Русский Сыч

Одна из самых моих любимых штук у Шекспира — его принципиальная анти-пиитичность, отсутствие той самой парчи, в которую часто норовят рядиться наши переводы. Ну как, высокое же, положено!.. Только вот оформится это на высокое-низкое рассчитайсь уже после Шекспира, нормативная эстетика ему, как и всем елизаветинцам, чужда, они ищут лучшее слово для точности, не для изящества. Если Шекспиру нужен термин, — навигационный, охотничий, алхимический, медицинский, юридический, любой — он берёт его, и текст взрывается, распространяясь во все речевые плоскости, взламывая гладкость, стирающую мысль. Не коряв, не косноязычен, но так концентрирован, что мозг словно железо тягает, наращивает мускулатуру, улучшает кровообращение.

Примеров — открой наугад да читай. Один приведу, из любимых моих речей Елены в пьесе, которую у нас традиционно называют "Конец — делу венец", но она вообще-то "Всё хорошо, что хорошо кончается", All's Well That Ends Well. Елена, напомню, дочь лекаря, влюблённая в графа Бертрама Руссильонского, и положение своё она осознаёт мучительно.

В переводе Донского, прекрасном, Елена говорит:

Теперь погибну я. Уехал он,
И жизнь ушла. Любить Бертрама — то же,
Что полюбить звезду и возмечтать
О браке с ней — так он недосягаем.
Его лучи издалека ловлю,
Но не могу взнестись к его орбите.

Это хорошо, это очень хорошо, но в оригинале Елена начинает вот как:

I am undone: there is no living, none...

Это сквозное [н] гудит и поёт, наливая строку колокольным звоном: undone, — как прекрасно шекспировское undo, это не "губить", не "уничтожать", это "раз-делывать", не как курицу, а как "раз-видеть", непереводимое — no living, none, оно само поёт, воет в отчаянии, раскачивает кровь.

Но это не всё, это даже не главное.
"Полюбить звезду" в оригинале — that I should love a bright particular star. Особую звезду, исключительную звезду, отдельную звезду, конкретную, извенити, звезду. Particular — слово не поэтическое, и оно "яркую звезду" освобождает от наслоений лирического лака и позволяет ей засиять живее.

А дальше больше.

Его лучи издалека ловлю,
Но не могу взнестись к его орбите —

это

In his bright radiance and collateral light
Must I be comforted, not in his sphere.

То есть, в его ярком сиянии и косвенном (сопутствующем, побочном) свете должна я утешаться, не в его сфере.

Collteral light — у нас коллатеральное обычно кровообращение или ущерб, а у Шекспира свет. Тот свет, который для Елены излучает Бертрам, даже не думая светить, как солнце. Слово тоже не поэтическое, у него отчётливо терминологический привкус.

Ромео говорит о судьбе и смерти языком юриста, Елена о сокрушительной безнадёжной любви — научными терминами. А мы, языковые двоякодышащие, сидим на этом берегу и понимаем, что никак не перевезём оттуда сюда то, от чего расступается сумрак деменции, если верить англоязычным врачам, читающим с пациентами Шекспира.

1.34K views08:22