопросе как граждане так и политики стагнирующих южных государств едины.