Наивные люди, романтики...
«Мы хотим, чтобы Владимир Путин почувствовал давление, мы хотим, чтобы люди вокруг него почувствовали давление», – заявила пресс-секретарь Белого дома Джен Псаки.
Администрация США надеется, что санкции против миллиардеров и вызванное ими финансовое давление заставит их дистанцироваться от Владимира Путина и вынудить его остановить «военную операцию» на Украине.
«А все равно Владимир гонит стадо к реке,
А стаду все одно, его съели с говном».
(«Не коси меня косой». Аквариум, 1995)
«Мы хотим, чтобы Владимир Путин почувствовал давление, мы хотим, чтобы люди вокруг него почувствовали давление», – заявила пресс-секретарь Белого дома Джен Псаки.
Администрация США надеется, что санкции против миллиардеров и вызванное ими финансовое давление заставит их дистанцироваться от Владимира Путина и вынудить его остановить «военную операцию» на Украине.
«А все равно Владимир гонит стадо к реке,
А стаду все одно, его съели с говном».
(«Не коси меня косой». Аквариум, 1995)
Сегодня Владимиру Шинкареву 68 лет. Впервые я прочитал "Максим и Федор" году в 1982-м и, как и у многих сверстников, эта стопка напечатанных на машинке листков стала моей любимой книгой. В 1996 году Майкл Рэндалл спросил, не знаем ли мы какого-нибудь писателя, он хотел перевести на английский и напечатать какой-нибудь русский рассказ. Мы с Черновым попросили Шинкарева, он ответил что у него есть одно неизданное. "Принесли Майклу "Похвалу котельной", тот прочитал и говорит: "Рассказ хороший, но кто будет читать про котельную?" Правда, перевел и опубликовал.
Нажрался с Гребенщиковым-1988
Да, братки дорогие, уж беднее Гребешка никого нет…
Он и выйти-то боится – так ведь надо!
Семья: за молоком сбегай, ведро помойное вынеси… А попробуй через поклонников продерись с этим помойным ведром! Ведь никто не предложит:«Борис, я очень люблю твою музыку, поэтому давай я тебе вынесу помойное ведро». Куда там! «На тебе, – скажут, – стакан, пей со мной, а я всем похвастаюсь: нажрался с Гребенщиковым!»
А у Гребенщикова рожа от коллекционного коньяка – хоть прикуривай, руки так дрожат, что гитару не удержать. Он эти стаканы видеть не может, выворачивает.
Вот подходит он к двери с помойным ведром, слушает: тихо. В щель смотрит: вроде никого нет.
Гребенщиков быстро шмыгает в дверь, и только ступает на лестницу, как сзади его хватают за горло и заламывают назад. Помойное ведро высыпается, он падает, елозит ногами в помоях, не успел рот раскрыть, чтобы вскрикнуть – а ему ножом зубы разжимают и вливают туда самогона…
Лежит Боря, задыхается, полуослепший, разбившийся – а поклонники зубоскалят, спускаются по лестнице довольные: выпили всё-таки с Гребенщиковым!
Владимир Шинкарев, 198
Нажрался с Гребенщиковым-1988
Да, братки дорогие, уж беднее Гребешка никого нет…
Он и выйти-то боится – так ведь надо!
Семья: за молоком сбегай, ведро помойное вынеси… А попробуй через поклонников продерись с этим помойным ведром! Ведь никто не предложит:«Борис, я очень люблю твою музыку, поэтому давай я тебе вынесу помойное ведро». Куда там! «На тебе, – скажут, – стакан, пей со мной, а я всем похвастаюсь: нажрался с Гребенщиковым!»
А у Гребенщикова рожа от коллекционного коньяка – хоть прикуривай, руки так дрожат, что гитару не удержать. Он эти стаканы видеть не может, выворачивает.
Вот подходит он к двери с помойным ведром, слушает: тихо. В щель смотрит: вроде никого нет.
Гребенщиков быстро шмыгает в дверь, и только ступает на лестницу, как сзади его хватают за горло и заламывают назад. Помойное ведро высыпается, он падает, елозит ногами в помоях, не успел рот раскрыть, чтобы вскрикнуть – а ему ножом зубы разжимают и вливают туда самогона…
Лежит Боря, задыхается, полуослепший, разбившийся – а поклонники зубоскалят, спускаются по лестнице довольные: выпили всё-таки с Гребенщиковым!
Владимир Шинкарев, 198
В 1994 году мы с Черновым и с немкой Александрой фон Шверинг взяли большое интервью, часть которого напечатали в журнале "БИТ?", деньги на издание которого нам дали Юрий Шевчук и тогда директор группы ДДТ Евгений Мочулов. Найду на антресолях, отсканирую и выложу на следующей неделе. А пока нашел интервью, которая принесла стажерка "Моего района", которую я отправил к Шинкареву и страшно переживал, что ничего не выйдет. Но Володя только рассмеялся: "Не переживай, все получилось хорошо, хотя первый вопрос меня удивил!" Я спросил: выкинуть? Он: пусть будет!
👍1
Владимир Шинкарев. Петербургский художник, автор «Максима и Федора» и «Митьков» – о любимых местах в Петербурге и о том, как современность въедается в тело города.
Как вы относитесь к выставкам после жизни художника: сейчас, например, открылась выставка Арефьева? Нет ли сложности в трактовке того, что хотел сказать художник и того, что трактуют за него потомки, когда художник уже не может поучаствовать в подготовке к выставке?
Разумеется, хорошо отношусь. Это каким же врагом живописи надо быть, чтобы сказать: «Плохо отношусь. Не надо их устраивать. А книги умерших писателей тоже не надо издавать, пусть каждое поколение начинает культуру с нуля!». Нет, до этого еще не дошло, хотя тенденция уже брезжит.
Выставка Арефьева, которая сейчас проходит в K-Gallery – едва ли не первая персональная выставка этого великого художника. Эта выставка и не могла бы получиться плохой никак, работы сами за себя говорят, и названия-то не важны, не так уж важно как они отобраны, развешаны – эти вопросы только для кураторов кажутся первостепенными. А трактовку ни куратор, ни даже сам художник и не должен зрителю навязывать – «Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется».
К тому же сам художник не всегда лучшим образом трактует и отбирает для выставки работы, он к ним субъективно относится: трудное, мучительное дитя для него дороже, чем лихое и блестящее.
Оправданно ли, к примеру, выставлять работы, которые художник сам не хотел обнародовать, но они важны с общественной точки зрения?
Тяжелый вопрос. Франц Кафка завещал своему душеприказчику Максу Броду все, что Кафка не успел при жизни напечатать, то есть 90 % литературного наследия уничтожить. Брод волю покойного друга не выполнил – все напечатал до последней строчки. Хорошо он поступил или плохо? Плохо, конечно, но поступить иначе было бы просто преступлением.
Чтобы вы хотели, чтобы о вас сказали после вашей жизни?
Хотелось бы, конечно, добиться от себя того, чтобы добрым словом помянули. Еще вспоминается пара чудесных эпитафий (но это не про меня, слишком высокопарны): «Он старался». «Мир ловил меня, но не поймал» (на могиле Григория Сковороды).
Написана ли самая важная картина в вашей жизни? Если да, о чем она? Если нет, есть ли ощущение, что она будет?
Художник, если продолжает о чем-то думать, уточнять свое понимание мира должен до смерти надеяться, что самая важная картина еще впереди.
Есть такой стереотипный образ художника: выпивает, крутит романы с натурщицами, хулиганит. Может ли «яркая» жизнь стать одной из причин памяти после смерти? Нет ли в этом смысле опасности в размеренном образе жизни для имени художника?
О, да, яркая жизнь является важнейшей причиной популярности художника. Вот, была выставка Фриды Кало: народ часами в очереди стоял, хоть и очевидно, что художница – весьма средняя. Зато бисексуалка, революционерка, калека, возлюбленная Троцкого, наркоманка, алкоголичка и еще много чего интересного, потому и билеты на выставку были дороже, чем в Эрмитаж. А если художник сидит всю жизнь в мастерской, как зюзя, совершенствуясь в своем искусстве – мало яркости в такой жизни, никогда ему не стать поп-звездой.
Как бы вы охарактеризовали себя как художника?
Я достаточно традиционный художник не слишком яркой жизни.
Есть ли у вас картины, которые бы вы никогда в жизни не показали? Если да, то почему? Есть ли моменты, за которые вам сейчас стыдно? В частности рассказы, картины?
Любой художник уничтожает, записывает неудачные картины. Но бывало, да, не успел еще понять, как плоха картина а ее уже купили. Так что случалось мне через много лет выкупать картину обратно, чтобы ее уничтожить.
Какие места в Петербурге для вас самые важные? Что с ними связано?
Где жизнь проходит там и важные места, много таких мест. Несколько десятков картин я написал о реке Смоленке, несколько десятков – о станции Боровой. Эти места не лучше других, просто на Смоленке у меня мастерская, на Боровой начиналась моя жизнь. Впрочем, нет, эти два места замечательны тем, что до недавнего времени они почти не изменились с поры моего детства – такое уже мало где найдешь.
Продолжение дальше
Как вы относитесь к выставкам после жизни художника: сейчас, например, открылась выставка Арефьева? Нет ли сложности в трактовке того, что хотел сказать художник и того, что трактуют за него потомки, когда художник уже не может поучаствовать в подготовке к выставке?
Разумеется, хорошо отношусь. Это каким же врагом живописи надо быть, чтобы сказать: «Плохо отношусь. Не надо их устраивать. А книги умерших писателей тоже не надо издавать, пусть каждое поколение начинает культуру с нуля!». Нет, до этого еще не дошло, хотя тенденция уже брезжит.
Выставка Арефьева, которая сейчас проходит в K-Gallery – едва ли не первая персональная выставка этого великого художника. Эта выставка и не могла бы получиться плохой никак, работы сами за себя говорят, и названия-то не важны, не так уж важно как они отобраны, развешаны – эти вопросы только для кураторов кажутся первостепенными. А трактовку ни куратор, ни даже сам художник и не должен зрителю навязывать – «Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется».
К тому же сам художник не всегда лучшим образом трактует и отбирает для выставки работы, он к ним субъективно относится: трудное, мучительное дитя для него дороже, чем лихое и блестящее.
Оправданно ли, к примеру, выставлять работы, которые художник сам не хотел обнародовать, но они важны с общественной точки зрения?
Тяжелый вопрос. Франц Кафка завещал своему душеприказчику Максу Броду все, что Кафка не успел при жизни напечатать, то есть 90 % литературного наследия уничтожить. Брод волю покойного друга не выполнил – все напечатал до последней строчки. Хорошо он поступил или плохо? Плохо, конечно, но поступить иначе было бы просто преступлением.
Чтобы вы хотели, чтобы о вас сказали после вашей жизни?
Хотелось бы, конечно, добиться от себя того, чтобы добрым словом помянули. Еще вспоминается пара чудесных эпитафий (но это не про меня, слишком высокопарны): «Он старался». «Мир ловил меня, но не поймал» (на могиле Григория Сковороды).
Написана ли самая важная картина в вашей жизни? Если да, о чем она? Если нет, есть ли ощущение, что она будет?
Художник, если продолжает о чем-то думать, уточнять свое понимание мира должен до смерти надеяться, что самая важная картина еще впереди.
Есть такой стереотипный образ художника: выпивает, крутит романы с натурщицами, хулиганит. Может ли «яркая» жизнь стать одной из причин памяти после смерти? Нет ли в этом смысле опасности в размеренном образе жизни для имени художника?
О, да, яркая жизнь является важнейшей причиной популярности художника. Вот, была выставка Фриды Кало: народ часами в очереди стоял, хоть и очевидно, что художница – весьма средняя. Зато бисексуалка, революционерка, калека, возлюбленная Троцкого, наркоманка, алкоголичка и еще много чего интересного, потому и билеты на выставку были дороже, чем в Эрмитаж. А если художник сидит всю жизнь в мастерской, как зюзя, совершенствуясь в своем искусстве – мало яркости в такой жизни, никогда ему не стать поп-звездой.
Как бы вы охарактеризовали себя как художника?
Я достаточно традиционный художник не слишком яркой жизни.
Есть ли у вас картины, которые бы вы никогда в жизни не показали? Если да, то почему? Есть ли моменты, за которые вам сейчас стыдно? В частности рассказы, картины?
Любой художник уничтожает, записывает неудачные картины. Но бывало, да, не успел еще понять, как плоха картина а ее уже купили. Так что случалось мне через много лет выкупать картину обратно, чтобы ее уничтожить.
Какие места в Петербурге для вас самые важные? Что с ними связано?
Где жизнь проходит там и важные места, много таких мест. Несколько десятков картин я написал о реке Смоленке, несколько десятков – о станции Боровой. Эти места не лучше других, просто на Смоленке у меня мастерская, на Боровой начиналась моя жизнь. Впрочем, нет, эти два места замечательны тем, что до недавнего времени они почти не изменились с поры моего детства – такое уже мало где найдешь.
Продолжение дальше
продолжение…
Есть ли у вас место, куда приходите в плохом настроении? Где оно? Почему оно лечит?
Арка Новой Голландии, особенно ночью. Лучше в плохую, петербургскую погоду – она просто парализует своей руинной красотой, возвышенной твердостью. Полезно полечиться здесь ночью, под дождем и ветром.
Петербург каких годов какого века вам ближе всего?
Пожалуй, начало XX века, серебряный век нашей поэзии, время Добужинского и Остроумовой-Лебедевой. Картина Петербурга полностью сформировалась тогда (не хватало только рамы вокруг – конструктивизма, хрущевок), она была совершенна. Что-то добавляя, можно было только испортить.
Есть ли что-то потерянное в городе (здания или дух, еще что-то), что вас огорчает?
Я процитирую свою статью «Петербург»: «Все новое, что ни сделают, умерщвляет пространство вокруг, выглядит сверкающей золотой фиксой на пожилом интеллигентном лице. Современность въедается в тело города, выпивает из него все краски, сама наливается чудовищным анилиновым цветом». Это, конечно, полемическое преувеличение, но… разве не так?
Случались ли у вас открытия в Петербурге уже во взрослом возрасте? К примеру, нашли какую-то живописную улицу внезапно или заброшенный прекрасный двор? Если да, то что это было и когда?
Жизни не хватит, чтобы открыть все в Петербурге ходим по привычным маршрутам, по основным артериям, не проникая в плоть города… Разве можно пройти по всем улицам, зайти во все дворы, выглянуть из каждого окна? Да и привычное, мы, взрослея, открываем заново – иначе зачем я десятки раз пишу один и тот же изгиб реки Смоленки?
Юлиана Шаровьева, "Мой район", 14 октября 2016 г.
Есть ли у вас место, куда приходите в плохом настроении? Где оно? Почему оно лечит?
Арка Новой Голландии, особенно ночью. Лучше в плохую, петербургскую погоду – она просто парализует своей руинной красотой, возвышенной твердостью. Полезно полечиться здесь ночью, под дождем и ветром.
Петербург каких годов какого века вам ближе всего?
Пожалуй, начало XX века, серебряный век нашей поэзии, время Добужинского и Остроумовой-Лебедевой. Картина Петербурга полностью сформировалась тогда (не хватало только рамы вокруг – конструктивизма, хрущевок), она была совершенна. Что-то добавляя, можно было только испортить.
Есть ли что-то потерянное в городе (здания или дух, еще что-то), что вас огорчает?
Я процитирую свою статью «Петербург»: «Все новое, что ни сделают, умерщвляет пространство вокруг, выглядит сверкающей золотой фиксой на пожилом интеллигентном лице. Современность въедается в тело города, выпивает из него все краски, сама наливается чудовищным анилиновым цветом». Это, конечно, полемическое преувеличение, но… разве не так?
Случались ли у вас открытия в Петербурге уже во взрослом возрасте? К примеру, нашли какую-то живописную улицу внезапно или заброшенный прекрасный двор? Если да, то что это было и когда?
Жизни не хватит, чтобы открыть все в Петербурге ходим по привычным маршрутам, по основным артериям, не проникая в плоть города… Разве можно пройти по всем улицам, зайти во все дворы, выглянуть из каждого окна? Да и привычное, мы, взрослея, открываем заново – иначе зачем я десятки раз пишу один и тот же изгиб реки Смоленки?
Юлиана Шаровьева, "Мой район", 14 октября 2016 г.
👍1
В 1998 году еще до августа президент Ельцин пообещал, что никого кризиса не будет. А следом прямо по ТВ (вот она была - свобода слова!) поэт Игорь Иртеньев прочитал новый стишок:
"Такого кризиса
еще не видел свет.
Пиздец уж близится,
а кризиса все нет".
"Такого кризиса
еще не видел свет.
Пиздец уж близится,
а кризиса все нет".
Шнур продолжает есть из рук Викторыча (как его зовут сотрудники) и выпустил новую кабацкую песню про элиту, которая якобы за мир, но свалила отдыхать на Запад. Неужели дальше будет ещё хуже, ведь кажется, что уже некуда?
👍2
П. Д. Мальков рассказывает о том, как в 1917 году, будучи матросом крейсера «Диана», он закрыл редакцию «Биржевых ведомостей»:
«Паршивая была газетенка, черносотенная. Вечно всякие пакости писала, не раз на моряков- балтийцев клеветала. Приезжаю в Балтийский экипаж, говорю ребятам: пора „Биржевку" прикрыть, нечего с ней церемониться! ...Сразу нашлось несколько охотников. Когда выходили из редакции „Биржевки", смотрю: по соседству журнал „Огонек". Тоже вредный журнал. Посоветовались мы с ребятами и решили и его заодно закрыть»
«Паршивая была газетенка, черносотенная. Вечно всякие пакости писала, не раз на моряков- балтийцев клеветала. Приезжаю в Балтийский экипаж, говорю ребятам: пора „Биржевку" прикрыть, нечего с ней церемониться! ...Сразу нашлось несколько охотников. Когда выходили из редакции „Биржевки", смотрю: по соседству журнал „Огонек". Тоже вредный журнал. Посоветовались мы с ребятами и решили и его заодно закрыть»
👍5
Forwarded from Ротонда
В СПбГУ подготовили приказы об отчислении студентов, которые участвовали в антивоенных митингах
Накануне не меньше 14 студентов СПбГУ, которые участвовали в антивоенных митингах и которых задержала полиция, узнали, что университет приготовил приказы об их отчислении (документы есть в распоряжении «Ротонды»). Приказы ещё не вступили в силу, учащихся ждут две инстанции: дисциплинарная комиссия и комиссия по этике.
Председатель студсовета вуза Михаил Мочалов, сообщая студентам новость, сказал (скриншоты переписки также есть в распоряжении редакции): «К сожалению, проректор Александр Бабич искренне считает, что письмо из МВД является неоспоримым основанием для отчисления. Я могу сказать, что дисциплинарная комиссия проанализирует каждую дисциплинарку и сформирует справедливое и обоснованное мнение. Но, увы, оно лишь формальность. Не буду вас обнадеживать — эти студенты обречены. Отчисление следует без права на восстановление. Как показал опыт, администрацию не волнует ни предыдущее поведение, ни положительные характеристики, ничего».
Проректор СПбГУ Александр Бабич, имя которого стоит под приказами об отчислении, раньше говорил, что вуз считает возможным отчислить студентов, которых привлекли к административной ответственности за участие в митинге. Потому что нарушать законодательство России значит нарушать и устав СПбГУ.
Однако университет начал процедуру отчисления ещё до того, как студенты успели обжаловать своё административное наказание за митинг — то есть решение суда в их отношении ещё даже не вступило в силу. А некоторых студентов, чьи имена значатся в приказах, пока и вовсе не привлекли к ответственности — даже суд первой инстанции не прошёл.
«Моя гражданская позиция по поводу действий на Украине действительно пацифистская, — рассказал «Ротонде» студент первого курса факультета журналистики Роман Гришко, один из тех, кого вуз намерен отчислить. — По той простой причине, что на Украине у меня есть друзья и знакомые. По той простой причине, что мой друг-контрактник уже с вечера 23 февраля попросту не выходит на связь.
После задержания нашими бравыми космонавтами я понимал, к чему могут привести все эти разговоры в отделении. Виноватым себя я не признал. Из отделения меня отпустили под подписку о явке, суда и постановления нет до сих пор. За что меня будут отчислять, не ясно. Будет интересно послушать объяснения — если они, конечно, будут.
Обидно, я два года шел к тому, чтобы стать журналистом. Два года поступал, потому что не выходило. И вот я пришел к своей мечте. И тут как в реальность вернулся, что в России живу».
«Я понимала, что в теории меня могут отчислить, хотя успокаивало то, что раньше отчислений за митинги не было, — пояснила свою позицию «Ротонде» Елизавета Матвеева (имя изменено по просьбе героини), студентка 3 курса филологического факультета. — Я вышла, потому что для меня было важнее выразить позицию по поводу действий государства. Согласно 31 статье Конституции РФ, это мое законное право. Задержание на мирном митинге — нарушение права на свободу слова. Очень печально, что университет не занимает сторону студентов в этом вопросе.
Пока у меня ещё есть надежда на лучшее. Я подала апелляцию на решение суда, так как он проходил с нарушениями, и само задержание я считаю незаконным. Я бы очень хотела продолжить учебу в университете, поэтому отчисление для меня — довольно грустный вариант развития событий, придется как-то перестраивать свою жизнь. В любом случае, я буду знать, что отчисление было совершенно несправедливым.
Администрация университета утверждает, что студенты имеют право высказывать любые политические взгляды, а отчисляют они якобы из-за нарушения законодательства РФ. По-моему, очевидно, что отчислением угрожают именно за высказывание своей политической позиции и участие в мирном митинге. К тому же, были случаи, когда активистов под разными предлогами отчисляли из университета из-за их политической деятельности. К сожалению, в университете опасно проявлять оппозиционные взгляды».
Накануне не меньше 14 студентов СПбГУ, которые участвовали в антивоенных митингах и которых задержала полиция, узнали, что университет приготовил приказы об их отчислении (документы есть в распоряжении «Ротонды»). Приказы ещё не вступили в силу, учащихся ждут две инстанции: дисциплинарная комиссия и комиссия по этике.
Председатель студсовета вуза Михаил Мочалов, сообщая студентам новость, сказал (скриншоты переписки также есть в распоряжении редакции): «К сожалению, проректор Александр Бабич искренне считает, что письмо из МВД является неоспоримым основанием для отчисления. Я могу сказать, что дисциплинарная комиссия проанализирует каждую дисциплинарку и сформирует справедливое и обоснованное мнение. Но, увы, оно лишь формальность. Не буду вас обнадеживать — эти студенты обречены. Отчисление следует без права на восстановление. Как показал опыт, администрацию не волнует ни предыдущее поведение, ни положительные характеристики, ничего».
Проректор СПбГУ Александр Бабич, имя которого стоит под приказами об отчислении, раньше говорил, что вуз считает возможным отчислить студентов, которых привлекли к административной ответственности за участие в митинге. Потому что нарушать законодательство России значит нарушать и устав СПбГУ.
Однако университет начал процедуру отчисления ещё до того, как студенты успели обжаловать своё административное наказание за митинг — то есть решение суда в их отношении ещё даже не вступило в силу. А некоторых студентов, чьи имена значатся в приказах, пока и вовсе не привлекли к ответственности — даже суд первой инстанции не прошёл.
«Моя гражданская позиция по поводу действий на Украине действительно пацифистская, — рассказал «Ротонде» студент первого курса факультета журналистики Роман Гришко, один из тех, кого вуз намерен отчислить. — По той простой причине, что на Украине у меня есть друзья и знакомые. По той простой причине, что мой друг-контрактник уже с вечера 23 февраля попросту не выходит на связь.
После задержания нашими бравыми космонавтами я понимал, к чему могут привести все эти разговоры в отделении. Виноватым себя я не признал. Из отделения меня отпустили под подписку о явке, суда и постановления нет до сих пор. За что меня будут отчислять, не ясно. Будет интересно послушать объяснения — если они, конечно, будут.
Обидно, я два года шел к тому, чтобы стать журналистом. Два года поступал, потому что не выходило. И вот я пришел к своей мечте. И тут как в реальность вернулся, что в России живу».
«Я понимала, что в теории меня могут отчислить, хотя успокаивало то, что раньше отчислений за митинги не было, — пояснила свою позицию «Ротонде» Елизавета Матвеева (имя изменено по просьбе героини), студентка 3 курса филологического факультета. — Я вышла, потому что для меня было важнее выразить позицию по поводу действий государства. Согласно 31 статье Конституции РФ, это мое законное право. Задержание на мирном митинге — нарушение права на свободу слова. Очень печально, что университет не занимает сторону студентов в этом вопросе.
Пока у меня ещё есть надежда на лучшее. Я подала апелляцию на решение суда, так как он проходил с нарушениями, и само задержание я считаю незаконным. Я бы очень хотела продолжить учебу в университете, поэтому отчисление для меня — довольно грустный вариант развития событий, придется как-то перестраивать свою жизнь. В любом случае, я буду знать, что отчисление было совершенно несправедливым.
Администрация университета утверждает, что студенты имеют право высказывать любые политические взгляды, а отчисляют они якобы из-за нарушения законодательства РФ. По-моему, очевидно, что отчислением угрожают именно за высказывание своей политической позиции и участие в мирном митинге. К тому же, были случаи, когда активистов под разными предлогами отчисляли из университета из-за их политической деятельности. К сожалению, в университете опасно проявлять оппозиционные взгляды».
👍1
Сегодня встретил у вороны автора сиверских дацзыбао Александра Правдина. Я писал про него в январе, когда Константин Горожанко попросил чернуть что-то в "Граждане Гдовского края". Заметка "Ворона уполномочена заявить" https://vk.com/wall-75598918_65647?
🔥3
Лет семь назад я начал читать книгу "Идеальный советский писатель. Константин Симонов — итоги жизни", про то, какие совписы были приспособленцы, но решил изучить первоисточник и переключился на книгу — Константин Симонов "Истории тяжелая вода". Вот вспомнил оттуда интересный кусок.
"Когда ему [Сталину] приходила в голову мысль премировать еще что‑то сверх представленного, в таких случаях он не очень считался со статусом премий, мог выдвинуть книгу, вышедшую два года назад, как это в мое отсутствие было с моими «Днями и ночами», даже напечатанную четыре года назад, как это произошло в моем присутствии, в сорок восьмом году. В тот раз я сидел рядом с редактором «Звезды» Друзиным, сидел довольно далеко от Сталина, в конце стола. Уже прошли и поэзия, и проза, и драматургия, как вдруг Сталин, взяв из лежавшей слева от него пачки какой‑то журнал, перегнутый пополам, очевидно открытый на интересовавшей его странице, спросил присутствующих:
— Кто читал пьесу «Вороний камень», авторы Груздев и Четвериков?
Все молчали, никто из нас пьесы «Вороний камень» не читал.
— Она была напечатана в сорок четвертом году в журнале «Звезда», — сказал Сталин. — Я думаю, что это хорошая пьеса. В свое время на нее не обратили внимания, но я думаю, следует дать премию товарищам Груздеву и Четверикову за эту хорошую пьесу. Какие будут еще мнения?
По духу, который сопутствовал этим обсуждениям на Политбюро, вопрос Сталина «Какие будут еще мнения?» не предполагал, что иных мнений быть не может, но в данном случае их действительно не предполагалось, поскольку стало ясно, что никто, кроме него самого, пьесу не читал.
Последовала пауза. В это время Друзин, лихорадочно тряхнув меня за локоть, прошептал мне в ухо:
— Что делать? Она была напечатана у нас в «Звезде», но Четвериков арестован, сидит. Как, сказать или промолчать?
— Конечно, сказать, — прошептал я в ответ Друзину, подумав про себя, что если Друзин скажет, то Сталин, наверное, освободит автора понравившейся ему пьесы. Чего ему стоит это сделать? А если Друзин промолчит сейчас, ему дорого это обойдется потом — то, что он знал и не сказал.
— Остается решить, какую премию дать за пьесу, какой степени? — выдержав паузу, неторопливо сказал Сталин. — Я думаю…
Тут Друзин, решившись, наконец решившись, выпалил почти с отчаянием, очень громко:
— Он сидит, товарищ Сталин.
— Кто сидит? — не понял Сталин.
— Один из двух авторов пьесы, Четвериков сидит, товарищ Сталин.
Сталин помолчал, повертел в руках журнал, закрыл и положил его обратно, продолжая молчать. Мне показалось, что он несколько секунд колебался, как поступить, и, решив это для себя совсем не так, как я надеялся, заглянул в список премий и сказал:
— Переходим к литературной критике. За книгу «Глинка»…"
"Когда ему [Сталину] приходила в голову мысль премировать еще что‑то сверх представленного, в таких случаях он не очень считался со статусом премий, мог выдвинуть книгу, вышедшую два года назад, как это в мое отсутствие было с моими «Днями и ночами», даже напечатанную четыре года назад, как это произошло в моем присутствии, в сорок восьмом году. В тот раз я сидел рядом с редактором «Звезды» Друзиным, сидел довольно далеко от Сталина, в конце стола. Уже прошли и поэзия, и проза, и драматургия, как вдруг Сталин, взяв из лежавшей слева от него пачки какой‑то журнал, перегнутый пополам, очевидно открытый на интересовавшей его странице, спросил присутствующих:
— Кто читал пьесу «Вороний камень», авторы Груздев и Четвериков?
Все молчали, никто из нас пьесы «Вороний камень» не читал.
— Она была напечатана в сорок четвертом году в журнале «Звезда», — сказал Сталин. — Я думаю, что это хорошая пьеса. В свое время на нее не обратили внимания, но я думаю, следует дать премию товарищам Груздеву и Четверикову за эту хорошую пьесу. Какие будут еще мнения?
По духу, который сопутствовал этим обсуждениям на Политбюро, вопрос Сталина «Какие будут еще мнения?» не предполагал, что иных мнений быть не может, но в данном случае их действительно не предполагалось, поскольку стало ясно, что никто, кроме него самого, пьесу не читал.
Последовала пауза. В это время Друзин, лихорадочно тряхнув меня за локоть, прошептал мне в ухо:
— Что делать? Она была напечатана у нас в «Звезде», но Четвериков арестован, сидит. Как, сказать или промолчать?
— Конечно, сказать, — прошептал я в ответ Друзину, подумав про себя, что если Друзин скажет, то Сталин, наверное, освободит автора понравившейся ему пьесы. Чего ему стоит это сделать? А если Друзин промолчит сейчас, ему дорого это обойдется потом — то, что он знал и не сказал.
— Остается решить, какую премию дать за пьесу, какой степени? — выдержав паузу, неторопливо сказал Сталин. — Я думаю…
Тут Друзин, решившись, наконец решившись, выпалил почти с отчаянием, очень громко:
— Он сидит, товарищ Сталин.
— Кто сидит? — не понял Сталин.
— Один из двух авторов пьесы, Четвериков сидит, товарищ Сталин.
Сталин помолчал, повертел в руках журнал, закрыл и положил его обратно, продолжая молчать. Мне показалось, что он несколько секунд колебался, как поступить, и, решив это для себя совсем не так, как я надеялся, заглянул в список премий и сказал:
— Переходим к литературной критике. За книгу «Глинка»…"
👍11
Виктор Богорад: "Картинку нельзя делать с холодным носом, она должна быть честной. Если я ее рисую, она мне близка. Но тема — это только повод решить задачу. И если правильно ее решить — люди будут смеяться и это колоссальное удовольствие. Юмор смягчает жизнь, спасает от трагизма ее конечности — он как подушка безопасности в машине. Иначе можно просто сойти с балкона — и всё. Юмор сейчас стал более жестким. Политические проблемы выносят на первый план сатиру, а вечные темы, которые ближе к юмору, уходят в тень. Так всегда: в сытые времена процветает юмор, а во времена катастроф его место занимает сатира" (2020 г)
Французы в 1337 году: "ну, скоро это всё так или иначе закончится. Не сто лет же воевать".
От Сергея Григорьева @Magerstraat
От Сергея Григорьева @Magerstraat
🔥6