Ночь выдалась ветреной.
Где-то вдалеке завывала труппа собак, на окраине маленького города скрипел фургон, словно кто-то невидимый колыхал его изнутри. Воздушные гимнасты спали. Их фургон стоял чуть поодаль от остального бродячего цирка — снаружи ничем не отличался, внутри же был теплым, уютным и до странного безмятежным.

В это самое время, в другом конце улицы, в темноте растворялась фигура. Высокая, одетая в строгий тёмный костюм, с перчатками на руках. Оленеподобный череп в мягком свете фонаря отражался как нечто невозможное — но лишь на миг. Моргнёшь — и видишь лицо взрослого мужчины лет тридцати с усталым, бледным лицом, будто высеченным из мрамора.

Солар.

На руках — крошечный свёрток. Ульяна. Рыжая копна волос выглядывает из-под серого одеяла, ресницы трепещут во сне, губы тихо приоткрыты. Она не плачет. Не боится. Как будто знает — всё идёт так, как должно.

Солар поднимается по скрипучим ступеням фургона и замирает. Ему не впервой нарушать покой людей, но это... другое. Передать дитя чужим — акт доверия, граничащий с безумием. Но у него нет выбора. Она — последняя. Единственная. Ключ к миру, о котором сама не знает.

Дверь открывает женщина — воздушная гимнастка с усталым лицом, накинутым халатом и руками, пахнущими смолой и магнезией. Её муж подходит следом, не менее настороженный.

— Кто вы?..

Он делает знак пальцами — тёплое мерцание окутывает ее лицо и то становится мягче.

Он протягивает девочку женщине. Та не решается взять её сразу — но взгляд Ульяны, случайно открывшей глаза, рассыпает страх. Маленькие пальцы хватают кончик её шарфа. Женщина дрожит, но всё же берёт ребёнка.

И тогда Солар, не оборачиваясь, произносит:

— Во имя старой клятвы.
Пока бьётся сердце.
Отныне и навечно.

— Что?.. — растерянно спрашивает мужчина. — Вы кто?

Солар не отвечает. Он уже спускается с крыльца, растворяясь в тени деревьев.

Женщина качает девочку на руках, взглядом провожая незнакомца. Та снова уснула. Вокруг, будто бы по команде, ветер стих.

А внутри фургона — впервые за долгое время — стало по-настоящему тихо.

Икар сжал кулаки, но голос сохранил ледяную вежливость.

— Скажи мне прямо — каков твой истинный замысел?

Прометей медленно провёл рукой по шрамам, будто ощупывая старые раны.

— Совершенный порядок. Мир, где каждое действие предопределено, каждый шаг рассчитан. Твои соратники бредят свободой, но разве не мир был изначальной целью муз?

— Свобода и есть единственно возможный мир! — Икар резко вскинул голову, и в его глазах вспыхнуло что-то яростное.

Прометей усмехнулся, и в этой усмешке было что-то горькое, выстраданное.

— Свобода — это хаос, брат. Ненасытный зверь, которого музы не сумели укротить. Я видел, как народ, вкусивший её, превращается в безумную толпу. Слышал их вопли «Свобода или смерть!» — и знаешь что? Они всегда выбирали смерть. Смерть поколений. А что изменилось? Пыль веков осела — и мы всё так же топчемся на месте.

Он замолчал, и в его глазах вспыхнул холодный огонь.

— Магия сделала их слабыми. Разленила умы, атрофировала волю. Лиши их этого костыля — и что останется? Жалкие, беспомощные существа.

— И ради этого ты встал под знамёна Вилмара? — Икар стиснул зубы.

— Он один видит путь, по которому должен идти Дуалитатем. В отличие от тех болванов, что мнят себя его правителями.

— Зависть — плохой советчик, брат. Музы сделали свой выбор века назад.

Прометей внезапно оживился, и в его голосе прозвучала язвительная резкость.

— Ты так плохо учил историю! Музы? Они лишь марионетки в руках кучки богатых трусов. Те собрались в своих позолоченных залах, решили, что им выгодно, — и облекли это в красивые слова о «выборе». Разница между мной и твоими друзьями, Икар, в том, что я не прячусь за благородными лозунгами.

В голосе Икара впервые прозвучала тревога.

— Ты готов принести в жертву свободу всего королевства? Ради этих... Сакралов?

Прометей повернулся к уходящему солнцу. Его силуэт казался внезапно древним и непреодолимым, как сама судьба.

— Ради будущего Королевства. Я пересоздам его, верну в истинное русло. Но тебе... Тебе уже не суждено это увидеть.

Последние слова прозвучали как приговор, растворившись в наступающих сумерках