пыль, пыль
терракота

с каждым укусом считается больше
клювых птиц во вялости свода:
вместо туловищ грай, все становится звуком,
вместо перьев порок и смятение, скоро
мумията, выблéкши в матрешках,

тварь зверь и тварь ибис,

в похоронные миски макнут
поминальные маски.
все в поклонах и капельках.
плеск спуск всполох.

серра умер. вечером думала, он умел срезать — редкий художник, мир сокращающий, а не прибавляющий к нему. его срезание — жесткая процедура, за ней ни благодушия, ни уюта границ, просто отрубленное мясо. нет в этом и целебной цели, это не ампутация; и ярости, это не кромсание.
мне он всегда казался художником отчаяния/смирения, но не раскачивающимся между ними, как некоторые его послевоенные коллеги, а одновременный, целый: его работы — это бесконечно длящийся шок и покой.
мир срезается, заслоняется и обрубается его искусством не для утешения и не для разделения, не для видимости. вот-ужас. вот-срез. особо люблю его за то, что он, кажется, не имел этого в виду

он сильно повлиял на меня, как влияют противоположности. серра, срезая, создавал отрицательный обьемный каркас, опору разреженности. а теперь и сам. вот-

3:46 тоска по тебе обрела форму зуда, стоит тебе отлучиться, он взвивается, сегодня в ступне. зуд зовет отрубить свое место. завтра проснусь без звука, проснувшись не всякий раз сразу пока взворошила крахмальные простыни в чердаке, где их и не было никогда, те не могут опасть и дыбятся, ошалевшие драпировки потери. где упадет ударение? гром смеркается.

мухи лижут кость и плачут
в маске дырки глубже пальца
презирающую плесень
_______________________


к письму зуд под плечу руководящий
и отражающий

сообщения о нарушении сил — например, силы тяжести; у пятна каждый край тяжел, если его вниз развернуть, и у каждого пятна свое тяготение. я их путаю.
как тяжесть связана со светом и тенью? изображение образовано сбоем и всегда образует свой сбой. я рисую гравюры, не вырезая их — отраженную резьбу, зеркальные раны. это отблеск без луча.
в письме силу тяжести обнажает ошибка; времена, падежи и рода; длина и согласие членов; рифмовка и ритм. все взлетает на воздух и мается от своей невесомой бессмысленности. а это ямбородные парящие камни, безударная взвесь.

левое правое ухо

умываясь, ввяжись в разгорящийся узел:
луч ударения впал в бедрову'ю развязку.
нет порядка в редеющем всплеске.

ахтунг порог.

ты гусь, ты складное лукавство.
в меролюбивое.

(sold) друзья, я хочу продать два оригинала иллюстраций к "расположенным знаниям" харауэй.

это последняя законченная до войны большая работа. тогда я хотела добиться особых отношений между текстом философским, теоретическим — "знанием" — и изображением. здесь иллюстрации следуют программе текста, но создают иное образное пространство, опрокидывают, подменяют и преображают заданные метафоры. в этой работе был большой политический запал, в равной мере непроницаемый и вопиющий. (помимо прочего, это был мой большой формальный прорыв)

сейчас я работаю иначе, (и надеюсь, еще покажу что-то связное), но ценю "харауэй" как след того мрачного и не лишенного истерической надежды времени.

тяга и чиполлино, из иллюстраций к "расположенным знаниям" донны харауэй, опубликованы музеем гараж в начале февраля 2022 года.

(4)

Михаил Кузмин

* * *

1. Айва разделена на золотые, для любви, половинки. Предложить — вопрос, отведать — ответ.

2. Желтая бабочка одна трепещет душою на медовых шероховатых округлостях, пока не появится

3. всадник, и не будет

4. гостем.

5. Друг, —

6. он редок, как единорог, что завлек Александра Рогатого на заводи, где вырос город для счастья любви,

7. он слаще жасмина,

8. вернее звезды (в море, над лиловой тучей, в одиноком бедном окне).

9. Италия, вторая родина, нас примет! Коринфская капитель обрушилась, как головка спелой спаржи, и обломок стоит в плюще под павлиньим небом, как переполненная осенними, лопающимися от зрелой щедроты плодами, корзина.

10. И ты, Китай, флейтой лунных холмов колдуешь дружбу.

11. Лодка, лодка! место — двоим, третий тонет,

12. и мандолина миндально горчит слух. Испано-Рим и арабо-Венеция загробным кузнечиком гнусаво трещат, как крылышком богини Пэйто — убеждения.

13. Навес полосатый и легкий скроет твою убежденность, когда язычок умолкнет.

14. С облака на облако третий скачет все выше к фазаньим перьям зари. Дитя вдохновенья.

15. Пастух на синих склонах.

16. Рыбак усердно каплет.

17. Сыпется снег на черно-зеленый мох.

18. Еще неизвестная, но уже полная значенья тропа на свиданье —

19. и утро, возвращенье.

20. Фонарь тушится. Он не нужен.

21. Огромный холм, как комод, как Арарат,

22. внизу часовой, будто убежал ангел из восточного рая.

23. Наконец, шатер, как скиния наслаждения, он закрыт.

24. Щегленок поет невинно для отвода глаз.

25. Но эхо перекладывает все это в другую тональность двусмысленно и соблазнительно.

26. Из шатра выходит юноша.

27. Он как яблоня. Впрочем, у шатра и вырастает яблоня, словно для сравнения не в свою пользу.