"...фашизмы обречены всегда проигрывать войны: они не в состоянии объективно оценивать боеспособность противника".
Умберто Эко
https://bookshake.net/r/vechnyy-fashizm-umberto-eko

Музыкальное, очень качественное.
Это не "Базар, бля...", как вы могли прочитать, а полнейшая красота: Bazar Blå from Switzerland. Музыканты из проекта известной электро-арфистки Asita Hamidi, светлая ей память. https://www.youtube.com/watch?v=GpuIcoZ8hMc

Моя любимая певица Лорина Маккеннитт на концерте в пользу Украины несколько дней назад https://youtu.be/onzNsrBLEK8

"How Fortunate the Man with None" - известная песня культового проекта Dead Can Dance. Не все обращают внимание на то, что запоминающиеся слова позаимствованы у Бертольда Брехта (текст, за опущением одного куплета, в переводе на английский взят из его пьесы "Мамаша Кураж и ее дети" (1939 г.).
Сама пьеса сегодня, к сожалению, просто немыслимо актуальна, я очень ее всем рекомендую, впору прикреплять цитаты одну за другой.
Привожу полную версию фрагмента пьесы с текстом песни в переводе на русский язык (чей перевод - не знаю, существует несколько вариантов).

Знаком вам мудрый Соломон,
Конец его знаком?
Он день рожденья своего
Назвал своим несчастным днем.
Он говорил, что ничего
Нет в мире, суета одна.
Был Соломон мудрец большой,
И вам теперь мораль ясна:
Мудрость концу его виной!
Блажен, кому чужда она.

Все добродетели опасны в этом мире, как доказывает наша прекрасная песня, лучше их не иметь и вести приятную жизнь и иметь на завтрак, скажем, горячий суп. У меня, например, нет горячего супа, а я бы от него не отказался, я солдат, но какой мне толк от того, что я был смел в бою? Никакого, я голодаю. Лучше бы я наложил в штаны и остался дома. А почему?

И Цезаря плохой конец
О многом говорит.
Был Юлий Цезарь храбр и смел,
И вот, смотрите, он убит.
Он высшей власти захотел,
И он вкусил ее сполна.
«И ты, мой сын», — вскричал герой.
Ну что ж, теперь мораль ясна:
Смелость концу его виной!
Блажен, кому чужда она.

(Вполголоса.) Хоть бы нос высунули. (Громко.) Эй, уважаемый хозяин, слуги и домочадцы! Может быть, вы возразите, что не храбрость кормит человека, а честность? Может быть, вы хотите сказать, что честный человек сыт или хотя бы не вполне трезв? Посмотрим, как обстоит дело с честностью.

Знаком вам древний грек Сократ?
Не лгал он никогда.
Он всех честней был во сто крат,
Но ведь и с ним стряслась беда.
Ему велели выпить яд,
И чашу выпил он до дна.
Таков был приговор людской,
И вам теперь мораль ясна:
Честность концу его виной!
Блажен, кому чужда она.

Теперь мне скажут, что нужно быть кротким и самоотверженным, что нужно делиться с ближним, ну, а что, если нечем делиться? Быть благодетелем, может быть, тоже не так легко, с этим приходится считаться, ведь самому тоже что-то нужно. Да, самоотверженность — это редкая добродетель, редкая потому, что она не окупается.

Святой Мартин беде чужой
Всегда был рад помочь.
Он поделился с бедняком
Своим единственным плащом,
Замерзли оба в ту же ночь.
Его душа была полна
Любви великой, неземной,
И вам теперь мораль ясна:
Кротость концу его виной!
Блажен, кому чужда она!

Так же обстоит дело и с нами! Мы порядочные люди, держимся друг за друга, не крадем, не убиваем, не поджигаем! И можно сказать, что мы опускаемся все ниже и ниже, и наша судьба подтверждает нашу песню, и суп у нас редко бывает, а если бы мы были другими, грабили и убивали, может быть, мы были бы сыты! Добродетели не вознаграждаются, вознаграждаются только пороки, таков мир, и лучше бы он не был таким!

Мы десять заповедей чтим,
Боимся бога мы.
Но это нам не помогло,
Нужны нам пища и тепло,
Мы докатились до сумы.
Мы нищи, помощь нам нужна,
И путь наш — крестный путь сплошной.
Ну что ж, теперь мораль ясна:
Богобоязнь всему виной!
Блажен, кому чужда она!

https://youtu.be/52xJnC86CbQ

Ведущие издательства научной литературы закрыли доступ к своим базам статей на территории России. Мне очень жаль… 😒😞
https://mailchi.mp/4851e2a74119/joint-publisher-statement

Замечательная лекция о том, как людям промывали и промывают мозги. Очень рекомендую.
Лев Гудков, научный руководитель «Левада-центра» https://youtu.be/i8Rxewn2NC8

Дорогие коллеги-психологи!
Я полагаю, что вы найдете в биографии одного из основных авторов концепции "денацификации" немало любопытных деталей и имен... Если вы еще не ознакомились - очень рекомендую для общего кругозора.

Вот один из последних или даже последний на сегодня текст этого удивительного ...человека, которого зовут Тимофей Сергейцев. В этой краткой "методичке" черным по белому изложено столь многое, что ...комментарии, наверное, излишни.
https://ria.ru/20220403/ukraina-1781469605.html

А вот биография автора, с которой я рекомендую ознакомиться. Вот такие у него были учителя.. Что тут скажешь еще?
https://svpressa.ru/persons/timofey-sergeycev/

В качестве музыкального сопровождения к занимательному чтению включите себе песню Pink Floyd "The Dogs of War".

В Москве вчера погибла Tatiana Rechnaya - "Речка".
Таня играла на флейтах.
Таня была частью того светлого и искреннего мира, не только музыкального, с которым очень, очень больно прощаться. Многие знали Таню по фестивалям и театральным постановкам. В последние годы она играла в основном на восточной флейте сякухати.
Горе и скорбь.
Поверить в ее уход безумно трудно, как и во многое сегодня.
С кем из ее родных стоит связаться и можно ли кому-то помочь - я не знаю. Если узнаю - напишу апдейт.
На сегодня мне лишь известно, что близкий человек Тани, известный исполнитель на флейте сякухати Дмитрий Калинин находится в больнице с множественными переломами.
...
Фото с фестиваля Пустые Холмы'2009, где мы познакомились. Для меня Таня неразрывно связана с тем предельно свободным сообществом художников, музыкантов и самых разных творцов, которое было у нас и у которого были мы всего лишь десятилетие назад. Какие мы все были тогда счастливые - потому что мы были друг у друга!

Ее душа принадлежит этому свободному миру, который сейчас переживает катастрофу, и она, кажется, не выдержала боли переживания этой катастрофы.

Случайная заметка.
Очень актуально звучит сегодня "Русский альбом" (1992) Бориса Гребенщикова.
Не только эта песня, но и многие оттуда.
Новыми смыслами заполняется старый текст.
Спасибо Ст.Печкину и Арику Шраге за напоминание об этом произведении искусства конца 20-го века. Вот бы кто-то переводы нормальные сделал. Но ведь эти смыслы не прочитать без контекста, без образов, которые у выросших в России где-то в "коллективном бессознательном". Скорее всего, перевод толком и невозможен. В этом тоже есть ценность. https://youtu.be/X4JqhXN78LE

Klaus Schulze - one of the great founders of electronic music has passed yesterday.
I've been profoundly influenced by his albums from 1970-ies.
"Timewind", "Mirage" and many others from that era are fantastic, timeless masterpieces. But his live recording with Rainer Bloss "Dziekuje Poland Live '83" stays my favorite. Can't explain why. Maybe because it was the first of his albums that I heard, on a compact cassette, of course... Imprinting. Can't use any other word. https://www.synthanatomy.com/2022/04/rip-klaus-schulze-synthesizer-and-electronic-music-pioneer-has-passed-away.html

Ханна Арендт
"Личная ответственность при диктатуре" (1964 г., в русском переводе ошибочно датировано 1946-м).
Приведу полностью последние 6 страниц ее текста:

Теперь я бы хотела поднять два вопроса: во-первых, в чем было отличие тех немногих представителей самых разных поприщ, кто не пошел на сотрудничество и отказался участвовать в публичной жизни общества, хотя и не стал, да и не мог, поднимать восстание? И, во-вторых, если мы согласны, что те, кто служил-таки на том или ином уровне и в той или иной должности, не были попросту чудовищами, то что же заставило их так поступать? Какими моральными, а не правовыми, доводами оправдывали они свое поведение после поражения режима и провала «нового порядка» с его новой системой ценностей? Ответ на первый вопрос достаточно прост: те, кто не пошел на соучастие, кого большинство назвало безответственными, были единственными, кто осмелился судить самостоятельно, и они оказались способны на это не потому, что располагали лучшей системой ценностей, и не потому, что старые представления о правильном и неправильном по-прежнему твердо сидели в их уме и совести. Напротив, весь наш опыт свидетельствует о том, что именно члены _добропорядочной_ части общества, не затронутые интеллектуальным и моральным переворотом первых лет нацизма, были первыми, кто ему подчинился. Они просто сменили одну систему ценностей на другую. Поэтому я бы предположила, что от участия воздержались именно те, чья совесть не работала, так сказать, на автоматизме, как будто мы располагаем набором врожденных или выученных правил, которые затем просто применяем к различным частным случаям, а в отношении всякого нового опыта или ситуации уже существует готовое суждение и нам всего лишь нужно действовать, исходя из того, что нам известно или выучено нами заранее. Они, как мне кажется, пользовались иным мерилом: они спрашивали себя, где та черта, перейдя которую, они не смогли бы больше жить в мире сами с собой; и они решили, что лучше не будут делать ничего, не потому, что мир от этого станет лучше, но просто потому, что только так они смогут жить дальше, оставаясь самими собой. По этой же причине, когда их пытались принудить к участию, они вы­ брали смерть. Грубо говоря, они отказались убивать не столько потому, что так твердо придерживались заповеди «Не убий», сколько потому, что не хоте­ ли в дальнейшем жить с убийцами —то есть с самими собой.
Условием такого рода суждения является не высокоразвитый интеллект и не искушенность в вопросах морали, а скорее предрасположенность к тому, чтобы жить с самим собой, общаться с собой, т. е. вступать в тот безмолвный диалог, который мы со времен Сократа и Платона называем мышлением. Такого рода мышление, хотя оно лежит в основании всякой философии, не является техническим и не имеет дела с теоретическими проблемами. Граница, пролегающая между теми, кто хочет мыслить, а значит должен судить самостоятельно, и теми, кто этого избегает, игнорирует все различия в культуре, общественном положении и образовании. В этом отношении полный коллапс морали, случившийся при гитлеровском режиме с добропорядочным обществом, может научить нас тому, что в таких обстоятельствах те, кто лелеет ценности и твердо держится моральных норм, не надежны: теперь мы знаем, что моральные нормы могут поменяться в один миг, и у этих людей не останется ничего, кроме привычки чего-нибудь держаться. Гораздо надежнее скептики и любители сомневаться —не потому, что скептицизм хорош, а сомнение полезно, а потому, что такие люди привыкли ставить вещи под вопрос и жить своим умом. Лучше всех окажутся те, кто знает наверняка лишь одно: что бы ни случилось в дальнейшем, пока мы живы, жить нам придется с самими собой.
Но как быть с упреком в безответственности в адрес тех, кто умыл руки, отказавшись участвовать в происходящем вокруг? Думаю, нам придется признать, что существуют экстремальные ситуации, в которых невозможно брать на себя ответственность за мир, ответственность по преимуществу политическую, поскольку политическая ответственность всегда предполагает наличие хотя бы минимальной

политической власти. Бессилие или полное отсутствие власти представляется мне весомым оправданием. И оно тем весомее, что признание бессилия, по-видимому, уже требует определенных моральных качеств, доброй воли и твердой веры, необходимых для того, чтобы смотреть в лицо реальности, а не жить иллюзиями. Более того, именно в этом признании собственного бессилия можно даже в безнадежной ситуации сохранить последние остатки силы и даже власти.
Возможно, последнее положение станет немного яснее, когда мы перейдем к моему второму во­ просу — к тем, кто не просто содействовал, так сказать, волей-неволей, но считал своим долгом выполнять все, что потребуют. Их доводы были иными, чем у простых соучастников, ссылающихся то на меньшее зло, то на дух времени (отрицая тем самым человеческую способность суждения), то, в на удивление редких случаях, на всепроникающий страх, сеемый тоталитарным правлением. Начиная с Нюрнберга и заканчивая процессом над Эйхманом и более поздними процессами в Германии, довод был неизменен: любая организация требует повиновения начальству и законам страны. Повиновение —первоочередная политическая добродетель, без него не мог бы существовать ни один политический организм. Ничем не стесненной свободы совести не существует, ведь это было бы приговором для всякой организованной общности. Эти умозаключения звучат настолько правдопободно, что требуются некоторые усилия, чтобы найти в них ошибку. Их правдоподобие покоится на той истине, что, как сказал Мэдисон, «все правительства», даже самые автократические, даже тирании, «покоятся на _согласии_», ошибка же кроется в отождествлении согласия и повиновения. Там, где ребенок повинуется, взрослый — изъявляет согласие; когда о взрослом говорят, что он повинуется, он в действительности _поддерживает_ требующую «повиновения» организацию, власть или закон. Эта ошибка особенно пагубна потому, что на ее стороне очень давняя традиция. Использование термина «повиновение» применительно к политике восходит к вековой идее политической мысли, которая со времен Платона и Аристотеля утверждает, что всякий политический организм состоит из правителей и подданных и что первые отдают приказы, а вторые им подчиняются.
Конечно, здесь я не могу углубляться в причины того, почему эти представления закрались в нашу традицию политического мышления, но я бы хотела отметить, что они вытеснили более ранние и, как мне кажется, более точные представления об отношениях между людьми в сфере согласованного действия. Согласно этим представлениям, любое действие, совершаемое общностью людей, можно разделить на две стадии: начинание, инициируемое «лидером», и совершение, когда к нему присоединяются другие, чтобы довести до конца то, что становится общим делом. Для нас в данном случае важно понимание того, что ни один человек, каким бы сильным он ни был, не в состоянии совершить нечто, хорошее или плохое, без помощи других. Здесь мы имеем дело с идеей равенства, когда «лидер» —это лишь primus inter pares, первый среди равных. Те, кто, как можно подумать, ему повинуется, на самом деле поддерживают его и его начинание; без такого «повиновения» он был бы беспомощен, тогда как в случае с рабством и воспитанием детей — единственными областями, где возможно собственно повиновение и из которых это понятие перешло в политику,—все наоборот: ребенок или раб становятся беспомощными, если отказываются «сотрудничать». Даже в случае сугубо бюрократических организаций с четкой иерархией гораздо уместнее рассматривать функционирование «шестеренок» и «винтиков» как безоговорочную поддержку общего дела, чем как повиновение вышестоящим. Если я подчиняюсь законам государства, то тем самым поддерживаю его устройство, что становится особенно заметно на примере революционеров и повстанцев, которые не повинуются, отзывая это молчаливое согласие.
Согласно такому пониманию, те, кто при диктатуре устранился от публичной жизни, отказали ей в своей поддержке, избегая тех «ответственных» областей, где этой поддержки требовали под именем повиновения. Достаточно лишь на секунду представить себе,

что бы случилось с любой из этих форм правления, если бы достаточное число людей поступило «безответственно» и отказалось поддерживать режим, пусть даже не восставая и не сопротивляясь открыто, чтобы понять, каким это могло бы быть могучим оружием. На самом деле это один из многих видов ненасильственного действия и сопротивления — взять, к примеру, власть, потенциально заложенную в гражданском неповиновении,—открываемых в наше столетие. Причина, по которой этих новых преступников, никогда не совершавших преступлений по своей инициативе, все же можно считать ответственными за их поступки, заключается в том, что в делах морали и политики нет такой вещи, как повиновение. Единственная сфера, где этот термин может быть применен к взрослым людям, не являющимся рабами, — это религия, где люди говорят, что _повинуются_ слову Божьему и его указаниям, ведь отношения между человеком и Богом во многом похожи на отношения между ребенком и взрослым.
Поэтому вопросом, обращенным к тем, кто участвовал и подчинялся приказам, должен быть не вопрос «Почему вы подчинялись?», а вопрос «Почему вы _поддерживали_?» Эта смена терминов может показаться незначительной лишь тем, кто не знает, насколько мощное воздействие на умы людей оказывают простые «слова», ведь люди — это, прежде всего, говорящие животные. Устранение из нашего этического и политического словаря пагубного слова «повиновение» принесло бы немалую пользу. Хорошо поразмыслив над этим предметом, мы могли бы вновь обрести некие эталоны самоуважения и даже гордости, т. е. того, что в прежние времена называлось честью и достоинством человека —если и не человечества, то статуса «человека».

Музыка, исполнение, звук, съемка.
Что тут скажешь. Великие! https://youtu.be/yZoyzswfMnY

Ханна Арендт "О насилии" (1969, русскоязычное издание 2014 г.), приведу некоторые цитаты из текста.
От себя добавлю, что, похоже, процесс десталинизации России оказался не столь удачен, как хотелось бы видеть.

"Хотя власть и насилие — несовпадающие феномены, обычно они появляются вместе. И где бы это сочетание ни встречалось, власть, как мы установили, — это первичный и господствующий фактор. Однако ситуация становится совершенно иной, когда мы встречаемся с ними в их чистом состоянии — как, например, в случае иностранного вторжения и оккупации. Мы видели, что распространенное приравнивание насилия и власти основано на понимании правления как господства человека над человеком средствами насилия. Если иностранный захватчик сталкивается с бессильным правительством и нацией, не привыкшей к отправлению политической власти, то ему (захватчику) легко достичь подобного господства. Во всех других случаях трудности на пути к такому господству очень велики, и оккупант постарается немедленно создать коллаборационистское правительство, т.е. найти местную властную опору для своего господства. Лобовое столкновение между русскими танками и совершенно ненасильственным сопротивлением чехословацкого народа — это хрестоматийный случай конфронтации между насилием и властью в их чистом состоянии. В подобном случае достичь господства — задача трудная, но все-таки не невозможная. Насилие, как мы помним, зависит не от численности людей и не от их мнений, а от инструментов, а инструменты насилия, как я уже говорила, подобно всем прочим орудиям, увеличивают и умножают человеческую мощь. Те, кто сопротивляется насилию с помощью одной только власти, вскоре обнаружат, что им противостоят не люди, а созданные людьми устройства, чья бесчеловечность и разрушительный потенциал возрастают пропорционально разделяющему противников расстоянию. Насилие всегда способно разрушить власть; из дула винтовки рождается самый действенный приказ, приводящий к самому немедленному и полному повиновению. Но власть родиться оттуда не может никогда.
При лобовом столкновении между насилием и властью исход вряд ли подлежит сомнению. Если располагавшая огромной властью и успешная стратегия ненасильственного сопротивления Ганди столкнулась бы не с Англией, а с иным врагом — с Россией Сталина, с Германией Гитлера или даже с довоенной Японией, то исходом столкновения стала бы не деколонизация, а бойня и подчинение. Однако и Англия в Индии, и Франция в Алжире имели серьезные основания для того, чтобы сохранять сдержанность. Правление с помощью чистого насилия начинается тогда, когда власть ослабевает; именно ослабление — и внутреннее, и внешнее — власти русского правительства стало очевидно в «решении» чехословацкой проблемы — точно так же, как ослабление власти европейского империализма стало очевидно в альтернативе между деколонизацией и бойней, вставшей перед европейскими державами. Замена власти насилием может принести победу, но цена ее будет очень высока, ибо за эту победу расплачиваются не только побежденные, но и победитель— своей собственной властью.
(...)

Саморазрушительность победы насилия над властью нигде так не очевидна, как в использовании террора для поддержания господства— террора, о зловещих успехах и окончательных поражениях которого мы знаем, наверное, больше, чем какое бы то ни было поколение до нас. Террор — не то же самое, что насилие; это форма правления, возникающая, когда насилие, разрушив всякую власть, не уходит со сцены, но, напротив, сохраняет за собой полный контроль. Часто отмечалось, что эффективность террора почти всецело зависит от степени социальной атомизации. Любая разновидность организованной оппозиции должна исчезнуть, прежде чем может быть развязана полная сила террора. Эта атомизация (возмутительно тусклое ученое слово для того ужаса, который оно описывает) поддерживается и усиливается вездесущестью осведомителей, которые могут стать буквально вездесущими, потому что это уже не просто профессиональные агенты на содержании у полиции, а потенциально каждый человек, с которым ты вступаешь в контакт. Как создается развитое полицейское государство и как оно работает — или, точнее, как ничто не работает в таком государстве — можно теперь узнать из романа Александра Солженицына «В круге первом», который, вероятно, будет признан одним из шедевров литературы XX века и, безусловно, является лучшим из имеющихся описаний сталинского режима.
Принципиальное различие между тоталитарным господством, основанным на терроре, и тираниями и диктатурами, установленными с помощью насилия, заключается в том, что первое обращается не только против своих врагов, но и против своих друзей и сторонников, испытывая страх перед всякой властью, даже властью своих друзей. Пик террора достигается тогда, когда полицейское государство начинает пожирать собственных детей, когда вчерашний палач становится сегодняшней жертвой. И в этот же момент окончательно исчезает власть. Сегодня имеется очень много правдоподобных объяснений десталинизации России — но ни одно мне не кажется столь же убедительным, как то, что сами сталинские функционеры осознали, что сохранение прежнего режима приведет не к восстанию, против которого террор действительно служит лучшей гарантией, но к параличу всей страны".