Солнце уже склонилось над горизонтом, и поверхность озера бликовала золотом, то и дело ослепляя. Дожди закончились – последние несколько дней на небе не было ни одной тучи. Земля грелась, впитывала в себя все тепло, что могла, до следующей смены сезона.
Это было время спокойствия и умиротворения, когда прохудившаяся крыша переставала течь, урожаи дозревали, а для десятилеток совсем не было подходящей работы – и они могли, прихватив с собой свежий хлеб, уйти из деревни с первыми лучами солнца, чтобы вернуться почти ночью.

На канале Грибоедова, между Невским проспектом и Спасом на Крови, есть мост, на котором застыло время. Там всегда летний вечер.
Вечернее солнце отражается от сине-золотых куполов-луковиц и от воды, немного слепит глаза. На входе на мост с чётной стороны стоит кривосколоченный деревянный табурет. На нём сидит музыкант и играет песни «Битлз». В матроске он или в шапке-ушанке — неважно, там всегда летний вечер.
А тебе шестнадцать лет. В карманах ни копейки, куча уроков, но ты стоишь и слушаешь, пока не начнёт закрываться метро. А потом бежишь, чтобы успеть на последний поезд. И всегда-всегда успеваешь.
Пока однажды не вернешься на этот мост, а на нем — серый зимний день и пусто. И тогда ты поймешь, что опоздал.

Наконец, за домами он увидел реку. К набережной спускалась улочка, где рядом с дореволюционными особняками стояли дома советской постройки. Антон вышел к воде и остановился у балюстрады. От реки тянуло свежестью, носились чайки, ветер тормошил листву, и она играла в свет-и-тень на аккуратной плитке.
Антон повернулся лицом к городу и застыл. Это была законченная композиция картины, ее надо было только нарисовать — город, как многоцветный довольный кот, лежал на холме. Колокольни двух церквей стояли торчком как уши, хвост был продолжением набережной. Лапами монастырских стен он обнимал зеленый клубок небольшого сквера. Это был добрый кот, он любил своих людей и защищал их.

Пейзаж внизу меньше всего напоминал огород. Скорее уж, станцию железной дороги.
Вместо перрона — площадка, заросшая полудохлой полынью да плешивым ковылём. Она упиралась в забор стоянки, составленный из чего попало и всё равно дырявый. Из-за ржавой сетки тут и там глядели сухие скелетики травы. На покорёженном асфальте скучали пара «москвичей» и грузовик с выцветшим тентом. Совсем точно платформа, только не девять и три четверти, а какая-то Богом забытая.
За стоянкой тянулись в неведомую даль ряды гаражей-вагончиков. Ржавых, исписанных, серых от пыли. Солнце так раскалило их железные крыши, что при одном взгляде на них становилось жарко.
Дальше щетинился колючей проволокой и ребристыми квадратами хмуро-серый бетонный забор. Ничего бы в нём не было интересного, если бы не рельсы, ловко нырнувшие под решётчатые ворота.
Не хватало только поезда. Чтобы сесть на него и уехать отсюда как можно дальше.