Эта песня может длиться вечно ...

Три человека заразились высокопатогенным птичьим гриппом H5N6 на юго-западе Китая, один из них скончался. Пациент, 54-летняя женщина, умерла через 10 дней после появления симптомов.

Утопия (Не)Счастья? Часть 1: Парадокс

Недавно вышла очередная редакция Мирового Рейтинга Счастья, опубликованная ООН. Если очень упрощать, то согласно аналитикам, наиболее близко к условной утопии приблизились скандинавские страны (в среднем уровень счастья 7,5 - 8,0 по 10 балльной шкале), далее идут страны Западной Европы и США (в районе 6,5 – 7,5), страны Южной Америки, Юго-Восточной Европы, Япония, Саудовская Аравия, Турция (5,5-6,5), часть Африки и Китай (4,5 – 5,5) и соответственно Индия и все остальные страны оказались ниже 4,5.

Методология рейтинга, как и любой метрики небезупречная (в частности, он совершенно не учитывает культурные особенности, а например в той же Скандинавии, в силу социальных норм, люди с детства привыкли отвечать, что у них все замечательно, дабы не нарушить спокойствие местного сообщества), но один вывод сделать можно. Для самого богатого, самого технологически развитого общества за всю историю человечества, уровень удовлетворенностью собственной жизнью крайне мал. Особенно, если принять во внимание, что большая часть стран развитого мира достигла в рейтинге таких показателей благодаря формально-экономическим показателям (ВВП на душу населения). Другими словами, миллиарды людей живут так, как не снилось королям буквально 200 лет назад, но остаются в значительной мере несчастными.

Если копнуть, глубже, то видно, что темпы прироста психических расстройств, требующих медикаментозного лечения в этих самых счастливых странах, растут по экспоненте. Так, еще до пандемии в США депрессию, состояние тревоги или иное расстройство психики диагностировали у примерно 20% молодежи возрастом до 20 лет. А на фоне COVID – 19, 40% американцев признались в проблемах с психическим здоровьем или злоупотреблением медикаментами. А несмотря на всю серьезность последствий, пандемия COVID – 19 даже близко не стоит по масштабу угрозы жизни и здоровья как пандемии 20 века (Испанка и Гонконгский грипп), не говоря уже о разрушениях, приносимых в прошлые века оспой и чумой. Эпидемия последних, такими темпами, привела бы к краху механизмов психической защиты у 99%.

Параллельно в США с 2000-х годов неуклонно растет число самоубийств – тревожная тенденция, «тень» и фигура умолчания современного благополучия, так как в странах с высокими доходами на душу населения, в среднем этот показатель даже выше, чем в бедных. На данный момент, в мире в целом, от суицида погибает людей больше, чем от войн, терактов, криминальных и бытовых убийств вместе взятых.

В целом, если вычеркнуть из системы материальные вопросы, то обнажиться глубокая массовая неудовлетворенность настоящим: вся культура, от популярной до авторской пропитана ощущением усталости, апатии или страдания отдельной личности в непонимающим и угнетающим ее мире.

Неудовлетворенность состоянием государственных дел еще выше: в США наблюдается стабильный тренд на снижение доверия к правительству: если в 1960-ые годы средняя цифра была в районе 70%, к 2000 она упала до 49%, а последние 10 лет она колеблется в районе 10%. И даже в самой счастливой стране – Финляндии, эта цифра сократилась за последние 10 лет на 12% с 76 до 64.

Другими словами, никогда в истории человечество не жило так обеспечено, но эта обеспеченность не транслируется в целостное ощущение жизни и осмысленного принятия своего места в мире на индивидуальном уровне. Этот парадокс – прекрасная почва для размышлений, чему и будет посвящена серия постов на следующей неделе.

Утопия (Не)Счастья? Часть 2: Стагнация

Как я уже не раз отмечал в своих лекция, текущее состояние экономической системы можно описать как стагнацию. Мечта образа жизни среднего класса становится все более и более недостижимой не только для развивающихся стран, но и для большинства стран развитых. Наверное нигде, это не отражено так ярко как в популярном образе Гомера Симпсона, который будучи по своим рыночным свойствам в лучшем случае середнячком, в худшем – неудачником, умудряется содержать 3-х детей, жену, которая не работает, большой дом с двумя машинами и частые отпуска. В современных реалиях такой образ жизни в американских реалиях бывает не доступен даже профессионалам с зарплатой в $ 100 000 в год.

Американцы, рожденные после 1950 - первое поколение в истории страны, которое обладает меньшим относительным богатством чем люди старше их на 10 лет. Для мужчин возраста 25-44, без университетского образования, средние реальные располагаемые доходы упали ниже уровня 1969 года. Что еще примечательной, нельзя сказать, что эта группа населения стала хуже работать. Напротив, на фоне полной стагнации реальных доходов, производительность труда рабочего увеличилась на 74%. Другими словами, в среднем нынешний 30-ний, с учетом инфляции, зарабатывает меньше, чем его отец 30 лет назад, и не потому, что он плохо работает. И такая ситуация стагнации реальных доходов характерна не только для США, а для развитых стран в целом.

Сложно четко отметить причины этой стагнации. С одной стороны, определенную роль сыграло государственное вмешательство. В частности, в условиях американских реалий, именно благодаря государственной политике массовой раздачи кредитов на обучение всем желающим, на рынке бакалавриата и магистратуры возник классический пузырь: больше относительной стоимости образования выросли только медицинские услуги. В то же время, в сфере потребления, рынок успешно создал общество материального изобилия, о чем свидетельствует падение относительной стоимости любой бытовой техники, от компьютеров до автомобилей.

Однако, вне зависимости от причин, остается факт. Осмысленной работы, которая наполняла бы жизнь человека не только материальными благами, но чувством контроля над собственной жизнью и самодостаточностью становится в среднем всем меньше и меньше. Работа из зоны карьеры и стабильности, из зоны сообщества все больше и больше приобретает сдельный характер. Это конечно повышает ВВП, но разрушает социальную ткань. Работа сдельного характера усложняет заведение прочных социальных связей как внутри, так и во вне ее (та же семья), и только для относительно небольшого числа людей способна наполнять жизнь смыслом… И тем более работа полностью теряет свою функцию как институт гражданского общества, так как для жизнеспособности последнего необходимы длительность, надежность и регулярность - все то, чего в сдельной работе нет. Более того, на другом конце полюса - в развивающихся странах те, кто только-только, зацепился за средний класс и не имеют собственной недвижимости, ренты или иных накоплений, вынуждены работать в режиме 996 (с 9 утра до 9 вечера, 6 дней в неделю). Психика не выдерживается, и не удивительно, что набирает негативную мощь движения дауншифтеров (Европа и США) или «лежащих» (Китай), которые проповедуют добровольный отказ от участия в рыночном соревновании и в гонке социальных статусов. Лежачие работают только для того, чтобы оплатить интернет и минимальное потребление калорий, не заводят семьи и детей, не создают новых бизнесов.

Более того, социальное неравенство в этой экономике тоже глобализировано. Вне зависимости от страны, примерно 10 - 20% от населения, в зависимости от страны, продолжают богатеть, пользоваться благами глобализации, и прекрасно жить в своих небольших сообществах, со средним годовым доходом на семью в 200 000 долларов (американские реалии), в своем элитном пузыре. У богатых – тех, кто могут позволить терапию, жить в Хорошем районе, водить детей в Хорошие школы, путешествовать даже во время пандемии есть способы как-то компенсировать отсутствие предсказуемости деньгами и делать это достаточно эффективно. Но у большинства:

а) такой возможности нет
б) до конца 1970-х эти возможности были через другие институты, который сначала индустриальный а затем просто технологический прогресс поместил в состояние глубоко кризиса.

Но об этом в следующей части.

В промежутке между публикациями из цикла "Утопия (Не)Счастья?", репост потрясающего текста Евгения Колбовского о причинах катастрофических наводнений в Европе этим летом. Все гораздо глубже, чем просто обильные осадки. Текст Длинный, но того стоит. Вынесу в пост цитату из заключения:
"Цивилизация, в которой большая часть ее членов «играется в жизнь», а не живет – когда-нибудь доиграется, да, похоже, что и уже доигралась. Так «postmodern» потихоньку превращается в «postmorten» и Господу Богу останется уже только forensic stuff."

Утопия (Не)Счастья? Часть 3: Техногенный разрыв. 1.

Если упрощать, мир находится в центре невиданного по масштабам и глубине эксперименту над природой человека, непредсказуемые последствия которого только-только начинают проступать. Общий тренд – человеческая психика, и в определенных смыслах человеческие тела, не успевают за постоянно ускоряющимся технологическим прогрессом. Впервые в истории, развитие технологий достигло такого уровня, что они не просто изменяют базовую социальную реальность, но разрушают ее до основания и пытаются создать на ее месте нечто принципиально новое. Прежде всего, речь идет о межличностных отношениях.

В условиях, когда технологическая революция и гиперцентрализация разрушила традиционные институты гражданского общества: стабильную работу в коллективе, местные клубы по интересам и ассоциациям, массовую воцерковленность, или в случае Азии существовавшие столетиями правила поведения в социальных группах, семью, - неудивительно, что именно интернет стал главной платформой, в которой люди знакомятся друг с другом в поисках партнерства, понимания или дружбы. Однако, судя по всему, не все места для создания социальных связей равноценны. Интернет – прекрасный инструмент для обмена, классификации и передачи информации: но с точки зрения межчеловеческих контактов, он пробуждает худшее в человеческое природе.

Ключевая ловушка – дофаминовая зависимость. Эксплуатация этого химического процесса началась еще в 1960-е в момент превращения телевидения в массовый продукт, но интернет шагнул гораздо дальше. Дофамин – одно из множества химических веществ, производимых мозгом. Он ответственен за мотивацию в широком смысле, будь то потребление пищи, секс, занятие спортом и самое любопытное в момент успешного социального контакта! Сам по себе дофамин не плох и не хорош – просто часть нашей материальной природы. Дофамин может способствовать амбициям, которые меняют мир к лучшему, а может создавать ловушки зависимости. В мире социальных сетей дофамин стал главным способом маркетинга, паразитирующим на желании позитивного социального взаимодействия.

Началось это с простой и очевидной рекламы, нацеленной на конкретного пользователя. И к моменту 2021 года все крупные интернет – феномены (социальные сети, видеохостинги) стали оптимизированы под задачу максимально возможного удержания внимания потребителя. Самый простой пример – система лайков и уведомлений Facebook. Раньше число их было относительно небольшим, но по мере осознания, что любое уведомление создает выброс дофамина, архитекторы социальных сетей стали максимизировать этот эффект. Поскольку, на первый взгляд, проверить телефон «а не пришло ли чего новенькое» ничего не стоит, - потребители в поисках дофаминовой подзарядки не могут остановиться и постоянно обновляют страницы в надежде на новый лайк, которые система щедро предоставляет согласно оптимизированному нейроалгоритму. Другой пример дофаминовой манипуляции – система лайков в Instagramm., которая выбирает момент оповещения пользователя о позитивных реакциях на его пост таким образом, что бы задерживать индивидуальные «плюсы» ради информирования пользователя о десятке – сотне чуть попозже. Таким образом создается цепочка: ожидание награды – раздражение – получение награды / выброс дофамина. В итоге, пользователь становится завсегдатаем того или иного приложения. Сходные механизмы используются во всех современных мобильных играх.

Другая особенность психики, которой пользуются соцсети, - связь сильных эмоций и потребляемой информации. Выяснено, что именно самые сильные эмоции – гнев, возмущение и раздражение являются самыми верными способами привлечь внимание читателей. Само по себе это не ново: феномену желтой прессы или, если копать, совсем глубоко, - ведьминских листков, как минимум 4 столетия, но никогда ранее кликбейт не был настолько всеохватывающим. До эпохи всеобщей грамотности и массового читателя хотя бы часть СМИ была вынуждена в качестве своей аудитории рассматривать достаточно образованную публику. Или же газеты писали в массе о процессах, происходивших на локальном уровне города, в которых даже человек без обширной эрудиции мог разбираться с достаточной компетентностью. Индустриализация и создание национальных государств через институт государственных школ создали массового человека и массового читателя, который умеет потреблять информацию, но не научен в массе ее осмыслять, и более того, которой бомбардируется информацией обо всех событиях, происходящих на свете, о которых он не в состоянии вынести осмысленного суждения и вынужден как следствие доверять средству передачи информации: «ну по телевизору же сказали». Приход интернета довел до предела человеческие слабости. В этом есть и большая ирония. На заре социальных сетей от них ожидали прогресса в плане роста осмысленного потребления информации. На практике, в силу структуры алгоритмов, оптимизированных под продажу рекламы, facebook превратился в пространство эхо – камер, в которых большинство пользователей группируется вокруг своих убеждений и никаким образом не контактирует с альтернативной точкой зрения. Более того, чем дольше человек проводит время в среде единомышленников, тем более он уверяется в собственной правоте и радикализуется.

Утопия (Не)Счастья? Часть 3: Техногенный разрыв. 2.

Но технологии не ограничены видоизменением информационных социальных контактов. Последние 20 лет привели к радикальному слому межполового взаимодействия, создав уже уникальную для истории ситуации.

Впервые за историю приложения для свиданий (главное из них Tinder) создали среду, в который каждый участник может использовать стратегию максимизации личной выгоды в каждый момент времени. Что такое личная выгода – отношения с максимально возможно красивым, приятным и богатым субъектом сексуального желания.

Традиционная модель партнерства была иная: оптимум в отношениях преследовался на дистанции - если не всей жизни, то значительной ее части. На практике это требует определенной жертвенности от партнеров в разные моменты жизни: от кого-то больше, от кого-то меньше; но в идеале создает баланс из максимизации ресурсов в трудные времена, эмоциональной поддержки друг друга и удовлетворения базовой потребности в человеческом контакте и комфортной среде для воспитания детей.

Tinder же позволил радикально переосмыслить феномен «рынка» свиданий. Во-первых, эта социальная сеть значительно расширила пространство конкуренции. Теперь все конкурируют со всеми, а не только на местном рынке своего города, что породило в итоге возникло множество непредсказуемых последствий.
Во-первых, есть объективная проблема несовпадения пика привлекательности у мужчин и женщин. Данные Tinder только подтвердили это наблюдение - пирамида мужской привлекательности в приложениях (измеряемой числом лайков, позитивных ответов и симпатий) растет с 30 лет и достигает пика в 45-50 лет; пик привлекательности женской – 18-25 лет, радикально спадает после 30.
В результате, в возрасте 18-30 лет на рынке создается ситуация жесткой диспропорции, которая делает формально рациональными следующие социальные практики: переоценка молодыми женщинами собственной привлекательности и предпочтение ими более возрастных и обеспеченных партнеров, с которыми условный студент-одногруппник или сосед по кварталу без собственной квартиры, машины, зарплаты имеет мало шансов в честной конкуренции. Как следствие, происходит добровольный отказ молодых мужчин от идеи семейной жизни как таковой и взрывной рост суррогатных сервисов – сайтов, предлагающих возможность покупки поминутного внимания со стороны противоположного пола [Onlyfans]. По сути, это порнография, вышедшая на новый уровень, на котором уже знакомые дофаминовые практики доведены до совершенства.

Является ли новая модель оптимальной? Скорее нет, чем да. Современные люди получили - с развитием контрацепции в 1960-е годы - право заниматься сексом с кем угодно и когда угодно без каких-либо обязательств, а в 2000-е они получили возможность использовать алгоритмы интернета для максимизации личной выгоды в каждый момент времени, но результаты, судя по всему, сделали более одинокими и их и их детей?

Во-первых, для молодых мужчин возраст 18 – 30 лет превратился в период несвойственного им аскетизма. В период с 2008 по 2018 год, в США число молодых мужчин не занимающихся сексом выросло в три раза И это меняет их физиологию. Так в США между 1999 и 2016 годом падение уровня тестостерона составило 30%. Отмечу что большинство данных из США просто по той причине, что именно там проводятся исследования, а не потому, что картина исключительна для этой страны. Далее, феномен американских городов нефтяников показал, что деньги после сами по себе эту проблему не решают: одинокие мужчины после 30 гораздо менее склонны для семейной жизни предпочитая им случайные социальные связи и стриптиз. Во-вторых, рыночные принципы на рынке свиданий в сочетании с доступной и эффективной контрацепцией создали массовый феномен матери – одиночек. В 2016, 40% всех рожденных детей – рождены вне брака. Как отмечают экономисты Йеллен и Акерлоф, до сексуальной революции женщины имели меньше свободы, но ожидалось, что мужчины берут на себя ответственность за их благополучие. Сегодня женщины имеют больше свободы выбора, но мужчины предоставили себе сопоставимый выбор. Если она не желает делать аборт или использовать противозачаточные средства, мужчина может рассуждать, почему я должен жертвовать собой, чтобы выйти замуж? Сделав рождение ребенка физическим выбором матери, сексуальная революция сделала брак и поддержку ребенка социальным выбором отца. В-третьих, отказ отцом от его роли в воспитании ребенка не проходит бесследно: только 8% детей из полных семей оказываются во взрослой жизни в состоянии бедности, что в 3,5 раза меньше в сравнении с детьми из неженатых пар. Ключевой предиктор вовлечения подростка в банды – отсутствие отца (неудивительно что он ее компенсирует).

Утопия (Не)Счастья? Часть 3: Техногенный разрыв. 3.

Все вышесказанное имеет прямое отношение к общей теме счастья современного человека. Статистически самой неудовлетворенной жизнью демографической группой оказались 42 летние незамужние женщины без детей, с успешной карьерой (врачи и юристы). Самой счастливой – 39 летний мужчина в браке, с одним ребенком, доходом от 200 000 долларов год и женой, для которой работа это скорее хобби. То есть действительно, после сексуальной революции – женщины выиграли на дистанции до 30 лет, но проиграли на 50. Если в молодости им приходилось мириться мужскими недостатками, идея нерасторжимости брака, обеспечивала им гарантию стабильного партнёра после 30, с мужчинами наоборот – прошлая социальная система если угодно осыпала их незаслуженными благами в 18–30 лет, но по мере взросления они в условиях массового табуирования развода выплачивали этот долг семье сполна. Таким образом, если рассматривать человеческую жизнь в 60–70 лет, старая система поддерживала семейный оптимум в ситуации жизни как таковой, при том, что де факто в каждый момент времени, один из партнеров был де-факто либо в более выгодном, либо в более не выгодном положении. Равенство не достигалось никогда. Технологический же шок создал абсолютно новую реальность, в которой у каждого есть шанс добиться максимальной выгоды в каждый момент времени, но на практике удержать психическое здоровье в такой системе удается только меньшинству, которое было бы успешным при любой системе, к которой человеческое сознание пока не готово, о чем свидетельствуют тренды потребления антидепрессантов.

Последнему способствует, и эффект Инстаграмма - невозможно не видеть жизнь успешных по отношению к тебе сообществ без возможности в массе своей что-то либо изменить, если вы конечно не часть уже успешной элиты. А из психологии известно, что напряжение создает не неравенство как таковое, а неравенство относительное. Мы сравниваем себя с предыдущим поколением. Для самосохранения психики важно, чтобы индивид жил также хорошо, как его родители, относительно всего сообщества, в противном случае в душе начинают копиться гнев, апатия и желание к разрушению. Что сделал Instagramm и социальные сети в целом: перенесли то сообщество, с которым по умолчанию все себя сравнивают с уровня локального (деревня, район города) до глобального – жизнь обеспеченных жителей Майами, Конча Заспы, Рублевки или южного побережья Испании видна всему миру - каждому индусу, китайцу или россиянину. И как можно быть удовлетворенным собственной жизнью, или, что важнее, собственным партнёром, когда идеальная жизнь находится в иллюзии досягаемости в один клик. Особенно если можно задонатить любимой стримерше и получить в обмен ее личное откровенное фото.

Таким образом, можно подвести промежуточный итог. Технологический разрыв между выработанными индивидуальным сознанием механизмами рефлексии и технологиями, которые капитализируют химические микрореакции приводят к кризису человеческого как такового, сконцентрированного вокруг неспособности откладывать удовольствие и видеть длинные тренды. Иногда проявления этого кризиса забавны: геймификация мытья посуды, ухаживания за своим здоровьем (всевожные баллы и «награды» за приседания в «умных» часах). Но все же больше тревожного: зависимость от дофаминого одобрения социальных сетей, неспособность к чтению длинных текстов, среди детей к учебным сессиям дольше 20 минут, неспособность к долгосрочному терпению трудностей и компромиссам в межличностном общении.

И самое главное: все вышесказанное в большей мере относится не к элитам. Среди них меньше разводов. Дети элит воспитываются по традиционным методикам с максимальным ограничением когнитивных ловушек – они способны и будут востребованы в любой экономики. Несмотря на все заявления о равенстве – элиты всеми силами оберегают свой элитный мир. И возникает вопрос, не является ли нынешняя технологическая революция воплощением антиутопий Олдоса Хаксли и Герберта Уэллса.

На Хвиле вышел мой новый текст. Для меня как автора он очень важен, поэтому рекомендую к прочтению. Текст посвящен феномену саморазрушения и хаоса. Фокус идет на общественную жизнь, но определенные выводы можно применить и к частной жизни.

Часть 1.
https://analytics.hvylya.net/234573-pochemu-razrushayutsya-gosudarstva?fbclid=IwAR0hz372CAGx8ykUro0F2gUKrFQDymtYH0aH_LHGmfGjtzSdCle9LzYllCQ

Часть 2.
https://analytics.hvylya.net/234586-pochemu-razrushayutsya-gosudarstva-2-v-poiskah-kornya-raskola-utopiya-protiv-realnosti?fbclid=IwAR31h9cwdYdJJqJlhNLiVLycAjdQcE6ceukCQ9mJ3PNFJhaiwMoHGnPWmcw

Утопия (Не)Счастья? Часть 4: Выхолощенная культура. 1

Культура, в самом общем ее определении – образ жизни. Один великих прозаиков XX века Марио Варгас Льоса так описал качественное различие между целью культурой до модерна и наступившей эпохой: «то, что создавала старая культура, стремилась преодолеть современность и сохранить свое значение для будущих поколений, продукты же современности созданы для того, что бы быть потребленными здесь и сейчас и затем исчезнуть без следа, подобно коробке попкорна, съеденной в кинотеатре». Целью культуры как таковой стала продажа развлечения, а экономически нет более эффективной стратегии продажи развлечений, чем стимулирование самых простых страстей, или, говоря научным языком, нейрозависимостей. В результате, в культуре пропало то тонкое различие между стоимостью и ценностью, путем поглощения второй первой. Более того, даже резервации, оставленные для «хранителей древностей» ввиде университетских кафедр, исчезают. Что, однако, закономерно: будучи практикой, культура не может быть ограничена одной областью жизни, она неизбежно распространяется на всю реальность переживаемого опыта. Культурный «специалист» - просто потребитель с другими вкусами, а не звено в цепи поколений от Гомера к Йетсу.

В таком положении культура современности оказалась не случайно. Во-первых, феномен индустриального сообщества, поставившего в качестве де-факто идеала взаимозаменяемого индивида-потребителя, а не мыслящую личность. Во-вторых, уже знакомая моим читателям, проблема ложного сострадания - желания культурной и интеллектуальной элиты быть nice/приятным по отношению к большинству, даже ценой отказа от истины и красоты. Феномен эмпатии, обращенной против реальности. Из лучших побуждений элиты стремились сделать культуру более доступной для большинства, и ради этого произошла постановка на один уровень симфонии Бетховена и первой песни поп-чарта. Начался взрывной рост количества произведенных артефактов культуры, при опустошении их содержания, о чем красноречиво написал Сергей Дацюк применительно к альбомам Билил Айлиш: «музыка поколения с лишенным метанарративов медиасознанием, погрязшего в потребительстве и бесперспективности духовной жизни». Применимо к культуре, последствия применения этой ложной эмпатии видимы и зримо: ради демократизации потребления произошел полный разворот от культуры текста к культуре картинки и звука. Иронично сообщества проходят полный круг от Библии, «Войны и мира» и «Доктора Фаустуса» к древнеегипетским иероглифам – эмодзи; и от баховских фуг к тамтамам видеоклипов.

В итоге получается культура, которая поощряет бытие в состояние минимального усилия, за которое надо заплатить отказом от способности откладывать удовольствие, от самодисциплины и, в итоге, мышлением как таковым. Можно было бы закрыть глаза. Но подобная жизнь не в состоянии удовлетворить человека, как газировка не в состоянии удовлетворить жажду. В конце – концов, функция культуры – помогать поддерживать осмысленное бытие – жизнь, которая не нуждается в дополнительных оправданиях. А жизнь, лишенная смысла, равно как и обессмысленная культура, сведенная к бесконечному стимулу потока мэмов – не может сделать человека счастливым.

Утопия (Не)Счастья? Часть 4: Выхолощенная культура. 2

Изменение функций культуры поразительным образом совпало с процессом исчезновения сильных локальных сообществ и стандартизацией городских пространств. Практически все, чем восхищаются туристы, посещая старые части городов, – соборы, дворцы, публичные здания, было построено с целью закрепления в памяти особенного события из жизни того или иного сообщества – того, что греки именовали «эрга»: победы в войне, завершении амбициозного проекта или просто прославления экономического успеха города. Это был доступный для со-бытия способ оставить видимую потомкам надпись на арке ворот, идущих вечность. Иногда процесс строительства мог занимать столетия, и тогда в одном здании воплощалась вся история поколений местной общины. Сегодня такие проекты попросту невозможны: критики со стороны «прогресса» объявят их проявлениями пост-колониального угнетения меньшинств, критики справа – пустой тратой денег налогоплательщиков. Так два полюса оказываются едины в тезисе, что трансцендентному и красоте, способной восхищать потомков, нет места в физической повседневной реальности.

Я не случайно употребляю понятие «красота». Большинство современных городов, за исключением исторических центров (которые медленно разрушаются девелоперами) – бесконечные ряды квадратных коробок, разной величины. Даже самые достойные образцы современной застройки (новые жилые кварталы Вены и Амстердама), несмотря на все свое удобство и экологичность, не имеют в себе потенциала быть интересными кому-то через сто лет. Они – воплощение пластичности времени, его стирании в бесконечном настоящем, в то время как цель архитектуры – помогать человеку отрывать себя от повседневных забот и ощущать себя часть большой истории: будь то история родного села или страны или истории религиозного опыта. Это особенно важно в том контексте, что буквально 100 лет назад (полтора поколения) большинство людей жили не в городах, но на природе, где красота в избытке – просто открой окно и выйди в лес, пройдись по побережью или поднимись в горы. Другими словами, проблема связи человека с окружающей средой и красотой решалась сама собой.

XX век убрал из публичной архитектуры требование быть в состоянии выдержать испытание временем, и требование быть соразмерной человеку. Утопизм индустриальной революции поставил функционал во главу угла, что удешевило стоимость квадратного метра, но лишило здания чувства уюта и уникальности. Одинаковую старую застройку найти крайне сложно на уровне областей страны – даже французский фахверк отличается от английского или немецкого. Даже деревни рыбаков на Гебридских островах при полном минимализме форм особенны. С другой стороны, фотографии новых кварталов Токио, Бостона, Йоханнесбурга, Москвы или Шанхая выглядят как сделанные под копирку. Современная архитектура стирает идентичность и чувство принадлежности к локальному месту, которое теперь доступно человеку только в качестве посетителя музеев и особняков, либо на выходных в специальное отведенное для этого время эко-туров или хайкинга. В итоге углубляется экзистенциальное одиночество, ведь созерцание красоты – путь, который помогает найти в жизни покой и смысл. А уже на одиночестве паразитирует популярная культуры бесконечного нервного стимулирования, которая может на 2 минуты обмануть мозг и заставить поверить, что звезда на экране такая близкая и доступная.

Утопия (Не)Счастья? Часть 5: Зомби в безопасности.1

Индустриальная революция создала общество риска через увеличение механической сложности мира и расширение значения технологий в повседневной жизни общества. По мере увеличения узкости специализации «площадь» знания отдельного человека о мире сужалась до той точки, в которой он может считаться экспертом. При этом техногенная среда заставляет нас рассчитывать и полагаться на помощь других экспертов в поддержании сложности нашей повседневной жизни: от компьютерных инженеров и водопроводчиков до операторов атомных электростанций. Это усложнение создало среду, в которой число возможных рисков увеличилось по экспоненте: авария на трассе, коллапс энергосети или утечка вируса из лаборатории. Взаимодействие такой окружающей среды и человека, германский социолог Эрик Бек предложил обозначать как «общество риска». Согласно Беку: «Общество риска подразумевает, что прошлое теряет свою детерминирующую силу для современности. На его место – как причина нынешней жизни и деятельности – приходит будущее, т.е. нечто несуществующее, конструируемое, вымышленное. Когда мы говорим о рисках, мы спорим о чем-то, чего нет, но что могло бы произойти, если сейчас немедленно не переложить руль в противоположном направлении». Готтхард Бехман дополнил эту идею Бека, указав, что в современном обществе - все опасности интерпретируются как риск, и поэтому требуется принятие решения в ответ на опасности, на неопределенный будущий ущерб.

Обществу риска соответствует определенный язык описания реальности – она больше не состоит из структуры норм и правил, вместо этого любая проблема преподносится как “кризис”, “чрезвычайная ситуация”, “временная мера”, “катастрофа”. Подобный язык не способствует и не предполагает предсказуемости завтрашнего дня как таковой, зато прекрасно стимулирует нервные клетки слушателя, вызывая страх, или, как минимум, тревогу, с одной стороны, и, как это ни парадоксально, желание добавки этой новостной порнографии до тех пор, пока не наступит выгорание нервной системы.

Бытие в языке рисков и угроз создает неизбежно запрос на безопасность. И, как и любой феномен, безопасность может быть доведена до абсурда. На практическом уровне это означает трансформацию всей повседневной жизни с младенчества и до старости в пространство контроля. В индустриальном обществе, уже в возрасте нескольких лет ребенок отдается в де-факто надзорное учреждение типа ясли или детский сад, главный принцип которых «как бы чего не вышло». Стерильная среда с минимальной возможности ушибиться и пораниться с одной стороны, и с минимальными возможностями для развития свободы с другой. Как альтернатива государственному надзору - в Канаде и США, в последние 50 лет развилась традиция «родителей - параноиков», когда ребенок не имеет правда остаться без присмотра в публичном пространстве даже на 5 минут (реальный судебный кейс), о самостоятельном походе к друзьям речи и не идет. Массовое школьное образование, родившееся из стремления национальных государств создать надежную базу призывников, до сих пор работает по принципам поощрения конформизма и послушания авторитету. И даже университет, пав жертвой культурной борьбы, трансформировались из особого пространства свободного мышления в фабрики пропаганды или стерильные «безопасные пространства». В дальнейшем значительная часть выпускников таких университетов вынуждена заниматься бессмысленными работами, которые не в состоянии принести удовлетворения.

Утопия (Не)Счастья? Часть 5: Зомби в безопасности.2

Парадоксально, но в обществе, предшествовавшему модерну, в определенном смысле у среднестатистического человека, особенно в западной культуре, свободы было гораздо больше (если он не был рабом или крепостным). Но, например в 14 – 18 веках во Франции, Испании или Англии жизнь типичного крестьянина, на 90% определялась локальными правилами и обычаями с одной стороны и религиозными традициями (которые тоже имели ярко выраженную региональную окраску). Источники этой власти были не обезличенными бюрократами, для которых он – цифра на бумаге; но понятными местным главой деревни или судьей, которые могут как честными, так и ворами, но в любом случае остаются людьми из плоти и крови. В целом практически все свое время крестьянин, включая работу, проводил в окружении знакомых ему людей, связанных с ним какой-либо степенью родства и идентичностью. В вопросах домашнего воспитания детей человек на уровне воображения не боялся не существовавших тогда «органов опеки».

Все вышесказанное выглядит для современности роскошью, доступной лишь высоквалифицированным элитам. Для остальных «общество риска», уже, по сути, трансформировалось в «дисциплинарное общество» - мир, в котором группы обезличенных бюрократов устанавливают правила, которые оторваны от реальных потребностей человека, но от которых в силу технологических возможностей государства не убежать. Ключевая фигура, обеспечивающая возможность такой манипуляции, - эксперт-бюрократ на государственном содержании. Пандемия Ковида четко показала, что это – худшая власть! Никто не выбирал экспертов, и они не несут ответственности за ошибки ни перед Богом как монарх или жрец ни перед избирателями как президент или премьер-министра. Но в дисциплинарном обществе риска, эксперты на службе тираний – новая каста священников, служащих богу пустого множества и собственных личных амбиций.

Описание внутреннего мира в душе человека, помещенного с детства в подобные условия, находится у Джорджа Оруэлла: «Я вспомнил, как однажды жестоко обошёлся с осой. Она ела джем с блюдечка, а я ножом разрубил её пополам. Не обратив на это внимания, она продолжала пировать, и сладкая струйка сочилась из её рассечённого брюшка. Но вот она собралась взлететь, и только тут ей стал понятен весь ужас её положения. То же самое происходит с современным человеком. Ему отсекли душу, а он долго — пожалуй, лет двадцать — этого просто не замечал».

И в таком контексте особенно лицемерны жалобы, слышимые последние 5 лет, о том, что люди стали слишком восприимчивы к манипуляциям и пропаганде. Восприимчивы настолько, что это создает угрозу безопасности политических систем, а значит нужен «добрый» цензор-взрослый, который сделает интернет безопасным. Корни кризиса систем коммуникаций, не в слишком слабом контроле, а в адаптации/провале адаптации к новым технологиям с одной стороны (де-факто передача части функций мозга, например памяти, внешним носителям), а с другой стороны уничтожение в «обществе риска» места для «мыслящего гражданина». Последний просто не вписывается в дисциплинарное общество, которому нужны лишь вечные подростки – объекты заботы и опеки.

Подводя итог, современному человеку пришлось заплатить за уровень материального комфорта, комфортом соразмерному человеческой психике личного пространства, и в итоге, как показывает ковидная пандемия, пожертвовать всю свою личную автономию молоху «государства – няньки», которое готово заботиться об индивиде и о его безопасности в мире рисков и угроз. Не знаю, случайность или нет, но всепроникновение этой стерильной жизни поразительным образом совпадает с ростом числа фильмов в жанре постапокалипсиса или компьютерных игр, предлагающих вселенные, где до недавнего времени можно было рисковать, не боясь большого брата.

Утопия (Не)Счастья? Часть 6: Дом без крыши
(1)

С формальной точки зрения мир XXI века – мир проигравших религий. Число практикующих верующих снижается на протяжении десятилетий, а достижения научно-технического прогресса позволили как популярной, так и университетской культуре говорить о религиозном сознании как о некоей архаике. Однако, утверждение, что религии в мире стало меньше, как правило разделяется только тему авторами, которые не понимают сути религиозных феноменов. До тех пор, пока люди осознанно существуют во времени перед лицом смерти, все политические, этические и социальные феномены будут оставаться религиозными по своей природе и форме (бессмертная мысль Карла Шмитта).

Верность последнего тезиса очевидна не только с позиций философии, но и социологически. Для последней, функционально религия – процесс, с помощью которого люди создают объективно существующую и нравственно осмысленную вселенную», как «набор символических форм и действий, которые связывают человека с конечными условиями его существования. Мирча Элиаде определяет сакральность как «неподвижный центр» или «абсолютную реальность» посреди «бесконечной относительности субъективного опыта», но какое бы конкретное определение ни приписывалось бы словам «священный», «конечный» или «общий», можно обоснованно утверждать, что всякое общество по определению религиозно, а любая всеобъемлющая идеология, претендующая на роль объединяющего смысла (включая секуляризм, Просвещение и сциентизм) необходимо отражает и нравственное сообщество. Более того, совместное переживание времени – необходимо эсхатологично, то есть наполнено знанием смерти и является в том числе и реакцией на это знание. Любое сообщество, от племени в джунглях, первых цивилизаций Ближнего Востока, Китая и Индии, греческих полисов и римской республики, частей pax Christiana, и исламской уммы, коммунистических утопий и, да, современных государств, позиционирует себя во вселенском времени. То, что трансцендентный опыт напрямую связан с коллективным переживанием, также является не новым наблюдением. Еще Гераклит заметил, что “человек реализует себя как человек через благо собственного участия в целом, которое выходит за пределы его индивидуального бытия”. Другими словами, для группы как целого минимальным условием для осознанного существования “ необходимо обозначить саму себя посредством создания представителя, который будет действовать от его имени” [Вогелин].

Что имеет более непосредственное отношение к центральной проблеме цикла постов, взаимосвязи современного состояния цивилизации и ощущение индивидами цельности собственной жизни, - проблема трансцендентного смысла на индивидуальном уровне. Сам факт разумного существования необходимо указывает на значимость экзистенциальных проблем, выходящих за рамки текущего непосредственного бытия в моменте. Потрясающе точно об этом сказал философ Дитрих Гильдебрандт: «одна только автономия бытия, ее первичная данность по сравнению с сознанием и ее независимость от нашего сознания, в состоянии удовлетворить стремление к Истине; на метафизический вопрос о значимости может ответить только автономно внутренне значимое – ценность … несмотря на возведенную философскими теориями стену между непосредственным контактом с бытием и его философским познанием, ценность не является чем-то особенным: ценность – настолько естественная данность, что мы подразумеваем ее постоянно». Выживший узник нацистского концлагеря, Виктор Франкл в своей работе «Человек в Поисках Смысла» прямо указывает на то, что смысл и потребность в нем – часть природы человека, и, от себя добавлю, что ошибочны любые попытки подобно Томасу Гоббсу свести человека исключительно к набору страстей, главное из которых желание властвовать и подчинять.

Утопия (Не)Счастья? Часть 6: Дом без крыши
(2)

Другими словами, существуют две принципиально разные позиции. Можно подобно Гоббсу отказаться от от Аристотельянского подхода, когда человеческая природа рассматривается неотъемлемо от целей, на которых направлены человеческие стремления и желания, включая идею summun bonum - общего/высшего блага. Но тогда от человека остается только его часть - persona/prosopon - маска на сцене, которую носит актер, скрывая свое истинное Я. Человек Гоббса – гностический человек: полностью оторванный от своей телесности, бесконечно одинокий дух, запертый в теле, боящийся открыться миру как данности, включая и других людей. Человек Гоббса не способен любить, дружить и доверять. Поэтому неудивительно, что Государство для этого человека может быть только тюрьмой и казармой. Как отметил Эрик Вогелин: “Гоббс убрал из человеческой природы способность направлять свои поступки к общему благу [во-многом именно потому, что само существование summum bonum он отрицал по умолчанию] и способность к мирному со-бытию, homonoia. Поэтому ему пришлось создать такое сообщество, которое было бы собрано из атомизированных индивидов, которые не имеют ни понятия, ни стремления к общему благу, но управляются исключительно страстями и libido Dominandi”. Ошибочность этого взгляда очевидна, и дана нам в опыте: мы точно знаем, что помимо страстей, людьми движут не только страсти и страх, но и мужество, милосердие, любовь и самопожертвование. Собственно, именно эти качества человека, высшем воплощением которых и является summum bonum, даже в самых тяжелых условиях, в случае Виктора Франкла - в лагере смерти, наполняют его жизнь смыслом.

Картезианство и цивилизации модерна и постмодерна, поглощенные упоением перед естественно-научным знанием, склонны смотреть со скепсисом на религиозную природу со-бытия. В каком-то смысле все они – продолжение заблуждений Декарта и Гоббса о том, что человек подобен шестеренкам механизма, которые могут быть пересобраны в любом порядке. А шестерёнкам нет потребности в смысле. По крайней мере в трансцендентном смысле.

Но природа не терпит пустоты, а разумное бытие полностью обессмысленного существования. Невозможно построить как личную жизнь, так и коллективную без Цели и Идеи, невозможно жить в доме без крыши. Поэтому место классических религий заняли религиозные проекты, отрицающие свою религиозную сущность: либерализм, национализм и коммунизм. Каждый из этих проектов сам по себе оказался недостаточным, чтобы заполнить экзистенциальную пустоту, но заслуживает тем не менее отдельного разговора.

Утопия (Не)Счастья? Часть 6: Дом без крыши. 2. Либерализм (1)

Еще сравнительно недавно в 1990-ые годы триумф либерализма и демократии казался абсолютным, его положение как главного морального арбитра на международной арене непоколебимым, движение к нему всех стран и сообществ неизбежным, другими словами «конец истории» уже наступил. Было бы простой банальностью в подробностях расписывать с позиций 2021 года, почему эти надежды оказались иллюзиями, ибо уж слишком очевидно насколько сегодня либеральная идеология оказалась в положении не просто защищающейся, а стремительно теряющей привлекательность силой, причем именно в тех странах, которые служили ее оплотом – США и Западной Европе. Более разительного образа чем пандемия Ковид-2021 и та готовность с которой правительства либеральных государств отказались от примата индивидуальных прав и свобод, парламентских процедур и верховенства права, в то время как большинство граждан этих стран с радостью согласилось на такой «декретно – чрезвычайный» режим управления ими, более присущий военному коммунизму чем свободному обществу, не требуется что бы продемонстрировать, что в своем нынешнем состоянии либерализм – идеология, утратившая веру в саму себя. Гораздо более важно отметить в чем причина этой трансформации, а она достаточно просто прослеживается. Проблема либерализма второй половины двадцатого века и далее в том, что он возомнил собственную самодостаточность и независимость от тех очень конкретных и специфических философских норм, разделяемых по умолчанию большинством общества, которые и сделали возможным его триумф в США и Западной Европе в период с конца XVII и до середины XX. Условий, которых современники и отцы-основатели либерализма считали сами собой разумеющимися, и перед необходимостью которых они смирялись.

Итак невозможно обойти проблему, что либерализм как идеология развился внутри христианской мысли и для христианских сообществ. Другими словами, вся идеология либерального проекта, вопреки наивного представления о ней как о царстве толерантности и свободы, критически зависит от того, чтобы ее носители разделяли базовые христианские догматы в качестве источников трансцендентного смысла. Так, без веры в загробную жизнь и посмертную ответственность за свои поступки перед лицом неподкупного судьи, практически невозможно удержаться от соблазнов максимизации прибыли любой ценой, следуя рыночным стимулам. Более того, рыночные принципы начинают проникать в те сферы, которые принципиально не рыночные – межполовые отношения, дружба, справедливость и так далее. Далее, без веры в Бога трансцендентного, стоящего над любой властью и перед которым бессильна любая власть, идеи государства, ограниченного законом или моралью не могут удержаться в обществе: оно начинает двигаться либо, следуя «железному закону олигархии», в сторону авторитаризма (когда те, кто у власти стремятся удержать ее любой ценой), либо, следуя «логике заботы», в сторону «государства-няньки», когда граждане ожидают от бюрократической машины обеспечения комфорта в обмен на политические свободы. Наконец, без веры в бессмертную душу, и как следствие в исключительную ценность каждой человеческой личности, в либерализме самом по себе нет никакой самодостаточной идеи, которая была бы барьером на пути отношению к людям как к средству в деле амбициозных проектов тоталитарного типа – «лес рубят, щепки летят».

Поэтому не случайно, что в знаменитой Американской Декларации Независимости 1776 года – центральном политическом документе либерализма, равенство людей и наличие у них неотъемлемых прав происходят не из пустоты, а из Творца, который сотворил людей такими и который их этими правами наделил. Отсылка к Творцу – не дань духу времени, не фигура речи, но необходимость, без которой либеральный проект саморазрушается. В своей инаугурационной речи Джордж Вашингтон прямо утверждает: «нашей стране никогда не будет способствовать счастье, если она откажется от вечных моральных правил и законов, установленных самими Небесами». Джон Адамс, еще один президент – отец основатель, предостерегает: «Не существует такой государственной власти, способной совладать с человеческими страстями, не обузданными моралью и религией». Подчеркну сейчас, мой тезис не о том, плох или хорош либерализм, или плохо или хорошо Христианство, но о том, что первый невозможен без последнего, и что архитекторы либеральной идеологии отдавали себе в этом факте ясный отчет.