Автопортрет Сергея Курехина, 1985 год. Из семейного архива Драгомощенко.

Второй пост из серии «А посоветуйте». На этот раз прошу посоветовать поэтов, которых вы читаете. Молодых и не очень. Главное, чтобы живых еще и современных. Заранее спасибо!

Ирина Нахова. «Все хорошо», 2017 год

- И вообще, мозгов в тебе не очень много. Тебе ли, опять же, этого не знать? Смирись, Веничка, хотя бы на том, что твоя душа вместительнее ума твоего. Да и зачем тебе ум, если у тебя есть совесть и сверх того ещё и вкус? Совесть и вкус – это уж так много, что мозги становятся прямо излишними.
- А когда ты в первый раз заметил, Веничка, что ты дурак?
- А вот когда. Когда я услышал, одновременно, сразу два полярных упрёка: и в скучности, и в легкомыслии. Потому что если человек умён и скучен, он не опустится до легкомыслия. А если он легкомыслен да умён – он скучным быть себе не позволит. А вот я, рохля, как-то сумел сочетать.

Венедикт Ерофеев

Короткая история про склонности Курёхина к импровизациям

Столичный дебют квартета Анатолий Вапирова, в котором в конце 70-х играл Капитан, случился в актовом зале МГТУ им. Баумана. «А это наш новый клавишник Сергей Курёхин, — представил Вапиров новобранца зрителям. — Сейчас он выступит с сольным номером».

В этот момент Курёхин притащил из-за кулис абстракционистскую картину, нарисованную его другом, художником Юрием Дышленко. С необыкновенной легкостью Сергей принялся исполнять по ее мотивам искрометные пассажи. Неудивительно, что его безудержную манеру игры с импровизированными пассажами «играй как дышишь» зрители встретили восторженными репликами и градом аплодисментов.

На фото — Курёхин играет Дышленко, 1979 год. Курёхину 25 лет.

Я каждое утро

Эдуард Лимонов и Сергей Курехин исполняют песню Булата Окуджавы Нам нужна одна победа.

На фоне солдаты будущего носят символические ядерные бомбы, которыми Россия готова сокрушить врага.

В 1937 году арестовали отца Каравайчука. Согласно апокрифам, которые окружают имя композитора, мама попросила Олега заступиться перед Сталиным. Известно, что в то время вождь любил слушать игру маленького вундеркинда и даже музицировал вместе с ним.

Девятилетнего Олега пригласили в Дом работников искусств, где присутствовал Сталин, имевший хороший слух. По утрам там проводилось своего рода состязание, в ходе которого в стакан наливали воду и касались его карандашом. Нужно было угадать ноту. Когда очередь дошла до Сталина, он сказал: «Это ‘’до’’», но потом поправился: «Нет, это ‘’до-диез’’». В этот момент Каравайчук встал и сказал: «Товарищ Сталин, вы были правы, это ‘’до’’. Но вы ошиблись в другом». Наступила тишина. Тогда Олег продолжил: «Вы ошиблись, отправив моего отца на принудительные работы». Отец вернулся через три месяца. Так что Олег спас ему жизнь.

На фотографии — Олег Каравайчук примерно в те годы, середина 30-х.

Мирослав Немиров. Станция «Речной Вокзал», 1990 год.

Классика

Пять цветов разрушает зрение
Пять звуков разрушает слух.

Лао-Цзы

С. Курёхину

Есть простота в речах и есть печаль зимы –
основа летнего ночного удивленья.
Не полусвет свечи в нагаре сновиденья,
сквозит звезда средь умных разветвлений
на дни и ночи. Свет в вещах поник
и не пятнает марлю радужной сетчатки.

Томленье скудное воды
не смеет повторить течение деревьев.
Какая смерть! –
симметрии свеченье: он, кто уже как пыль,
она еще не пылью, и вертикаль реки раскалена.

Вот ствол и лист. И пристальность листа.
Вот, лист кружит, но ствол недвижим,
и тень отсутствует, и света нет,
и слово жизнь, как кварца друза
в прожилках меру пустоты хранит

залогом легкости и смысла,
подобно черепу, хранящему любовно
немного глины для перстов Творца,
или для ласточек, слюной крепящих гнезда,
или для жернова рябого гончара.
И всё – не свет. Не тень. Не тетива,
гремящая рекою в час разлива,
дыханье слепнет, слух приемлет мощь,
ущерб звучания избегнув. Нет, музыке не быть.

Как временами ее укрыть от воплощенья?
Настолько совершенна эта ночь,
что нет нужды в ее продлении.
Туман, как стеарин, пытается заполнить,
или запомнить, или увести в прорехи,
выжженные голосами.

Встает зимы отвесная стена,
а в языке черствеет простота,
перерастая хищно в известь.


Стихотворение Аркадия Драгомощенко, посвященное Сергею Курёхину. А вот они вместе (на фотографии) — на заднем сиденье машины.

Эдуард Лимонов вспоминает, как влюбился в дочь Ростроповича, отрывок из «Книги мертвых — 2», 2010 год:

Лена Ростропович, видимо, нужна была мне, чтобы успокоить мое социальное «я». Дочь знаменитого виолончелиста ― это было то, что мне нужно. В смысле «ухаживания» (отвратительное слово, «ухаживают» за больными и немощными, почему процесс соискания благоволения female по-русски так унизительно назван?) я всегда был полный ноль. Думаю, и сейчас я не умею расслабить female лестью и подношением конфет, кофточек или ювелирных изделий. Впрочем Лена, слава богу, получила американское воспитание, а американки, скорее, не любят, чтобы за ними «ухаживали», как за больными. Американки тех лет могли запросто залезть в штаны мужчине, если он им нравился, а они считали, что он слишком медлит. Помню, я пригласил Лену вечером в ресторан, а потом мы пошли танцевать. А может быть, мы там же в ресторане и танцевали, уже не помню. К ним в дом приходил Барышников, так что мои дилетантские «па», наверное, выглядели нелепо, однако мой энтузиазм (была эпоха Траволты и фильма «Saturday night fewer») и трясение руками над головой в стиле фламенко все же заставили тоненькую девочку сказать мне: «А ты интересно танцуешь». По окончании вечера я, кажется, поцеловал ее и при этом почувствовал, что ничего не чувствую. Не знаю, чувствовала ли она, имеет смысл журналистам позвонить ей и спросить. Я же говорю, у меня к ней было такое иерархическое влечение. К девочке из знаменитой семьи.

И другой эпизод, из «Дневника неудачника, или Секретной тетради», написанный в 77-м году, то есть буквально в то самое время, о котором идет речь в тексте ниже:

Черные ткани хорошо впитывают солнце. Хорошо в них преть весной. Когда-то, может быть, у меня было такое пальто. Сейчас я уже не помню. Хорошо скинуть пальто в лужи, перешагнуть, зайти в дверь, она хлопнет за спиной, купить жареного, выпить спиртного, утереться салфеткой, сойти со стула. Сказать ха-ха-ха! Выйти в дверь, завернуть за угол налево, вынуть нож, спрятать его в правый рукав, нырнуть в подъезд Вашего дома, ударить ножом швейцара, прыгнуть в лифт и очутиться на девятнадцатом этаже. Поцеловать Вас в глупые губы, раздеть Вас к чертовой матери, выебать Вас, задыхаясь, в неразработанное детское отверстие, в слабую глупую дырочку. Шатнуться обратно к двери и получить в живот горячий кусок металла. И умирать на паркете. Лишь я Вас любил, пожалуй. Ботинки полицейских чинов в последний момент увидать.

На фото — Лимонов в Нью-Йорке, где, собственно, все и происходит.

Эдуард Лимонов въезжает в пятницу. На фотографии он — на следующий день после освобождения из тюрьмы, 2003 год.

я сам стиха творение
и сам же наводнение
весеннее
я сам крыла мерцание
и сам же порицание
осеннее
и зимнего страдания
я притча стародавняя
и летнего безделия
я хрупкое изделие

и над простором времени
летают мои древние
монады
и над пространством памяти
как в самой тихой заводи
мне рады