Голоса местных жителей и мигрантов демонстрируют большие расхождения и для правоцентристской Либерально-демократической партии Молдовы. ЛДПМ получила большую поддержку из-за рубежа - 33,92% по сравнению с общей поддержкой - 20,16%. Значительная поддержка ЛДПМ из-за рубежа делает ее «победителем» парламентских выборов по количеству голосов за рубежом. Но и в этом случае наблюдается значительный разброс в поддержке ЛДПМ голосов, отданных за рубежом: 57,14% из стран Азии, 38,81% из стран Европы, 37,26% из Америки и 20,69% из стран Ближнего Востока. Только молдаване из бывших советских республик продемонстрировали низкую поддержку ЛДПМ, отдав за эту партию всего 3,38 % голосов. Голоса за правоцентристскую Демократическую партию Молдовы (ДПМ) варьируются от общих результатов - 16 % до голосов диаспоры - 9,23 %. Поддержка из-за рубежа оказалась ниже, чем общая поддержка. ДПМ получила некоторую поддержку от молдавской диаспоры, проживающей в Европе - 9,24% и на Ближнем Востоке - 7,94%. На более низком уровне оказались голоса из Америки - 4,53%, Азии - 4,76% и бывшего Советского Союза - 1,81%. Общая поддержка из-за рубежа также выше у правой Либеральной партии (ЛП) - 20,9% по сравнению с общими 9,67%. Поддержка ЛП достигает максимума в 33,06% в Америке и минимума в 1,32% в странах бывшего Советского Союза. Либеральная партия также получила поддержку избирателей, проживающих в Европе (27,35 %), Азии (9,52 %) и на Ближнем Востоке (7,51 %). Поскольку Либеральная партия выступает за реинтеграцию Молдовы с Румынией, стоит проанализировать, как за нее проголосовали молдаване, проживающие в Румынии. Результаты показывают, что 23 % поддержки ЛП из-за рубежа обеспечила молдавская диаспора, проживающая в Румынии: за эту партию проголосовали 3 436 молдавских мигрантов.
В целом результаты демонстрируют значительные различия в поведении молдавских избирателей в целом и молдавских граждан, проживающих за рубежом, на парламентских выборах 2014 года. Молдаване, проживающие за рубежом, проголосовали за правоцентристский парламент (54%): ЛДПМ - 33,9 % и ЛП - 20,1 %. Левые партии получили гораздо меньшую поддержку со стороны молдавских избирателей, проживающих за рубежом. Хотя между избирательными предпочтениями представителей диаспоры, проживающих в разных странах, существуют значительные расхождения. Молдаване, проживающие в странах бывшего Советского Союза, отдают предпочтение левым партиям, причем наибольшей поддержкой пользуется ПСМ, а также ПКМ. Напротив, те, кто проживает в странах западной демократии, поддерживают более правоцентристские и правые партии, такие как ЛДПМ и ЛП. Молдаване, проживающие в азиатских странах, больше поддерживают правоцентристские и правые партии, в то время как жители Ближнего Востока имеют смешанные предпочтения в голосовании.
Прямые президентские выборы 2016 года стали результатом решения Конституционного суда о проведении выборов 30 октября 2016 года. Второй тур выборов состоялся 13 ноября 2016 года между двумя кандидатами: лидером Партии социалистов Молдовы (ПСМ) Игорем Додоном и лидером недавно созданной правоцентристской Партии действия и солидарности (ПДС) Майей Санду. Лидер социалистов Игорь Додон активно выступал за сближение с Российской Федерацией, а Майя Санду была либеральным, проевропейским кандидатом. Сравнительный анализ общего голосования и голосования из-за рубежа показывает, что предпочтения различаются. На выборах Игорь Додон победил с небольшим перевесом - 52,11 % против 47,89 %. Однако молдаване, проживающие за рубежом, отдали предпочтение Майе Санду с подавляющим большинством голосов - 86,18 %.
В целом результаты демонстрируют значительные различия в поведении молдавских избирателей в целом и молдавских граждан, проживающих за рубежом, на парламентских выборах 2014 года. Молдаване, проживающие за рубежом, проголосовали за правоцентристский парламент (54%): ЛДПМ - 33,9 % и ЛП - 20,1 %. Левые партии получили гораздо меньшую поддержку со стороны молдавских избирателей, проживающих за рубежом. Хотя между избирательными предпочтениями представителей диаспоры, проживающих в разных странах, существуют значительные расхождения. Молдаване, проживающие в странах бывшего Советского Союза, отдают предпочтение левым партиям, причем наибольшей поддержкой пользуется ПСМ, а также ПКМ. Напротив, те, кто проживает в странах западной демократии, поддерживают более правоцентристские и правые партии, такие как ЛДПМ и ЛП. Молдаване, проживающие в азиатских странах, больше поддерживают правоцентристские и правые партии, в то время как жители Ближнего Востока имеют смешанные предпочтения в голосовании.
Прямые президентские выборы 2016 года стали результатом решения Конституционного суда о проведении выборов 30 октября 2016 года. Второй тур выборов состоялся 13 ноября 2016 года между двумя кандидатами: лидером Партии социалистов Молдовы (ПСМ) Игорем Додоном и лидером недавно созданной правоцентристской Партии действия и солидарности (ПДС) Майей Санду. Лидер социалистов Игорь Додон активно выступал за сближение с Российской Федерацией, а Майя Санду была либеральным, проевропейским кандидатом. Сравнительный анализ общего голосования и голосования из-за рубежа показывает, что предпочтения различаются. На выборах Игорь Додон победил с небольшим перевесом - 52,11 % против 47,89 %. Однако молдаване, проживающие за рубежом, отдали предпочтение Майе Санду с подавляющим большинством голосов - 86,18 %.
Результаты, полученные при изучении влияния различных политических и экономических переменных на поддержку партий, неоднозначны, но последовательны. Цифры показывают, что фактор индекса свободы значимо связан с поддержкой Партии социалистов Молдовы (ПСРМ). (По мере увеличения индекса свободы, то есть при переходе от стран, обозначенных как свободные, к странам, обозначенным как менее свободные, поддержка ПСРМ возрастает. Гражданские свободы и политические права также играют важную роль в голосовании за ПСРМ, но в меньшей степени. В итоге ПСМ получила больше поддержки со стороны молдаван, проживающих в странах с меньшим количеством свобод. Результаты также показывают некоторую корреляцию с политическими факторами. Характер политической системы был связан с голосованием за ПСРМ. Показатели экономических свобод также являются влиятельными переменными. Например, чем меньше в стране экономических свобод, тем больше вероятность того, что избиратели поддержат ПСРМ. Свобода внешней торговли и правовая структура и безопасность прав собственности значительно связаны с голосованием за социалистов. Наконец, инфляция была статистически значима, когда речь шла о голосовании за Партию социалистов Молдовы. Аналогичная тенденция корреляций, хотя и менее сильная, была обнаружена между избирателями Партии коммунистов Молдовы и анализируемыми переменными. Значимые корреляции были обнаружены в отношении политической свободы, и особенно гражданских свобод. Чем меньше в стране политической свободы и гражданских свобод, тем более склонны жители этой страны голосовать за коммунистов. Результаты также показывают некоторую корреляцию с политической системой, хотя и не такую сильную, как в случае с политической свободой. Результаты, полученные с помощью различных индексов экономической свободы и различных субиндексов, неоднозначны, но демонстрируют некоторое сходство со случаем Партии социалистов Молдовы. В частности, мигранты в странах с менее распространенным регулированием с большей вероятностью проголосуют за Партию коммунистов Молдовы. Результаты показывают сильную корреляцию с переменными правовой структуры и защищенности прав собственности, а также регулирования кредита, труда и бизнеса и свободы внешней торговли. Показатели экономического развития, похоже, не имеют прямого влияния, за исключением переменной инфляции, которая показывает значительную корреляцию с избирателями Партии коммунистов Республики Молдова. По сравнению с левыми политическими партиями, исследование показало, что нет сильных корреляций между политической свободой и социально-экономическими переменными и избирателями центристских и правоцентристских партий. Среди избирателей Демократической партии Молдовы, а также Либерально-демократической партии Молдовы нет заметных предпочтений ни в политической, ни в экономической свободе. Результаты показывают, что избиратели этих партий являются выходцами из всех стран, без сильных предпочтений в отношении политической свободы или социально-экономических ограничений.
Сторонники Либеральной партии активно осведомлены о политической свободе и гражданских свободах и являются выходцами из стран, где эти ценности высоко ценятся. Политическая среда является менее значимым фактором, хотя между переменной политической системы и избирателями ЛП прослеживается некоторая корреляция. Результаты, полученные в отношении показателей экономической свободы, показывают сильную корреляцию с избирателями-либералами. Например, экономическая свобода оказывается значимой, как и другие подкатегории, такие как правовая структура и безопасность прав собственности; свобода внешней торговли и регулирование кредита; труд и бизнес. Переменные размера правительства и доступа к надежным деньгам не показывают значимого влияния. Показатели экономического развития также не являются значимыми, за исключением переменной инфляции.
Сторонники Либеральной партии активно осведомлены о политической свободе и гражданских свободах и являются выходцами из стран, где эти ценности высоко ценятся. Политическая среда является менее значимым фактором, хотя между переменной политической системы и избирателями ЛП прослеживается некоторая корреляция. Результаты, полученные в отношении показателей экономической свободы, показывают сильную корреляцию с избирателями-либералами. Например, экономическая свобода оказывается значимой, как и другие подкатегории, такие как правовая структура и безопасность прав собственности; свобода внешней торговли и регулирование кредита; труд и бизнес. Переменные размера правительства и доступа к надежным деньгам не показывают значимого влияния. Показатели экономического развития также не являются значимыми, за исключением переменной инфляции.
Анализ избирательных предпочтений диаспоры поднимает вопрос о самоотборе стран назначения, поскольку избиратели, возможно, выбирают страну для миграции в соответствии с ожиданиями относительно своего образа жизни, личного благополучия, профессиональных достижений, а также политической и экономической обстановки в странах. Хотя этот вопрос можно было бы рассмотреть и для молдавской диаспоры, принимая во внимание предпочтения молдаван, живущих в разных странах, при голосовании, тем не менее предыдущие исследования не подтвердили такой корреляции. (Avato, 2009). Опросы общественного мнения показывают, что решение молдаван о миграции в основном связано с наличием социальной сети между теми, кто решил мигрировать, и теми, кто уже живет за границей. Предыдущие исследования показывают, что эти связи работают как в странах бывшего СССР, так и в государствах Европейского союза. (Всемирный банк, 2010). Эти исследования не выявили, что миграционное давление или намерение мигрировать подвержены какому-либо самоотбору. Настоящее исследование показало, что политические переменные, в частности политическая свобода и гражданские свободы, являются значимыми факторами, влияющими на предпочтения членов диаспоры, голосующих за правые и левые партии. Политическая среда, в частности политическая система и ориентация правительства, в меньшей степени определяют предпочтения избирателей, хотя некоторые корреляции очевидны, но не в такой степени. Исследование показало, что экономические переменные играют роль в принятии решения о голосовании избирателями-мигрантами в том случае, если они также осведомлены о политической свободе. Объяснение может заключаться в высокой корреляции между политическими и экономическими переменными, а также в специфике молдавской диаспоры, которая имеет хорошие экономические связи с родиной, отправляя денежные переводы и оказывая финансовую помощь оставшимся там членам семьи. Кроме того, еще одной переменной, значимой в данном случае, является инфляция. Инфляцию можно рассматривать как важный мотиватор для трудовых мигрантов, поскольку они осознают необходимость зарабатывать деньги, чтобы поддержать членов своей семьи в Молдове. В литературе, посвященной поведению избирателей, описывается, что обычно избиратели наказывают правительство за плохие экономические показатели, голосуя за оппозицию, и вознаграждают за хорошие показатели, переизбирая правительство. Но в случае с голосами мигрантов на выборах в стране происхождения, они мало зависят от экономических условий в этой стране. Экономические показатели принимающей страны имеют косвенное значение для их решения голосовать в стране происхождения, поскольку лучшее будущее для страны их рождения.
Результаты показывают, что политическая обстановка имеет значение для избирателей правых и левых партий и в меньшей степени влияет на мигрантов, которые отдают свои голоса за центристские партии. Сторонники правых и левых партий хорошо осведомлены о политической свободе, гражданских свободах и политических правах в принимающих их обществах и проживают в странах, где эти ценности уважаются. Члены молдавской диаспоры, проживающие в странах с меньшими политическими свободами, голосуют преимущественно за Партию социалистов и Партию коммунистов. Результаты, касающиеся политической среды, не столь значительны, что свидетельствует о том, что политическая система и ориентация правительства не играют большой роли. Результаты, касающиеся показателей экономической свободы и экономического развития, показывают некоторые интересные результаты. Сторонники правых и левых партий, ценящие политическую свободу, так же относятся и к экономической свободе. А для представителей диаспоры, которые голосовали за центристские партии, экономическая составляющая не имела столь большого значения.
Результаты показывают, что политическая обстановка имеет значение для избирателей правых и левых партий и в меньшей степени влияет на мигрантов, которые отдают свои голоса за центристские партии. Сторонники правых и левых партий хорошо осведомлены о политической свободе, гражданских свободах и политических правах в принимающих их обществах и проживают в странах, где эти ценности уважаются. Члены молдавской диаспоры, проживающие в странах с меньшими политическими свободами, голосуют преимущественно за Партию социалистов и Партию коммунистов. Результаты, касающиеся политической среды, не столь значительны, что свидетельствует о том, что политическая система и ориентация правительства не играют большой роли. Результаты, касающиеся показателей экономической свободы и экономического развития, показывают некоторые интересные результаты. Сторонники правых и левых партий, ценящие политическую свободу, так же относятся и к экономической свободе. А для представителей диаспоры, которые голосовали за центристские партии, экономическая составляющая не имела столь большого значения.
Нэрн Т. Нежелание исчезнуть // Неприкосновенный запас. 2024. URL: https://www.nlobooks.ru/upload/iblock/7ad/w85cxdj71cp37dhbs55x1dba92yha6h5/157-NZ-Nairn.pdf
Истоки национализма – в насильственном отчуждении от своего. Это утверждение – сверхобобщение, которое сразу же требует после себя оговорки. Вне всякого сомнения, не всем националистам пришлось испытать такого рода лишения – у захватчиков тоже есть собственные (нередко последовательные) идеологические установки по этому поводу. Верно также и то, что националистические взгляды зародились не среди угнетенных и изгнанных: их основным источником были нувориши или те, кто пробился в высшие слои общества в Голландии, Англии и Франции в эпоху раннего Нового времени. Однако собственно национализмом их национально государственная политика стала позднее, когда подобные предпринимательские общества принудительно распространили свои до стижения на остальной мир в XIX веке.
И именно отсюда возникла буря модернизации (с самого начала прогресс постоянно переименовывался). Остальная часть лоскутного одеяла человечества (бo ́льшая его часть – в основном из-за угнетенности) не могла ни уклониться от индустриализации, ни смириться с ней на изначально предложенных имперских условиях. Результатом стал протест, стрем ление к модернизации «на своих условиях» – условиях тех обществ, которые существовали до того, как стремительно разбогатевшие (и вооруженные) страны взялись полностью пере писывать сценарий. Сценарий этот – иными словами, история, которая, по мне нию некоторых, закончилась около 1990 года, – был подорван той самой реальностью, которую он стремился перекроить. В самом эпицентре бури царило своего рода спокойствие: ложное спокойствие, как постоянно повторяет в своих книгах Эдвард Саид, проистекавшее из высокомерия, невежества и военного превосходства. Метрополии считали прогресс самостоятельной силой, превосходившей его носителей, и полагали, что он неминуемо восторжествует, на каком бы языке его носители ни говорили. Те, кто был у руля, видели ситуацию иначе, чем те, кто оказался под колесами. С точки зрения последних, эти «распространители» эксплуатировали прогресс с целью установления вечного господства определенной страны над другими. Их хваленое окультуривание закончится вытеснением «нас».
Прежде, чем национализм изменил ситуацию, большинство известных нам этнолингвистических сообществ действительно исчезли –или, точнее, «исчезли», как исчезали политическое оппоненты аргентинской хунты в конце 1970х, или как, например, пропало древнее племя пиктов с северо-востока современной Шотландии. Не так давно все указывало на то, что палестинцы тоже исчезнут. Не за горами было их «последнее небо», а после – небытие. Вплоть до подписания мирного соглашения в про шлом [1993] году надежды практически не было. Национализм, помимо прочего, можно трактовать еще и как элементарное нежелание исчезать. Для большей части кол лектива его существование остается единственным шансом на спасение. Поэтому «смерть» коллектива, пусть и метафорическую, очень легко воспринять с позиции личной или семейной. Несмотря на то, что многие палестинцы успешно эмигрировали, как сам Саид, для людей на Западном берегу и в секторе Газа попросту не могло найтись сразу двух миллионов инди видуальных путей отступления такого рода. Если не выживет коллективная «Палестина», то мало кому из палестинцев это удастся. Дело не в том, что национализм – это вопрос жизни и смерти (в смысле борьбы за выживание в природе), а в том, что национализм как явление глубинным образом изменил человечество и стал в его глазах таким вопросом. Книги Эдварда Саида «The Politics of Dispossession» и «Representations of the Intellectual» можно читать как единое раз мышление на эту тему. Интеллектуал, который должен был эмигрировать и успешно ассимилироваться в метрополии, по вернул назад и попытался взять на себя бремя тех, кто остался на родине. Бремя оказалось неподъемным. Как Саид откровенно признает на этих страницах, ноша эта слишком тяжела для него или для любого другого отдельного человека.
Истоки национализма – в насильственном отчуждении от своего. Это утверждение – сверхобобщение, которое сразу же требует после себя оговорки. Вне всякого сомнения, не всем националистам пришлось испытать такого рода лишения – у захватчиков тоже есть собственные (нередко последовательные) идеологические установки по этому поводу. Верно также и то, что националистические взгляды зародились не среди угнетенных и изгнанных: их основным источником были нувориши или те, кто пробился в высшие слои общества в Голландии, Англии и Франции в эпоху раннего Нового времени. Однако собственно национализмом их национально государственная политика стала позднее, когда подобные предпринимательские общества принудительно распространили свои до стижения на остальной мир в XIX веке.
И именно отсюда возникла буря модернизации (с самого начала прогресс постоянно переименовывался). Остальная часть лоскутного одеяла человечества (бo ́льшая его часть – в основном из-за угнетенности) не могла ни уклониться от индустриализации, ни смириться с ней на изначально предложенных имперских условиях. Результатом стал протест, стрем ление к модернизации «на своих условиях» – условиях тех обществ, которые существовали до того, как стремительно разбогатевшие (и вооруженные) страны взялись полностью пере писывать сценарий. Сценарий этот – иными словами, история, которая, по мне нию некоторых, закончилась около 1990 года, – был подорван той самой реальностью, которую он стремился перекроить. В самом эпицентре бури царило своего рода спокойствие: ложное спокойствие, как постоянно повторяет в своих книгах Эдвард Саид, проистекавшее из высокомерия, невежества и военного превосходства. Метрополии считали прогресс самостоятельной силой, превосходившей его носителей, и полагали, что он неминуемо восторжествует, на каком бы языке его носители ни говорили. Те, кто был у руля, видели ситуацию иначе, чем те, кто оказался под колесами. С точки зрения последних, эти «распространители» эксплуатировали прогресс с целью установления вечного господства определенной страны над другими. Их хваленое окультуривание закончится вытеснением «нас».
Прежде, чем национализм изменил ситуацию, большинство известных нам этнолингвистических сообществ действительно исчезли –или, точнее, «исчезли», как исчезали политическое оппоненты аргентинской хунты в конце 1970х, или как, например, пропало древнее племя пиктов с северо-востока современной Шотландии. Не так давно все указывало на то, что палестинцы тоже исчезнут. Не за горами было их «последнее небо», а после – небытие. Вплоть до подписания мирного соглашения в про шлом [1993] году надежды практически не было. Национализм, помимо прочего, можно трактовать еще и как элементарное нежелание исчезать. Для большей части кол лектива его существование остается единственным шансом на спасение. Поэтому «смерть» коллектива, пусть и метафорическую, очень легко воспринять с позиции личной или семейной. Несмотря на то, что многие палестинцы успешно эмигрировали, как сам Саид, для людей на Западном берегу и в секторе Газа попросту не могло найтись сразу двух миллионов инди видуальных путей отступления такого рода. Если не выживет коллективная «Палестина», то мало кому из палестинцев это удастся. Дело не в том, что национализм – это вопрос жизни и смерти (в смысле борьбы за выживание в природе), а в том, что национализм как явление глубинным образом изменил человечество и стал в его глазах таким вопросом. Книги Эдварда Саида «The Politics of Dispossession» и «Representations of the Intellectual» можно читать как единое раз мышление на эту тему. Интеллектуал, который должен был эмигрировать и успешно ассимилироваться в метрополии, по вернул назад и попытался взять на себя бремя тех, кто остался на родине. Бремя оказалось неподъемным. Как Саид откровенно признает на этих страницах, ноша эта слишком тяжела для него или для любого другого отдельного человека.
Он стал самым известным интеллектуалом, высказывающимся от лица палестинского движения, но всегда был слишком честным и благородным для того, чтобы просто быть ее рупором*.
Как ни парадоксально, идейные националисты среди интеллектуалов часто очень склонны к космополитизму: в нейтральной зоне изгнания и отчуждения они втайне (или, как в случае Саида, откровенно) чувствуют себя как дома. Это происходит потому, что сам механизм подобной идентификации (формирующий готовность стоять за свой народ и идею) запускается только на определенном расстоянии, когда личность отделяется от своей родной среды и сообщества. Нация может осознать себя – и, так сказать, заявить свои па тентные права – только при посредничестве голоса другого сообщества. Но голос этот тоже адресован другим: при отсутствии внешнего, международного резонанса он не достигнет своей цели. Таким образом, те, кто формулирует и озвучивает подобные послания – интеллектуалы, – неизбежно рискуют оказаться в неоднозначном положении и подвергнуться обвинениям в предательстве с обеих сторон. Саид испытал это на себе неоднократно.
Однако идеологии, способной потрясти весь мир, недостаточно быть просто умышленной. Если взглянуть на ситуацию глубже, то это национализм породил современных интеллектуалов, а не наоборот. Их история корнями уходит в европейские Возрождение и Просвещение; но эти эпохи лишь подготовили почву для все менее и менее евроцентричной современности, неотъемлемой частью которой является национализм. Индустриальное развитие неизбежно привело к вопиющему неравенству. Возникшие на этой почве антагонизмы не мог ли остаться незамеченными; те, кто их обозревал и комментировал, нуждались в языке, способном отражать новую реальность; язык этот должен был быть одновременно народным (доступным для менее образованных слоев населения) и универсальным (сводимым к вопросам прав и общим принципам).
Он должен был выйти за пределы этнического парохиализма (а не стереть его). Ему требовалось заиметь новое, универ сальное измерение, и ключом к этому оказался именно пара докс «национизма» (как можно было бы назвать национализм). Действовал он через националистически настроенную интел лигенцию: умников, которые (как Саид) все сильнее делали ак цент на важности выбора того, что некогда лежало далеко за пределами любого сознательного выбора – идентичности. В какомто смысле национализм не более чем общее назва ние для этого развивающегося языка современности. Всерьез говорить на нем Саид начал в 1967 году, после арабоизраиль ской Шестидневной войны – «той ужасной недели в июне», как выразился он сам; именно тогда к нему пришло более отчет ливое осознание: «Я был арабом, и нас – или “вас” для боль шинства моих смущенных друзей – жестоко высекли». Порка эта принесла прозрение, из которого родился «Ориентализм» – самый прославленный труд Саида. Он утверждал, что империа лизм породил выгодную ему мифологию вокруг арабского Вос тока, выпестованную совместными усилиями ученых, поэтов, миссионеров, государственных деятелей и купцовавантюрис тов. В результате был создан романтический образ, нередко еще более приукрашиваемый в порыве любви. Но (увы) это была любовь к благородным туземцам, какими их представля ли себе смотрящие извне – к младенцам из исламского Эдема, не запятнанным атлантической скверной (включая картотеки и пишущие машинки). Обратной стороной такой любви было, разумеется, презрение, перераставшее в ненависть всякий раз, как туземцы «выходили за рамки». Ориентализм требовал от них соответствовать своей истинной, сокрытой сущности. Не способность сделать это лишь свидетельствовала (как во время войны 1967 года) об их врожденной неприспособленности к современности: вооруженные конфликты не давались им так же, как демократия и женский вопрос. У арабизма и антиарабизма есть кое-что общее: вера в некий панарабский дух, способный, подобно национализму, служить основой для эффективного единения народов. Поначалу Саид был готов разделить этот взгляд, но, будучи строгим и взыска тельным критиком, довольно быстро в нем разочаровался.
Как ни парадоксально, идейные националисты среди интеллектуалов часто очень склонны к космополитизму: в нейтральной зоне изгнания и отчуждения они втайне (или, как в случае Саида, откровенно) чувствуют себя как дома. Это происходит потому, что сам механизм подобной идентификации (формирующий готовность стоять за свой народ и идею) запускается только на определенном расстоянии, когда личность отделяется от своей родной среды и сообщества. Нация может осознать себя – и, так сказать, заявить свои па тентные права – только при посредничестве голоса другого сообщества. Но голос этот тоже адресован другим: при отсутствии внешнего, международного резонанса он не достигнет своей цели. Таким образом, те, кто формулирует и озвучивает подобные послания – интеллектуалы, – неизбежно рискуют оказаться в неоднозначном положении и подвергнуться обвинениям в предательстве с обеих сторон. Саид испытал это на себе неоднократно.
Однако идеологии, способной потрясти весь мир, недостаточно быть просто умышленной. Если взглянуть на ситуацию глубже, то это национализм породил современных интеллектуалов, а не наоборот. Их история корнями уходит в европейские Возрождение и Просвещение; но эти эпохи лишь подготовили почву для все менее и менее евроцентричной современности, неотъемлемой частью которой является национализм. Индустриальное развитие неизбежно привело к вопиющему неравенству. Возникшие на этой почве антагонизмы не мог ли остаться незамеченными; те, кто их обозревал и комментировал, нуждались в языке, способном отражать новую реальность; язык этот должен был быть одновременно народным (доступным для менее образованных слоев населения) и универсальным (сводимым к вопросам прав и общим принципам).
Он должен был выйти за пределы этнического парохиализма (а не стереть его). Ему требовалось заиметь новое, универ сальное измерение, и ключом к этому оказался именно пара докс «национизма» (как можно было бы назвать национализм). Действовал он через националистически настроенную интел лигенцию: умников, которые (как Саид) все сильнее делали ак цент на важности выбора того, что некогда лежало далеко за пределами любого сознательного выбора – идентичности. В какомто смысле национализм не более чем общее назва ние для этого развивающегося языка современности. Всерьез говорить на нем Саид начал в 1967 году, после арабоизраиль ской Шестидневной войны – «той ужасной недели в июне», как выразился он сам; именно тогда к нему пришло более отчет ливое осознание: «Я был арабом, и нас – или “вас” для боль шинства моих смущенных друзей – жестоко высекли». Порка эта принесла прозрение, из которого родился «Ориентализм» – самый прославленный труд Саида. Он утверждал, что империа лизм породил выгодную ему мифологию вокруг арабского Вос тока, выпестованную совместными усилиями ученых, поэтов, миссионеров, государственных деятелей и купцовавантюрис тов. В результате был создан романтический образ, нередко еще более приукрашиваемый в порыве любви. Но (увы) это была любовь к благородным туземцам, какими их представля ли себе смотрящие извне – к младенцам из исламского Эдема, не запятнанным атлантической скверной (включая картотеки и пишущие машинки). Обратной стороной такой любви было, разумеется, презрение, перераставшее в ненависть всякий раз, как туземцы «выходили за рамки». Ориентализм требовал от них соответствовать своей истинной, сокрытой сущности. Не способность сделать это лишь свидетельствовала (как во время войны 1967 года) об их врожденной неприспособленности к современности: вооруженные конфликты не давались им так же, как демократия и женский вопрос. У арабизма и антиарабизма есть кое-что общее: вера в некий панарабский дух, способный, подобно национализму, служить основой для эффективного единения народов. Поначалу Саид был готов разделить этот взгляд, но, будучи строгим и взыска тельным критиком, довольно быстро в нем разочаровался.
👍1
Вскоре он понял, что панарабизм ничем не лучше панэллинизма и панславизма – консервативных гипнотических идеологий, при менявших риторику расовой солидарности для подавления не удобных борцов за национальную независимость, иными словами – смутьянов, особенно таких, как сам Саид.
«Ориентализм» представлял собой хлесткий анализ сконструированной метрополиями расистской белиберды. Но стрем ление нанести ответный удар и утвердить свою национальную идентичность всегда таит в себе опасность чрезмерно, вплоть до одержимости, сфокусироваться на объекте обличения. Уда ры кнута никогда не прекращают сыпаться (такое чувство возникает при чтении), мучительные раны на иссеченной спине никогда не затянутся. Частично все это объясняется особой ситуацией Саида. В Нью-Йорке ему приходилось ежедневно сталкиваться с представителями другой изгнанной интеллигенции – великолепно организованным израильским лобби. Возможно, не все европейские читатели представляют себе, насколько агрессивным и беспринципным может быть этот тип национализма – чтение «The Politics of Dispossession» про светит их на этот счет. Должно быть, это было все равно что раз за разом проживать Шестидневную войну.
«Ориентализм» представлял собой хлесткий анализ сконструированной метрополиями расистской белиберды. Но стрем ление нанести ответный удар и утвердить свою национальную идентичность всегда таит в себе опасность чрезмерно, вплоть до одержимости, сфокусироваться на объекте обличения. Уда ры кнута никогда не прекращают сыпаться (такое чувство возникает при чтении), мучительные раны на иссеченной спине никогда не затянутся. Частично все это объясняется особой ситуацией Саида. В Нью-Йорке ему приходилось ежедневно сталкиваться с представителями другой изгнанной интеллигенции – великолепно организованным израильским лобби. Возможно, не все европейские читатели представляют себе, насколько агрессивным и беспринципным может быть этот тип национализма – чтение «The Politics of Dispossession» про светит их на этот счет. Должно быть, это было все равно что раз за разом проживать Шестидневную войну.
Лаццарато М. Что такое демократия? // Center for Policy analysis https://centerforpoliticsanalysis.ru/position/read/id/chto-takoe-demokratija
Демократия существовала на Западе лишь очень недолгое время, благодаря классовой борьбе и революциям ХХ века. После того, как все это наследие исчезло, она вернулась к тому, чем всегда была для либералов: демократия для собственников (Маркс напоминает, что материальной конституцией на Западе является собственность), демократия для войны и геноцида, демократия для фашизма.
Одной из самых важных черт исторического фашизма является то, что, в отличие от коммунистов и революционеров, ему не нужно захватывать власть, поскольку она преподносится ему на блюдечке с голубой каемочкой правящим классом, напуганным кризисом, который всякий раз делают реальностью отмену частной собственности (единственно истинную основу Запада). Фашизм и нацизм необходимы для существования и воспроизводства государственно-капиталистической машины, когда она разворачивает первоначальное накопление и объявляет чрезвычайное положение.
Ровно то же самое происходит, mutatis mutandis, и сегодня. Французская «банановая республика» является показательным примером. На момент своего переизбрания президент Макрон уже не имел поддержки большинства и управлял страной при помощи указов, полностью лишив парламент какого-либо авторитета (этот процесс идет со времен Первой Мировой войны и только углубляется!). После поражения на общеевропейских выборах, его план состоял в том, чтобы привести к власти фашистов, как это сделали его предшественники в ХХ веке, потому что они представляют собой идеальное решение во времена капиталистической катастрофы: они применяют политику капитала, как и либералы, но под «нелиберальным» менеджментом.
Рассмотрим так называемые антисистемные позиции итальянских фашистов, которые уже находятся у власти. Оказавшись у власти, они немедленно отказались от суверенизма, став послушными исполнителями европейских приказов и слугами атлантизма, пообещав при этом продать «родину» американским пенсионным фондам. Фашисты, эти большие патриоты, открывают свои границы для «иностранного» капитала, чтобы разорить «родину», закрывая ее для нескольких тысяч мигрантов или депортируя их в Албанию. За верную службу американским хозяевам их слуга Мелони была вознаграждена Атлантическим советом (чье название говорит само за себя).
Правительство также сократило ресурсы на здравоохранение и образование, чтобы способствовать приватизации всех госуслуг, что является именно политикой американских фондов. Оно разорило страну, особенно пенсионеров, приняло либертицидные законы против забастовок и демонстраций и даже изобрело преступление в форме пассивного сопротивления (по имени Ганди). Оно не обложило налогом огромные прибыли банков, страховых компаний, многонациональных энергетических и фармацевтических компаний или цифровых гигантов. Оно поощряло легализованное уклонение от уплаты налогов, также называемое налоговой оптимизацией, еще одно важное условие для финансового капитализма. Этот массовый перевод богатства в карманы боссов опустошил государственные счета, и теперь фашисты призывают к «жертвам». В течение следующих семи лет, после того, как она выступила против мер жесткой экономии, когда она сама была в оппозиции, Мелони вводит сокращение государственных расходов на 12 млрд евро в год, чтобы соответствовать параметрам, установленным новым Европейским пактом о стабильности (который также подвергался жесткой критике с ее стороны до прихода к власти). Фашисты более либеральны, чем либералы, в экономической и фискальной политике. Единственное основание, на котором они держат свои фашистские обещания, — это подавление любого инакомыслия и различий.
Нацизм расцвел между двумя мировыми войнами не из-за инфляции, как утверждает немецкая демократическая литература, а из-за мер жесткой экономии, введенных кризисом 1929 года. Все условия созрели для того, чтобы фашисты, отвергнутые «народом» на выборах, пришли к власти в ближайшем будущем. Voilà la démocratie!
Ситуация, в которой оказались западные демократий сегодня,
Демократия существовала на Западе лишь очень недолгое время, благодаря классовой борьбе и революциям ХХ века. После того, как все это наследие исчезло, она вернулась к тому, чем всегда была для либералов: демократия для собственников (Маркс напоминает, что материальной конституцией на Западе является собственность), демократия для войны и геноцида, демократия для фашизма.
Одной из самых важных черт исторического фашизма является то, что, в отличие от коммунистов и революционеров, ему не нужно захватывать власть, поскольку она преподносится ему на блюдечке с голубой каемочкой правящим классом, напуганным кризисом, который всякий раз делают реальностью отмену частной собственности (единственно истинную основу Запада). Фашизм и нацизм необходимы для существования и воспроизводства государственно-капиталистической машины, когда она разворачивает первоначальное накопление и объявляет чрезвычайное положение.
Ровно то же самое происходит, mutatis mutandis, и сегодня. Французская «банановая республика» является показательным примером. На момент своего переизбрания президент Макрон уже не имел поддержки большинства и управлял страной при помощи указов, полностью лишив парламент какого-либо авторитета (этот процесс идет со времен Первой Мировой войны и только углубляется!). После поражения на общеевропейских выборах, его план состоял в том, чтобы привести к власти фашистов, как это сделали его предшественники в ХХ веке, потому что они представляют собой идеальное решение во времена капиталистической катастрофы: они применяют политику капитала, как и либералы, но под «нелиберальным» менеджментом.
Рассмотрим так называемые антисистемные позиции итальянских фашистов, которые уже находятся у власти. Оказавшись у власти, они немедленно отказались от суверенизма, став послушными исполнителями европейских приказов и слугами атлантизма, пообещав при этом продать «родину» американским пенсионным фондам. Фашисты, эти большие патриоты, открывают свои границы для «иностранного» капитала, чтобы разорить «родину», закрывая ее для нескольких тысяч мигрантов или депортируя их в Албанию. За верную службу американским хозяевам их слуга Мелони была вознаграждена Атлантическим советом (чье название говорит само за себя).
Правительство также сократило ресурсы на здравоохранение и образование, чтобы способствовать приватизации всех госуслуг, что является именно политикой американских фондов. Оно разорило страну, особенно пенсионеров, приняло либертицидные законы против забастовок и демонстраций и даже изобрело преступление в форме пассивного сопротивления (по имени Ганди). Оно не обложило налогом огромные прибыли банков, страховых компаний, многонациональных энергетических и фармацевтических компаний или цифровых гигантов. Оно поощряло легализованное уклонение от уплаты налогов, также называемое налоговой оптимизацией, еще одно важное условие для финансового капитализма. Этот массовый перевод богатства в карманы боссов опустошил государственные счета, и теперь фашисты призывают к «жертвам». В течение следующих семи лет, после того, как она выступила против мер жесткой экономии, когда она сама была в оппозиции, Мелони вводит сокращение государственных расходов на 12 млрд евро в год, чтобы соответствовать параметрам, установленным новым Европейским пактом о стабильности (который также подвергался жесткой критике с ее стороны до прихода к власти). Фашисты более либеральны, чем либералы, в экономической и фискальной политике. Единственное основание, на котором они держат свои фашистские обещания, — это подавление любого инакомыслия и различий.
Нацизм расцвел между двумя мировыми войнами не из-за инфляции, как утверждает немецкая демократическая литература, а из-за мер жесткой экономии, введенных кризисом 1929 года. Все условия созрели для того, чтобы фашисты, отвергнутые «народом» на выборах, пришли к власти в ближайшем будущем. Voilà la démocratie!
Ситуация, в которой оказались западные демократий сегодня,
прекрасно передана концепциями Карла Шмитта о «справедливой войне» и «открытой или скрытой гражданской войне»: «оба», пишет он, «абсолютно и безоговорочно ставят противника вне закона». Нерациональная война НАТО на Украине лишает противника (России, за которой уже маячит Китай) всех прав во имя политического и морального превосходства так называемых демократий (включая Израиль!). Враги криминализированы до такой степени, что превращаются в «нецивилизованных», «варваров», «дикарей», определения, которые вызывают в памяти колониальное наследие. Враждебность становится абсолютной «в истеричной вере в собственную правоту». Та же риторическая и политическая процедура применяется к врагу внутри, в гражданской войне, которая все еще латентна, но уже проявляется в «правовой и публичной клевете и дискриминации, публичных или тайных списках запретов, объявления кого-либо врагом государства, народа и человечества», и направлена на подавление даже самого незначительного инакомыслия по отношению к войне с Россией или геноциду палестинцев. Когда риторики СМИ и политики недостаточно, в дело вступает полиция. Позорное использование антисемитизма идеально резюмирует текущее определение врага. С начала войны против России, и тем более после геноцида, развязанного против палестинцев — два момента в противостоянии с глобальным Югом — определяющие принципы справедливой войны и гражданской войны Шмитта открыто реализуются против всех тех, кто не согласен с текущей милитаризацией: «Сомнение в собственных правах рассматривается как измена; интерес к аргументам противника — как нелояльность; попытка обсуждения становится соглашением с врагом».
Шмитт предлагает нам идеальный анализ ситуации вокруг войн (справедливой войны, открытой или скрытой гражданской войны), которые капиталистические демократии выбрали в качестве своей последней и отчаянной попытки остановить свой неизбежный крах.
В заключение: хотя неверно, что капитализм должен неизбежным образом вести к социализму и коммунизму, абсолютно верно, что с обескураживающей регулярностью он действительно приводит к войне и гражданской войне.
Шмитт предлагает нам идеальный анализ ситуации вокруг войн (справедливой войны, открытой или скрытой гражданской войны), которые капиталистические демократии выбрали в качестве своей последней и отчаянной попытки остановить свой неизбежный крах.
В заключение: хотя неверно, что капитализм должен неизбежным образом вести к социализму и коммунизму, абсолютно верно, что с обескураживающей регулярностью он действительно приводит к войне и гражданской войне.
Cornell A., Knutsen C. H., Teorell J. Bureaucracy and growth //Comparative Political Studies. – 2020. – Т. 53. – №. 14. – С. 2246-2282.
Статья пересматривает гипотезу о том, что веберианская бюрократия способствует экономическому росту. Авторы подвергают сомнению утверждения предыдущих исследований, основанных на ограниченных данных и кросс-страновых сравнениях. Они используют новые данные проекта Varieties of Democracy (V-Dem), охватывающие период с 1789 по 2017 год, чтобы провести более точный анализ, учитывающий страновые и временные особенности.
Веберианская бюрократия характеризуется меритократическим набором кадров, соблюдением формальных правил, беспристрастностью и иерархической структурой. Предполагается, что такие черты могут влиять на рост через: Защиту прав собственности — снижение транзакционных издержек и рисков для инвесторов. Повышение компетентности бюрократов — эффективное управление и координация экономической политики. Предсказуемость — стабильность правил и долгосрочное планирование. Однако авторы отмечают и наличие ряда контраргументов: Рост может зависеть от технологических инноваций, а не только от капиталовложений. Веберианская бюрократия может эффективно реализовывать как про-, так и антиростовые политики. Исторически ранние государства с сильной бюрократией иногда замедляли развитие (например, из-за сопротивления колонизации). Вероятно, сочетание разработки политики и ее эффективной реализации определяет, будет ли она способствовать росту; веберианская бюрократия, скорее всего, обеспечит только последнее условие. Таким образом, прежде чем делать вывод о том, что веберианство способствует экономическому росту, нам необходимо ознакомиться с данными.
Используются показатели V-Dem, измеряющие:
Беспристрастность бюрократии (соблюдение законов и отсутствие фаворитизма).
Меритократический набор (назначения по навыкам, а не связям).
Автономия бюрократии и система оплаты труда.
Анализ включает панельные регрессии с фиксированными эффектами стран и лет, что позволяет учесть устойчивые страновые характеристики (например, географию, культуру) и глобальные тренды. Экономический рост измеряется через ВВП на душу населения (данные Мэддисона и др.).
Эмпирические результаты
Результаты предыдущих исследований преувеличены. Кросс-страновые регрессии (например, Evans & Rauch, 1999) показывают сильную связь, но она ослабевает при учете фиксированных эффектов и измерении бюрократических характеристик до периода роста.
Слабая связь в долгосрочной перспективе. Панельные модели выявляют положительные, но статистически незначимые эффекты. Например, увеличение «беспристрастности» на 1 стандартное отклонение повышает рост на 0.1–0.2 процентных пункта через 5 лет.
Краткосрочные эффекты и временная гетерогенность. Связь сильнее в послевоенный период (после 1945 г.), что может объясняться усложнением технологий и ростом роли государства в экономике.
В целом, Веберианская бюрократия, вероятно, оказывает умеренное влияние на рост, преимущественно в краткосрочной перспективе. Исторические данные показывают, что до XX века связь была слабее, что может быть связано с меньшей ролью государства в экономике или ошибками измерения. Необходимы дальнейшие исследования для уточнения механизмов (например, через инвестиции или инновации) и контекстуальных факторов (например, уровень развития, политические режимы). Исследование ставит под сомнение универсальность тезиса о позитивной роли веберианской бюрократии для роста. Авторы подчеркивают важность учета исторического контекста и методологических ограничений при анализе институциональных эффектов.
Статья пересматривает гипотезу о том, что веберианская бюрократия способствует экономическому росту. Авторы подвергают сомнению утверждения предыдущих исследований, основанных на ограниченных данных и кросс-страновых сравнениях. Они используют новые данные проекта Varieties of Democracy (V-Dem), охватывающие период с 1789 по 2017 год, чтобы провести более точный анализ, учитывающий страновые и временные особенности.
Веберианская бюрократия характеризуется меритократическим набором кадров, соблюдением формальных правил, беспристрастностью и иерархической структурой. Предполагается, что такие черты могут влиять на рост через: Защиту прав собственности — снижение транзакционных издержек и рисков для инвесторов. Повышение компетентности бюрократов — эффективное управление и координация экономической политики. Предсказуемость — стабильность правил и долгосрочное планирование. Однако авторы отмечают и наличие ряда контраргументов: Рост может зависеть от технологических инноваций, а не только от капиталовложений. Веберианская бюрократия может эффективно реализовывать как про-, так и антиростовые политики. Исторически ранние государства с сильной бюрократией иногда замедляли развитие (например, из-за сопротивления колонизации). Вероятно, сочетание разработки политики и ее эффективной реализации определяет, будет ли она способствовать росту; веберианская бюрократия, скорее всего, обеспечит только последнее условие. Таким образом, прежде чем делать вывод о том, что веберианство способствует экономическому росту, нам необходимо ознакомиться с данными.
Используются показатели V-Dem, измеряющие:
Беспристрастность бюрократии (соблюдение законов и отсутствие фаворитизма).
Меритократический набор (назначения по навыкам, а не связям).
Автономия бюрократии и система оплаты труда.
Анализ включает панельные регрессии с фиксированными эффектами стран и лет, что позволяет учесть устойчивые страновые характеристики (например, географию, культуру) и глобальные тренды. Экономический рост измеряется через ВВП на душу населения (данные Мэддисона и др.).
Эмпирические результаты
Результаты предыдущих исследований преувеличены. Кросс-страновые регрессии (например, Evans & Rauch, 1999) показывают сильную связь, но она ослабевает при учете фиксированных эффектов и измерении бюрократических характеристик до периода роста.
Слабая связь в долгосрочной перспективе. Панельные модели выявляют положительные, но статистически незначимые эффекты. Например, увеличение «беспристрастности» на 1 стандартное отклонение повышает рост на 0.1–0.2 процентных пункта через 5 лет.
Краткосрочные эффекты и временная гетерогенность. Связь сильнее в послевоенный период (после 1945 г.), что может объясняться усложнением технологий и ростом роли государства в экономике.
В целом, Веберианская бюрократия, вероятно, оказывает умеренное влияние на рост, преимущественно в краткосрочной перспективе. Исторические данные показывают, что до XX века связь была слабее, что может быть связано с меньшей ролью государства в экономике или ошибками измерения. Необходимы дальнейшие исследования для уточнения механизмов (например, через инвестиции или инновации) и контекстуальных факторов (например, уровень развития, политические режимы). Исследование ставит под сомнение универсальность тезиса о позитивной роли веберианской бюрократии для роста. Авторы подчеркивают важность учета исторического контекста и методологических ограничений при анализе институциональных эффектов.
Heinisch R. et al. The effect of radical right fringe parties on main parties in Central and Eastern Europe: Empirical evidence from manifesto data //Party Politics. – 2021. – Т. 27. – №. 1. – С. 9-21.
Статья исследует, оказывают ли радикальные правые маргинальные партии влияние на политические программы основных партий в шести странах Центральной и Восточной Европы (ЦВЕ): Болгарии, Чехии, Венгрии, Польше, Румынии и Словакии. Ранее существовали противоречивые выводы: одни исследования утверждали, что радикальные правые партии «сдвигают» основные партии вправо через акцентирование национализма, авторитаризма и ксенофобии, другие отрицали такое влияние. Авторы ставят цель проверить эту гипотезу, используя данные манифестов партий за период 1990–2017 гг.
Маргинальные партии — небольшие партии с парламентским представительством, фокусирующиеся на узком наборе социокультурных вопросов (национализм, традиционные ценности, безопасность). Основные партии — крупные партии, доминирующие в партийной системе и участвующие в формировании правительств. Анализ охватывает 11 социокультурных категорий, включая позитивные/негативные упоминания национализма, мультикультурализма, традиционной морали и др.
Данные:
Использованы данные проекта Manifesto Project (MARPOR), которые позволяют количественно оценить значимость тем в партийных программах. Проанализированы манифесты 12 радикальных правых партий и 7 основных партий.
Методы:
Проведены корреляционный анализ и регрессионные модели для проверки связи между значимостью вопросов у радикальных правых партий и изменениями в программах основных партий. Учтены временные лаги (влияние предыдущих выборов) и средние изменения по всей партийной системе.
Результаты
Отсутствие систематического влияния:
В большинстве стран (кроме Болгарии) не обнаружено статистически значимой связи между акцентами радикальных правых партий и изменениями в программах основных партий. Например, усиление национализма у маргинальных партий не приводило к его росту у основных.
Исключение — Болгария:
В Болгарии выявлена слабая отрицательная корреляция: когда партия «Атака» акцентировала социокультурные вопросы, основная партия GERB, напротив, снижала их значимость.
Категории вопросов:
Анализ по отдельным темам (национализм, мультикультурализм) также не показал значимых связей. Единственное исключение — позитивные упоминания неэкономических групп (например, студентов), где наблюдалась слабая положительная корреляция.
Выводы
Радикальные правые маргинальные партии в ЦВЕ не оказывают систематического влияния на политические программы основных партий в социокультурной сфере.Результаты подтверждают позицию исследователей, которые считают, что основные партии реагируют на общие тренды, а не на конкретных конкурентов.Даже при участии радикальных правых партий в правительствах (как в Польше или Словакии) их роль как «агентов изменений» ограничена.
Значение исследования
Статья вносит вклад в дебаты о влиянии маргинальных партий, расширяя географию и временные рамки анализа. Авторы подчеркивают, что в ЦВЕ социокультурные вопросы исторически важны для всех партий, что снижает уникальность радикальных правых. Основные партии могут дистанцироваться от маргиналов или уже занимать схожие позиции, что объясняет отсутствие прямого влияния.
Статья исследует, оказывают ли радикальные правые маргинальные партии влияние на политические программы основных партий в шести странах Центральной и Восточной Европы (ЦВЕ): Болгарии, Чехии, Венгрии, Польше, Румынии и Словакии. Ранее существовали противоречивые выводы: одни исследования утверждали, что радикальные правые партии «сдвигают» основные партии вправо через акцентирование национализма, авторитаризма и ксенофобии, другие отрицали такое влияние. Авторы ставят цель проверить эту гипотезу, используя данные манифестов партий за период 1990–2017 гг.
Маргинальные партии — небольшие партии с парламентским представительством, фокусирующиеся на узком наборе социокультурных вопросов (национализм, традиционные ценности, безопасность). Основные партии — крупные партии, доминирующие в партийной системе и участвующие в формировании правительств. Анализ охватывает 11 социокультурных категорий, включая позитивные/негативные упоминания национализма, мультикультурализма, традиционной морали и др.
Данные:
Использованы данные проекта Manifesto Project (MARPOR), которые позволяют количественно оценить значимость тем в партийных программах. Проанализированы манифесты 12 радикальных правых партий и 7 основных партий.
Методы:
Проведены корреляционный анализ и регрессионные модели для проверки связи между значимостью вопросов у радикальных правых партий и изменениями в программах основных партий. Учтены временные лаги (влияние предыдущих выборов) и средние изменения по всей партийной системе.
Результаты
Отсутствие систематического влияния:
В большинстве стран (кроме Болгарии) не обнаружено статистически значимой связи между акцентами радикальных правых партий и изменениями в программах основных партий. Например, усиление национализма у маргинальных партий не приводило к его росту у основных.
Исключение — Болгария:
В Болгарии выявлена слабая отрицательная корреляция: когда партия «Атака» акцентировала социокультурные вопросы, основная партия GERB, напротив, снижала их значимость.
Категории вопросов:
Анализ по отдельным темам (национализм, мультикультурализм) также не показал значимых связей. Единственное исключение — позитивные упоминания неэкономических групп (например, студентов), где наблюдалась слабая положительная корреляция.
Выводы
Радикальные правые маргинальные партии в ЦВЕ не оказывают систематического влияния на политические программы основных партий в социокультурной сфере.Результаты подтверждают позицию исследователей, которые считают, что основные партии реагируют на общие тренды, а не на конкретных конкурентов.Даже при участии радикальных правых партий в правительствах (как в Польше или Словакии) их роль как «агентов изменений» ограничена.
Значение исследования
Статья вносит вклад в дебаты о влиянии маргинальных партий, расширяя географию и временные рамки анализа. Авторы подчеркивают, что в ЦВЕ социокультурные вопросы исторически важны для всех партий, что снижает уникальность радикальных правых. Основные партии могут дистанцироваться от маргиналов или уже занимать схожие позиции, что объясняет отсутствие прямого влияния.