Храброе словечко чиркнуло об лед,
Вспыхнуло сердечко, взвился пулемет,
Хлынули дороги, дрогнули мосты.
Погоди немного - отдохнешь и ты.
Слава моя, слава - звонкое ярмо,
Сочная канава, зоркое бельмо,
Траурная пена, копоть воронья.
Если будет смена - отдохну и я
Поздняя усталость на твое плечо,
Сколько нам осталось, сколько нам еще?
Сколько нам простора, сколько седины,
Сколько нам позора, сколько нам зимы...
Память моя, память, расскажи о том,
Как мы помирали в небе голубом,
Как мы дожидались, как не дождались,
Как мы не сдавались, как мы не сдались.
Горе мое, горе - дождик поутру,
Радуга над полем, знамя на ветру.
Холода, тревоги - праздники войны.
Потерпи немного - отдохнем и мы,
Потерпи немного - отдохнем и мы
Вспыхнуло сердечко, взвился пулемет,
Хлынули дороги, дрогнули мосты.
Погоди немного - отдохнешь и ты.
Слава моя, слава - звонкое ярмо,
Сочная канава, зоркое бельмо,
Траурная пена, копоть воронья.
Если будет смена - отдохну и я
Поздняя усталость на твое плечо,
Сколько нам осталось, сколько нам еще?
Сколько нам простора, сколько седины,
Сколько нам позора, сколько нам зимы...
Память моя, память, расскажи о том,
Как мы помирали в небе голубом,
Как мы дожидались, как не дождались,
Как мы не сдавались, как мы не сдались.
Горе мое, горе - дождик поутру,
Радуга над полем, знамя на ветру.
Холода, тревоги - праздники войны.
Потерпи немного - отдохнем и мы,
Потерпи немного - отдохнем и мы
Когда на смерть идут — поют,
а перед этим
можно плакать.
Ведь самый страшный час в бою —
час ожидания атаки.
Снег минами изрыт вокруг
и почернел от пыли минной.
Разрыв —
и умирает друг.
И значит — смерть проходит мимо.
Сейчас настанет мой черед,
За мной одним
идет охота.
Будь проклят
сорок первый год —
ты, вмерзшая в снега пехота.
Мне кажется, что я магнит,
что я притягиваю мины.
Разрыв —
и лейтенант хрипит.
И смерть опять проходит мимо.
Но мы уже
не в силах ждать.
И нас ведет через траншеи
окоченевшая вражда,
штыком дырявящая шеи.
Бой был короткий.
А потом
глушили водку ледяную,
и выковыривал ножом
из-под ногтей
я кровь чужую
а перед этим
можно плакать.
Ведь самый страшный час в бою —
час ожидания атаки.
Снег минами изрыт вокруг
и почернел от пыли минной.
Разрыв —
и умирает друг.
И значит — смерть проходит мимо.
Сейчас настанет мой черед,
За мной одним
идет охота.
Будь проклят
сорок первый год —
ты, вмерзшая в снега пехота.
Мне кажется, что я магнит,
что я притягиваю мины.
Разрыв —
и лейтенант хрипит.
И смерть опять проходит мимо.
Но мы уже
не в силах ждать.
И нас ведет через траншеи
окоченевшая вражда,
штыком дырявящая шеи.
Бой был короткий.
А потом
глушили водку ледяную,
и выковыривал ножом
из-под ногтей
я кровь чужую
Мечтатель, фантазер, лентяй-завистник!
Что? Пули в каску безопасней капель?
И всадники проносятся со свистом
вертящихся пропеллерами сабель.
Я раньше думал: "лейтенант"
звучит вот так: "Налейте нам!"
И, зная топографию,
он топает по гравию.
Война - совсем не фейерверк,
а просто - трудная работа,
когда,
черна от пота,
вверх
скользит по пахоте пехота.
Марш!
И глина в чавкающем топоте
до мозга костей промерзших ног
наворачивается на чeботы
весом хлеба в месячный паек.
На бойцах и пуговицы вроде
чешуи тяжелых орденов.
Не до ордена.
Была бы Родина
с ежедневными Бородино
Что? Пули в каску безопасней капель?
И всадники проносятся со свистом
вертящихся пропеллерами сабель.
Я раньше думал: "лейтенант"
звучит вот так: "Налейте нам!"
И, зная топографию,
он топает по гравию.
Война - совсем не фейерверк,
а просто - трудная работа,
когда,
черна от пота,
вверх
скользит по пахоте пехота.
Марш!
И глина в чавкающем топоте
до мозга костей промерзших ног
наворачивается на чeботы
весом хлеба в месячный паек.
На бойцах и пуговицы вроде
чешуи тяжелых орденов.
Не до ордена.
Была бы Родина
с ежедневными Бородино
на самом деле, я должен быть благодарен учительнице литературы в 10-11 за фразу:"любить Сталина и Советский Союз могут только те, у кого в семьях не было пострадавших в результате террора и репрессий", или те, кто не знает или не помнит о них" и за то, что у меня не появилось отвращение к литературе