Мультифора мультифорой, но здорово, что Алёна Кирсанова решила познакомить россиян с замечательным сибирским словом «шурушки»

Завтра в Петербурге стартует гуманитарный фестиваль «НЛО», посвященный тридцатипятилетию издательства. Вот куда бы я сходил в каждый из дней:

12 июня — разговор о повседневной жизнь Японии с востоковедами Василием Щепкиным и Анной Слащёвой (кроме прочего, переводчицей «Симпати Тауэр Токио»)

13 июня — историк Екатерина Жарова расскажет о том, как делалась наука в Российской империи конца XIX века

14 июня — беседа «Что такое топофилия и почему мы привязываемся к местам?», очень актуальная в эпоху, когда не все дома и у всех сложные отношения с местами, где мы есть и где нас нет

15 июня — Оксана Васякина (а кто же ещё) расскажет про рождение и смерть русского автофикшна. Автофикшн мёртв, а мы ешё нет!

16 июня — заходят в ресторан пиццайоло Даниил Сычев, филолог Ирис Уччелло и ресторанный критик Дмитрий Грозный — и начинают разговор о книге Луки Чезари «История пиццы. Из Неаполя в Голливуд». Приятного аппетита!

Если есть в мире то, что противоположно смерти — это любовь и искусство. Дэвид Хокни подписывал свои послания друзьям двумя словами: «Love Life».

Давно думаю, что одна из самых известных картин Хокни могла бы превратиться в идеальную иллюстрацию для кульминационного эпизода «Великого Гэтсби».

Вне зависимости от того, как вы относитесь к большим языковым моделям, мы все можем сойтись в одном: когда они были маленькими и дурацкими, это было ужасно мило

«Изощрённый художественный мир склонен вести себя так, будто Пикассо умер около 1955 года, хотя он прожил еще почти двадцать лет, — рассуждал он, когда ему самому не было и пятидесяти. — Здравый смысл подсказывает, что художник такого масштаба — единственные, с кем его можно сравнить, это Рембрандт, Тициан, Гойя, Веласкес, — не проводит последние двадцать лет жизни, повторяя самого себя. Возможно, труднее разглядеть, что он делает. Но до самого конца он остается безусловно величайшим рисовальщиком XX века, художником с наиболее чутким и пытливым глазом, с наиболее гибкой и изобретательной рукой». И снова кажется, что Хокни, заглядывая в будущее, говорил про самого себя.

Написал про великого Дэвида Хокни: такие художники рождаются два-три раза в столетие; какое счастье, что он прожил так долго и так много успел

Моя новая любимая картина — «Месть Колобка» Нарека Арзуманяна.

«В старой восточнославянской сказке Колобок — это существо, похожее на хлеб. На протяжении всей истории он встречает разных зверей, которые пытаются его съесть, — но никому не удаётся. В конце хитрая лиса отвлекает Колобка, расхваливая его песенку. Просит подойти поближе, чтобы лучше слышать, — и съедает. В детстве я без конца рисовал истории о Колобке.

В этой работе Колобок представлен луной, и баланс сил полностью перевёрнут. На этот раз Колобок убил лису. Лиса похожа на набитую чучелом куклу, которую держат на деревянных кольях. Бедный злодей несёт в себе усталость лет — он потрёпан и нуждается в починке».

(Если вы будете этим летом в Стамбуле — не пропустите выставку в Galeri 77)

«Фонарь» едет в Махачкалу! А книги для этого замечательного события собирают в Москве и Краснодаре.

Собранные средства отправятся в фонд «Живи и дари жизнь другим», который помогает детям с тяжелыми заболеваниями, сиротам и нуждающимся слоям населения.

Точки сбора в Москве и Краснодаре — по ссылке.

В рубрике #антибиблиотека интересные люди делятся с «Прочитано» своим сокровенным — списком книг, которые уже лежат на полке (физической или воображаемой), но пока ждут своего часа.

Сегодня у нас в гостях Егор Михайлов — книжный критик, журналист, редактор «Афиши Daily» и автор канала Литература и жизнь. Слово Егору:

• Денис Захаров, «Ландыши для Малышки»

Пьеса о Трумене Капоте и Бейб Пейли — о том, как роман «Услышанные молитвы» стоил писателю дружбы. Захаров — главный русский капотевед, и потому это не просто пьеса, а скорее биографическое расследование в драматической форме. Книга крошечная, но пьесы у меня вечно проваливаются в щель между «художкой» и «нон-фикшном», и вот откладываю книгу раз за разом. Надеюсь, перестану откладывать, когда возьмусь за самого Капоте — и прочту пьесу в нужном контексте.

• Нанаэ Аояма, «Брошенцы»

Роман лауреатки премии Акутагавы про забытую в химчистке одежду, а на самом деле — про память и уязвимость. Не прочитал, потому что ритм жизни не очень располагает к медленной литературе такого рода. Когда-нибудь, я верю, в жизни случится отпуск — вот и время «Брошенцев» придёт.

• Ахмед Саадави, «Франкенштейн в Багдаде»

Иракский привет Мэри Шелли о монстре, сшитом из тел жертв терактов, который мстит за каждую свою часть. Я нежно люблю оригинального «Франкенштейна», и потому этот роман всегда лежит где-то в топе моей антибиблиотеки — но для его чтения явно нужен запас душевных сил, а новости и так слишком кровоточат, чтобы читать о том, что так же болит. Уверен, когда-нибудь эта книга окажется не такой близкой к реальности — вот тогда, наверное, и доберусь.

• Франц Кафка, «Процесс»

Одна из тех книг, о которых немного неловко признаваться: никогда не читал «Процесс». И, видимо, ещё некоторое время не прочитаю, но когда час настанет, возьму именно это издание «Альпины», в котором восстановлены (и по-разному выделены) авторские и редакторские правки к роману. Получаются три текста — то, что Кафка написал; то, что отредактировал; то, что было напечатано, — проглядывающие друг сквозь друга. Буквально процесс написания «Процесса» — надеюсь, читать его будет столь же интересно, как говорить о нём.

• Роберт Антон Уилсон, «Кот Шрёдингера. Трилогия»

Контркультурный психоделический постмодерн, который намеренно дезориентирует читателя. Но такую книгу не прочтёшь между делом — это обязательство на недели глубокого чтения, так что прости, Уилсон, когда-нибудь, но не сейчас.

• Дэвид Бирн, «Как работает музыка»

Один из величайших музыкантов современности, Бирн пишет про музыку сразу со всех сторон: о том, как её определяет концертный зал, технология записи, экономика клуба — а уже в последнюю очередь гений. Прошлым летом уже начал было читать, да на что-то отвлёкся, но это не вина Бирна, а моя безалаберность. Точно вернусь к ней, когда душа попросит почитать о музыке.

• Рэйчел Кокерел, «Melting Point»

История Галвестонского плана: тысячи евреев, бежавших из Российской империи от погромов, пытаются найти новую Землю Обетованную в Техасе. Рэйчел Кокерел, с которой мне посчастливилось познакомиться в прошлом году, собрала эту книгу в технике документального монтажа — никакого авторского голоса, только первоисточники: дневники, письма, газетные заметки, которые вступают друг с другом в удивительный диалог. Это одна из тех книг, которые интересны не только тем, о чём они написаны, но и тем, как сделаны. Так что хочется прочитать её не только для удовольствия, но и из профессионального любопытства, чтобы научиться самому такое делать.

Я почти никогда не делаю селфи с другими людьми, но не смог упустить возможность: не каждый день тебе встречается Вьет Тхань Нгуен

Встретив Вьета Тхань Нгуена на тбилисском фестивале сторителлинга ZEG, передал ему привет от российских поклонников (он сказал, что был бы рад в более благополучные времена доехать), а вам передаю десяток цитат со встречи с ним, которую вела британская журналистка и профессор Принстона Разия Икбал.

1. О красоте и жестокости в истории США

«Обычно люди думают, что красота существует вопреки жестокости. Но я утверждаю: красота Соединённых Штатов стала возможной благодаря жестокости. У нас не было бы ни демократии, ни свободы, ни равенства, если бы одновременно не было геноцида и рабства, а также непрерывных войн. И вот эта мысль — что красота и жестокость неразделимы — даётся с огромным трудом даже самым либеральным американцам».

2. О мемуарах как предательстве

«Если у тебя вообще есть материал на мемуары — значит, тебя чем-то сильно покалечило, и тебе придётся этически разбираться с тем, что это значит. Чтобы искренне говорить о нанесённом уроне, нужно быть абсолютно честным — и в отношении наций, породивших травму, и в отношении собственной семьи. Поэтому написание мемуара, как мне кажется, всегда о трудных отношениях с правдой и предательством. Ведь тебе приходится предавать людей, предавать свои сообщества — иначе честного мемуара не выйдет».

3. О мифе про селфмейд

«Журнал Forbes решил составить список селф-мейд-американцев, в который включили и меня. У меня было много вопросов к тому, чтобы оказаться в списке «людей, сами себя сделавших», поскольку я не думаю, что хоть один американец когда-либо сотворил себя сам. Мы можем что-то из себя сделать — но только благодаря коллективным условиям возможности. Единственное, что мне в этом списке понравилось, — что я очутился между Карди Би и Сереной Уильямс».

4. О передаче травмы через молчание

«Я знал множество беженцев, чьи жизни были сформированы травмой, часто так и не проработанной. Они отыгрывали эту травму по-разному — и так она передавалась их детям, их внукам. И дело не только в беженцах. Американские солдаты, вернувшиеся с войны, — многие из них так и не заговорили о пережитом, и их дети остались наедине с этими умолчаниями, вокруг которых выстроилась вся их жизнь. Так что, даже если о травме не говорят, она всё равно передаётся дальше — через умолчания и пустоты».

5. О фрагментарной памяти

«Память у меня очень фрагментарна и эпизодична. Если бы я писал мемуары [A Man of Two Faces] на манер, скажем, «Память, говори» Владимира Набокова… поразительно, насколько полно Набоков способен вспомнить самого себя, — у меня всё было совершенно не так. Поэтому я и хотел, чтобы сама форма мемуаров отражала и выражала это чувство фрагментарности. Но слово, которое я употребил бы вместо «экспериментальности», — это игра. Звучит странно, ведь в книге столько травмы; но игра именно потому, что, работая над книгой, мне пришлось быть игривым, чтобы вообще получить доступ ко всем этим травматичным переживаниям».

6. О войнах, которые ведутся дважды

«Я пишу, что всякая война ведётся дважды. Первый раз — на поле боя, второй — в памяти. Эта мысль родилась именно так: я рос уже после конца американской войны во Вьетнаме, но смотрел, как американцы заново ведут свою войну в десятках и десятках фильмов, — и понимал, что для американцев война не закончилась. И я знаю, что для вьетнамской общины беженцев, и для нас, война тоже не закончилась. Так много в ней было горечи, гнева и тоски».

7. Об историях, которые спасают и разрушают

«Я жил с ощущением, что истории меня спасли. Поэтому я и стал писателем. Меня соблазнила сила историй, которые уносят меня из моего мира куда-то ещё. Истории меня спасли. Но, думая об «Апокалипсисе сегодня» и обо всех остальных фильмах, которым я себя подвергал, я понял: если у историй есть сила нас спасать, у них есть и сила нас разрушать. И в тот момент я осознал, что множество историй меня разрушили».

8. Об уходе из профессуры

«Столько писателей, художников, интеллектуалов и учёных, готовых высказываться на множество тем, молчат об одном — о геноциде в Газе, потому что теперь существует очень чёткая красная черта, объясняющая, почему об этом нельзя говорить. И это напрямую связано с тем, что США и военно-промышленный комплекс, по-прежнему встроенный в имперскую власть, вполне способны осуществлять геноцид или поддерживать его, — и именно об этом нам не дозволено говорить. О цене, которую заплатил я, я почти не говорю, потому что она ничтожна по сравнению с теми, кто потерял работу. Самую большую цену, разумеется, платят палестинцы, которых бомбят и терроризируют, — но и палестинские писатели и интеллектуалы, которых заставили полностью замолчать. Поэтому для нас, не-палестинцев, самое меньшее, что мы можем сделать, — это хотя бы произносить слово «геноцид» вслух, публично».

9. О поиске голоса: подлинность против товара

«Писатели часто говорят о голосе и о том, как его найти. Это очень мистическое понятие — но оно и вправду существует. Для меня голос — это признак подлинности. Когда ты обнаруживаешь то, что на самом деле есть ты — как человек, как писатель, — обнаруживаешь свою внутреннюю правду. И докопаться до нее по-настоящему трудно, потому что общество, твоя семья и издательская индустрия не хотят твоей внутренней правды. Им нужен товар, который можно продать, или история, от которой им не станет неловко. А добраться до внутренней правды — значит как раз сделать себе неловко: ведь приходится обнаружить в себе то, с чем тебе тяжело встречаться лицом к лицу».

10. О завершении трилогии «Сочувствующего», действие которого будет происходить в Сальвадоре в 1984 году

«Когда я начал изучать материал и писать роман, я обнаружил, что Израиль был причастен к делам в Центральной Америке. США перестали поставлять оружие Сальвадору в 1970-е из-за нарушений прав человека со стороны наших союзников — и тогда вмешался Израиль, поставив Сальвадору 83% всего вооружения [уточнение: согласно докладам СИПРИ, Израиль действительно обеспечил около 83% военного импорта Сальвадора, но только с 1975 по 1979 годы; когда Картера сменил Рейган, главным поставщиком до самого конца гражданской войны в 1992 году снова стали США. — Егор]. Израиль обучал сальвадорскую армию и тайную полицию — и эти военные и тайная полиция творили в Сальвадоре ровно то, чего от них и можно было ожидать, используя методы, разработанные для подавления палестинцев <…> Cтоит начать связывать исторические опыты разных актов господства, подавления, колонизации, империализма — и понимаешь, что весь мир связан вот так. Не случайно, что израильские методы подавления, геноцида, сдерживания, слежки и всего прочего были экспортированы в столько уголков мира — и шли рука об руку с американским империализмом. И в каком-то смысле мне было по-настоящему горько обнаружить роль Израиля в Центральной и Латинской Америке — но как романиста меня это привело в восторг. Мол: вот теперь я могу это вписать. И я уверен, это вызовет споры, но в романе будет крупный персонаж — израильтянин, торговец оружием и агент Моссада, по уши вовлечённый в то, что ЦРУ творило тогда в Сальвадоре».

На этот день рождения Тайка Вайтити решил подарить мне трейлер фильма «Клара и Солнце». Выглядит очень странно и совсем не так, как я представлял бы себе — но ведь и «Кролик Джоджо» страшно не похож на роман «Птица в клетке» (где даже воображаемого Гитлера не было!), и ничего. Короче, несмотря на то, что Вайтити давно нас не радовал чем-то по-настоящему хорошим, у меня доброе предчувствие

Абсолютно согласен с Максимом: главное впечатление от расходящихся по сети цитат обвиняемого — так люди не говорят. Как знает любой человек, знакомый с делами против книжников, да и не только их, проходивших в прошлом веке, причины этого нечеловеческого тона могут быть самыми разными, так что и я спекулировать не буду. Лишь ещё раз скажу очевидное: цензура — это зло; всем сотрудникам всех издательств, сталкивающихся с ней, выражаю только поддержку; давайте продолжать не вешать нос и продолжать проявлять солидарность. Ибо непобедимая солидарность — самая страшная для деспотов штука.

Я вижу, какая мрачная туча нависла над сообществом сегодня, после известия о том, что одному из трех привлеченных по "Делу издателей", сегодня предъявлено обвинение (прокуратура просит четыре года условно) и что он пошел на сделку со следствием, наговорив всякого в суде и дав показания на коллег.

Безусловно, это очень неприятно, я, как и многие в ужасе от его слов. При этом, я все ещё убежден, что мы не знаем многого из внутренней кухни этого дела — я не стану его осуждать за этот поступок. Мера пресечениия и следствие — это психологически может быть очень тяжелым процессом.

Хочу обратить внимание на другое, не вдаваясь в особенные подробности. Произнесенные сегодня слова не похожи на живую человеческую речь. По ходу этого дела, было много событий и информационных вбросов, которые, как потом оказывалось, не состыковывались с реальностью. Вывод, который можно с некоторым удивлением сделать — почему-то кому-то важно овладеть здесь информационной повесткой, производить определенный эффект на общественное мнение. Быть может, сегодняшние слова — тоже часть этого движения.

Возможно, это может значить две вещи:

— в каких-то верхах нет однозначной позиции, как это дело должно решиться
— каких-то показаний не достает и кто-то хочет повлиять на тех, кто их может дать

И то, и другое — равновероятно. Пожелаем сил коллегам выдержать этот процесс и остаться невридимыми.

UPD: Решение суда по Иванову вынесено — четыре года условно, как запрашивала прокуратура.

Хорошая история из Франции: в Авиньоне ребята организовали «Книжный клуб на районе» (Club de lecture au quartier).

Пацаны из рабочего класса в спортивных костюмах, выросшие в «проектах» — аналогах наших депрессивных «хрущоб» — собираются на парковках и снимают там видео про то, кто круче — Золя или Флобер, Адам Смит или Карл Маркс.

У ребят сотни тысяч подписчиков, среди поклонников — Бегбедер и президент Национальной библиотекой Франции.

Вокруг столько новомодных сериалов по Стругацким, что я с нетерпением жду обновлённую версию «Понедельника», где главные герои — технобро, работающие над Искусственным Интеллектом Чародейства и Волшебства