Наивные люди, романтики...
«Мы хотим, чтобы Владимир Путин почувствовал давление, мы хотим, чтобы люди вокруг него почувствовали давление», – заявила пресс-секретарь Белого дома Джен Псаки.
Администрация США надеется, что санкции против миллиардеров и вызванное ими финансовое давление заставит их дистанцироваться от Владимира Путина и вынудить его остановить «военную операцию» на Украине.
«А все равно Владимир гонит стадо к реке,
А стаду все одно, его съели с говном».
(«Не коси меня косой». Аквариум, 1995)
«Мы хотим, чтобы Владимир Путин почувствовал давление, мы хотим, чтобы люди вокруг него почувствовали давление», – заявила пресс-секретарь Белого дома Джен Псаки.
Администрация США надеется, что санкции против миллиардеров и вызванное ими финансовое давление заставит их дистанцироваться от Владимира Путина и вынудить его остановить «военную операцию» на Украине.
«А все равно Владимир гонит стадо к реке,
А стаду все одно, его съели с говном».
(«Не коси меня косой». Аквариум, 1995)
Сегодня Владимиру Шинкареву 68 лет. Впервые я прочитал "Максим и Федор" году в 1982-м и, как и у многих сверстников, эта стопка напечатанных на машинке листков стала моей любимой книгой. В 1996 году Майкл Рэндалл спросил, не знаем ли мы какого-нибудь писателя, он хотел перевести на английский и напечатать какой-нибудь русский рассказ. Мы с Черновым попросили Шинкарева, он ответил что у него есть одно неизданное. "Принесли Майклу "Похвалу котельной", тот прочитал и говорит: "Рассказ хороший, но кто будет читать про котельную?" Правда, перевел и опубликовал.
Нажрался с Гребенщиковым-1988
Да, братки дорогие, уж беднее Гребешка никого нет…
Он и выйти-то боится – так ведь надо!
Семья: за молоком сбегай, ведро помойное вынеси… А попробуй через поклонников продерись с этим помойным ведром! Ведь никто не предложит:«Борис, я очень люблю твою музыку, поэтому давай я тебе вынесу помойное ведро». Куда там! «На тебе, – скажут, – стакан, пей со мной, а я всем похвастаюсь: нажрался с Гребенщиковым!»
А у Гребенщикова рожа от коллекционного коньяка – хоть прикуривай, руки так дрожат, что гитару не удержать. Он эти стаканы видеть не может, выворачивает.
Вот подходит он к двери с помойным ведром, слушает: тихо. В щель смотрит: вроде никого нет.
Гребенщиков быстро шмыгает в дверь, и только ступает на лестницу, как сзади его хватают за горло и заламывают назад. Помойное ведро высыпается, он падает, елозит ногами в помоях, не успел рот раскрыть, чтобы вскрикнуть – а ему ножом зубы разжимают и вливают туда самогона…
Лежит Боря, задыхается, полуослепший, разбившийся – а поклонники зубоскалят, спускаются по лестнице довольные: выпили всё-таки с Гребенщиковым!
Владимир Шинкарев, 198
Нажрался с Гребенщиковым-1988
Да, братки дорогие, уж беднее Гребешка никого нет…
Он и выйти-то боится – так ведь надо!
Семья: за молоком сбегай, ведро помойное вынеси… А попробуй через поклонников продерись с этим помойным ведром! Ведь никто не предложит:«Борис, я очень люблю твою музыку, поэтому давай я тебе вынесу помойное ведро». Куда там! «На тебе, – скажут, – стакан, пей со мной, а я всем похвастаюсь: нажрался с Гребенщиковым!»
А у Гребенщикова рожа от коллекционного коньяка – хоть прикуривай, руки так дрожат, что гитару не удержать. Он эти стаканы видеть не может, выворачивает.
Вот подходит он к двери с помойным ведром, слушает: тихо. В щель смотрит: вроде никого нет.
Гребенщиков быстро шмыгает в дверь, и только ступает на лестницу, как сзади его хватают за горло и заламывают назад. Помойное ведро высыпается, он падает, елозит ногами в помоях, не успел рот раскрыть, чтобы вскрикнуть – а ему ножом зубы разжимают и вливают туда самогона…
Лежит Боря, задыхается, полуослепший, разбившийся – а поклонники зубоскалят, спускаются по лестнице довольные: выпили всё-таки с Гребенщиковым!
Владимир Шинкарев, 198
В 1994 году мы с Черновым и с немкой Александрой фон Шверинг взяли большое интервью, часть которого напечатали в журнале "БИТ?", деньги на издание которого нам дали Юрий Шевчук и тогда директор группы ДДТ Евгений Мочулов. Найду на антресолях, отсканирую и выложу на следующей неделе. А пока нашел интервью, которая принесла стажерка "Моего района", которую я отправил к Шинкареву и страшно переживал, что ничего не выйдет. Но Володя только рассмеялся: "Не переживай, все получилось хорошо, хотя первый вопрос меня удивил!" Я спросил: выкинуть? Он: пусть будет!
👍1
Владимир Шинкарев. Петербургский художник, автор «Максима и Федора» и «Митьков» – о любимых местах в Петербурге и о том, как современность въедается в тело города.
Как вы относитесь к выставкам после жизни художника: сейчас, например, открылась выставка Арефьева? Нет ли сложности в трактовке того, что хотел сказать художник и того, что трактуют за него потомки, когда художник уже не может поучаствовать в подготовке к выставке?
Разумеется, хорошо отношусь. Это каким же врагом живописи надо быть, чтобы сказать: «Плохо отношусь. Не надо их устраивать. А книги умерших писателей тоже не надо издавать, пусть каждое поколение начинает культуру с нуля!». Нет, до этого еще не дошло, хотя тенденция уже брезжит.
Выставка Арефьева, которая сейчас проходит в K-Gallery – едва ли не первая персональная выставка этого великого художника. Эта выставка и не могла бы получиться плохой никак, работы сами за себя говорят, и названия-то не важны, не так уж важно как они отобраны, развешаны – эти вопросы только для кураторов кажутся первостепенными. А трактовку ни куратор, ни даже сам художник и не должен зрителю навязывать – «Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется».
К тому же сам художник не всегда лучшим образом трактует и отбирает для выставки работы, он к ним субъективно относится: трудное, мучительное дитя для него дороже, чем лихое и блестящее.
Оправданно ли, к примеру, выставлять работы, которые художник сам не хотел обнародовать, но они важны с общественной точки зрения?
Тяжелый вопрос. Франц Кафка завещал своему душеприказчику Максу Броду все, что Кафка не успел при жизни напечатать, то есть 90 % литературного наследия уничтожить. Брод волю покойного друга не выполнил – все напечатал до последней строчки. Хорошо он поступил или плохо? Плохо, конечно, но поступить иначе было бы просто преступлением.
Чтобы вы хотели, чтобы о вас сказали после вашей жизни?
Хотелось бы, конечно, добиться от себя того, чтобы добрым словом помянули. Еще вспоминается пара чудесных эпитафий (но это не про меня, слишком высокопарны): «Он старался». «Мир ловил меня, но не поймал» (на могиле Григория Сковороды).
Написана ли самая важная картина в вашей жизни? Если да, о чем она? Если нет, есть ли ощущение, что она будет?
Художник, если продолжает о чем-то думать, уточнять свое понимание мира должен до смерти надеяться, что самая важная картина еще впереди.
Есть такой стереотипный образ художника: выпивает, крутит романы с натурщицами, хулиганит. Может ли «яркая» жизнь стать одной из причин памяти после смерти? Нет ли в этом смысле опасности в размеренном образе жизни для имени художника?
О, да, яркая жизнь является важнейшей причиной популярности художника. Вот, была выставка Фриды Кало: народ часами в очереди стоял, хоть и очевидно, что художница – весьма средняя. Зато бисексуалка, революционерка, калека, возлюбленная Троцкого, наркоманка, алкоголичка и еще много чего интересного, потому и билеты на выставку были дороже, чем в Эрмитаж. А если художник сидит всю жизнь в мастерской, как зюзя, совершенствуясь в своем искусстве – мало яркости в такой жизни, никогда ему не стать поп-звездой.
Как бы вы охарактеризовали себя как художника?
Я достаточно традиционный художник не слишком яркой жизни.
Есть ли у вас картины, которые бы вы никогда в жизни не показали? Если да, то почему? Есть ли моменты, за которые вам сейчас стыдно? В частности рассказы, картины?
Любой художник уничтожает, записывает неудачные картины. Но бывало, да, не успел еще понять, как плоха картина а ее уже купили. Так что случалось мне через много лет выкупать картину обратно, чтобы ее уничтожить.
Какие места в Петербурге для вас самые важные? Что с ними связано?
Где жизнь проходит там и важные места, много таких мест. Несколько десятков картин я написал о реке Смоленке, несколько десятков – о станции Боровой. Эти места не лучше других, просто на Смоленке у меня мастерская, на Боровой начиналась моя жизнь. Впрочем, нет, эти два места замечательны тем, что до недавнего времени они почти не изменились с поры моего детства – такое уже мало где найдешь.
Продолжение дальше
Как вы относитесь к выставкам после жизни художника: сейчас, например, открылась выставка Арефьева? Нет ли сложности в трактовке того, что хотел сказать художник и того, что трактуют за него потомки, когда художник уже не может поучаствовать в подготовке к выставке?
Разумеется, хорошо отношусь. Это каким же врагом живописи надо быть, чтобы сказать: «Плохо отношусь. Не надо их устраивать. А книги умерших писателей тоже не надо издавать, пусть каждое поколение начинает культуру с нуля!». Нет, до этого еще не дошло, хотя тенденция уже брезжит.
Выставка Арефьева, которая сейчас проходит в K-Gallery – едва ли не первая персональная выставка этого великого художника. Эта выставка и не могла бы получиться плохой никак, работы сами за себя говорят, и названия-то не важны, не так уж важно как они отобраны, развешаны – эти вопросы только для кураторов кажутся первостепенными. А трактовку ни куратор, ни даже сам художник и не должен зрителю навязывать – «Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется».
К тому же сам художник не всегда лучшим образом трактует и отбирает для выставки работы, он к ним субъективно относится: трудное, мучительное дитя для него дороже, чем лихое и блестящее.
Оправданно ли, к примеру, выставлять работы, которые художник сам не хотел обнародовать, но они важны с общественной точки зрения?
Тяжелый вопрос. Франц Кафка завещал своему душеприказчику Максу Броду все, что Кафка не успел при жизни напечатать, то есть 90 % литературного наследия уничтожить. Брод волю покойного друга не выполнил – все напечатал до последней строчки. Хорошо он поступил или плохо? Плохо, конечно, но поступить иначе было бы просто преступлением.
Чтобы вы хотели, чтобы о вас сказали после вашей жизни?
Хотелось бы, конечно, добиться от себя того, чтобы добрым словом помянули. Еще вспоминается пара чудесных эпитафий (но это не про меня, слишком высокопарны): «Он старался». «Мир ловил меня, но не поймал» (на могиле Григория Сковороды).
Написана ли самая важная картина в вашей жизни? Если да, о чем она? Если нет, есть ли ощущение, что она будет?
Художник, если продолжает о чем-то думать, уточнять свое понимание мира должен до смерти надеяться, что самая важная картина еще впереди.
Есть такой стереотипный образ художника: выпивает, крутит романы с натурщицами, хулиганит. Может ли «яркая» жизнь стать одной из причин памяти после смерти? Нет ли в этом смысле опасности в размеренном образе жизни для имени художника?
О, да, яркая жизнь является важнейшей причиной популярности художника. Вот, была выставка Фриды Кало: народ часами в очереди стоял, хоть и очевидно, что художница – весьма средняя. Зато бисексуалка, революционерка, калека, возлюбленная Троцкого, наркоманка, алкоголичка и еще много чего интересного, потому и билеты на выставку были дороже, чем в Эрмитаж. А если художник сидит всю жизнь в мастерской, как зюзя, совершенствуясь в своем искусстве – мало яркости в такой жизни, никогда ему не стать поп-звездой.
Как бы вы охарактеризовали себя как художника?
Я достаточно традиционный художник не слишком яркой жизни.
Есть ли у вас картины, которые бы вы никогда в жизни не показали? Если да, то почему? Есть ли моменты, за которые вам сейчас стыдно? В частности рассказы, картины?
Любой художник уничтожает, записывает неудачные картины. Но бывало, да, не успел еще понять, как плоха картина а ее уже купили. Так что случалось мне через много лет выкупать картину обратно, чтобы ее уничтожить.
Какие места в Петербурге для вас самые важные? Что с ними связано?
Где жизнь проходит там и важные места, много таких мест. Несколько десятков картин я написал о реке Смоленке, несколько десятков – о станции Боровой. Эти места не лучше других, просто на Смоленке у меня мастерская, на Боровой начиналась моя жизнь. Впрочем, нет, эти два места замечательны тем, что до недавнего времени они почти не изменились с поры моего детства – такое уже мало где найдешь.
Продолжение дальше
продолжение…
Есть ли у вас место, куда приходите в плохом настроении? Где оно? Почему оно лечит?
Арка Новой Голландии, особенно ночью. Лучше в плохую, петербургскую погоду – она просто парализует своей руинной красотой, возвышенной твердостью. Полезно полечиться здесь ночью, под дождем и ветром.
Петербург каких годов какого века вам ближе всего?
Пожалуй, начало XX века, серебряный век нашей поэзии, время Добужинского и Остроумовой-Лебедевой. Картина Петербурга полностью сформировалась тогда (не хватало только рамы вокруг – конструктивизма, хрущевок), она была совершенна. Что-то добавляя, можно было только испортить.
Есть ли что-то потерянное в городе (здания или дух, еще что-то), что вас огорчает?
Я процитирую свою статью «Петербург»: «Все новое, что ни сделают, умерщвляет пространство вокруг, выглядит сверкающей золотой фиксой на пожилом интеллигентном лице. Современность въедается в тело города, выпивает из него все краски, сама наливается чудовищным анилиновым цветом». Это, конечно, полемическое преувеличение, но… разве не так?
Случались ли у вас открытия в Петербурге уже во взрослом возрасте? К примеру, нашли какую-то живописную улицу внезапно или заброшенный прекрасный двор? Если да, то что это было и когда?
Жизни не хватит, чтобы открыть все в Петербурге ходим по привычным маршрутам, по основным артериям, не проникая в плоть города… Разве можно пройти по всем улицам, зайти во все дворы, выглянуть из каждого окна? Да и привычное, мы, взрослея, открываем заново – иначе зачем я десятки раз пишу один и тот же изгиб реки Смоленки?
Юлиана Шаровьева, "Мой район", 14 октября 2016 г.
Есть ли у вас место, куда приходите в плохом настроении? Где оно? Почему оно лечит?
Арка Новой Голландии, особенно ночью. Лучше в плохую, петербургскую погоду – она просто парализует своей руинной красотой, возвышенной твердостью. Полезно полечиться здесь ночью, под дождем и ветром.
Петербург каких годов какого века вам ближе всего?
Пожалуй, начало XX века, серебряный век нашей поэзии, время Добужинского и Остроумовой-Лебедевой. Картина Петербурга полностью сформировалась тогда (не хватало только рамы вокруг – конструктивизма, хрущевок), она была совершенна. Что-то добавляя, можно было только испортить.
Есть ли что-то потерянное в городе (здания или дух, еще что-то), что вас огорчает?
Я процитирую свою статью «Петербург»: «Все новое, что ни сделают, умерщвляет пространство вокруг, выглядит сверкающей золотой фиксой на пожилом интеллигентном лице. Современность въедается в тело города, выпивает из него все краски, сама наливается чудовищным анилиновым цветом». Это, конечно, полемическое преувеличение, но… разве не так?
Случались ли у вас открытия в Петербурге уже во взрослом возрасте? К примеру, нашли какую-то живописную улицу внезапно или заброшенный прекрасный двор? Если да, то что это было и когда?
Жизни не хватит, чтобы открыть все в Петербурге ходим по привычным маршрутам, по основным артериям, не проникая в плоть города… Разве можно пройти по всем улицам, зайти во все дворы, выглянуть из каждого окна? Да и привычное, мы, взрослея, открываем заново – иначе зачем я десятки раз пишу один и тот же изгиб реки Смоленки?
Юлиана Шаровьева, "Мой район", 14 октября 2016 г.
👍1
В 1998 году еще до августа президент Ельцин пообещал, что никого кризиса не будет. А следом прямо по ТВ (вот она была - свобода слова!) поэт Игорь Иртеньев прочитал новый стишок:
"Такого кризиса
еще не видел свет.
Пиздец уж близится,
а кризиса все нет".
"Такого кризиса
еще не видел свет.
Пиздец уж близится,
а кризиса все нет".
Шнур продолжает есть из рук Викторыча (как его зовут сотрудники) и выпустил новую кабацкую песню про элиту, которая якобы за мир, но свалила отдыхать на Запад. Неужели дальше будет ещё хуже, ведь кажется, что уже некуда?
👍2
П. Д. Мальков рассказывает о том, как в 1917 году, будучи матросом крейсера «Диана», он закрыл редакцию «Биржевых ведомостей»:
«Паршивая была газетенка, черносотенная. Вечно всякие пакости писала, не раз на моряков- балтийцев клеветала. Приезжаю в Балтийский экипаж, говорю ребятам: пора „Биржевку" прикрыть, нечего с ней церемониться! ...Сразу нашлось несколько охотников. Когда выходили из редакции „Биржевки", смотрю: по соседству журнал „Огонек". Тоже вредный журнал. Посоветовались мы с ребятами и решили и его заодно закрыть»
«Паршивая была газетенка, черносотенная. Вечно всякие пакости писала, не раз на моряков- балтийцев клеветала. Приезжаю в Балтийский экипаж, говорю ребятам: пора „Биржевку" прикрыть, нечего с ней церемониться! ...Сразу нашлось несколько охотников. Когда выходили из редакции „Биржевки", смотрю: по соседству журнал „Огонек". Тоже вредный журнал. Посоветовались мы с ребятами и решили и его заодно закрыть»
👍5