V. СРАВНИ-КА золотой фон картин треченто с одной из бесчисленных композиций итальянских мастеров раннего Возрождения, где фигуры сходятся для santa conversazione на фоне сияющего ландшафта в светлом воздухе Умбрии. Золотой фон изолировал бы каждую из них — ландшафт же светит за ними, словно одна общая душа, из которой они берут свои улыбки и свою любовь.

VI. А ТЕПЕРЬ подумай о самой жизни. Припомни, каким множеством пышных жестов и невероятно высоких слов пользуются люди. Если б они хоть на миг стали столь же невозмутимыми и внутренне полными, как прекрасные святые Марко Базаити, ты, должно быть, и за ними обнаружил бы объединяющий их ландшафт.

И когда земной шар, выгорев,

Станет строже и спросит: «Кто же я?» —

Мы создадим «Слово Полку Игореви»

Или же что-нибудь на него похожее.

Он вышел из дыма, и его каблуки отстукивали по несуществующему полу чёткий, неумолимый ритм. Григорий Лепс. Но не живой человек. И не кукла. Он был идеален. Слишком идеален. Его загорелая кожа была гладкой, как пластик, без единой поры. Безупречный смокинг сидел на нём как влитой. Ослепительная улыбка была выточена из слоновой кости и светилась внутренним, холодным светом.

Но глаза. Глаза были не глазами. Это были два крошечных телевизионных экрана. На них с безупречным, цифровым разрешением транслировались одни и те же кадры: бесконечные пустыни, усыпанные потрескавшимися, высохшими черепами. И на каждом черепе — его улыбка.

Это был ГниЛепс. Божество Поп-Энтропии. Антипод Гнильца. Если Гнилец был тихим, равнодушным растворением, то ГниЛепс был громким, навязчивым, гламурным разложением. Он не стирал реальность в пыль. Он превращал её в кричащий, ядовито яркий сувенир, в пародию на саму себя.