Я в очередной раз не досмотрел Ассу.
Каждый раз дохожу до середины, где музыка становится чуть громче смысла, а диалоги — чуть глуше здравого. И выключаю. Потому что… зачем? Я же и так знаю, чем всё заканчивается.
А заканчивается всё вот так:
Вышел Цой.
Встал.
Смотрит в камеру, тяжело.
И говорит:
«Как жаль, что некому даже сообщить, что Розенкранц и Гильденстерн мертвы...»
И кланяется.
Прямо в кадре.
Прямо тебе — в душу.
…Ну, так ведь, да? Там же так в конце?
Каждый раз дохожу до середины, где музыка становится чуть громче смысла, а диалоги — чуть глуше здравого. И выключаю. Потому что… зачем? Я же и так знаю, чем всё заканчивается.
А заканчивается всё вот так:
Вышел Цой.
Встал.
Смотрит в камеру, тяжело.
И говорит:
«Как жаль, что некому даже сообщить, что Розенкранц и Гильденстерн мертвы...»
И кланяется.
Прямо в кадре.
Прямо тебе — в душу.
…Ну, так ведь, да? Там же так в конце?
❤6👏1
Милая тётя-ветеринар в розовом халате, на бэйдже лапка и смайлик.
Шприц в руке, голос медом:
«Колите вашей кисе анальгинчик, два раза в день. Не бойтесь, всё будет хорошо».
Я, конечно, знаю: анальгин для кошачьей печени — как ржавый гвоздь в миске каши.
Но тётя улыбается.
Схема проста, как мычание:
1. Пять дней я шприцую беднягу ядом со вкусом заботы.
2. Печень кошки горит, как подпольный кальян-бар.
3. Клиника радостно открывает дверь: «Ой-ой, стационар!»
4. Я выдёргиваю из кошелька полтинник — не за лечение, а за право не чувствовать себя убийцей.
Чтобы кошка не схлопнулась слишком рано, тётя кидает «печёночку» для поддержки:
«Вот вам капельки, травки, молитва Святому Билирубину».
Это чтобы организм не умер до того, как счёт напечатают.
Печень, говорят, орган-саморегенератор.
Да, возрождается, как Феникс, только вместо огня — бульон ядовитой жалости.
Пока восстанавливается печень — страдают почки.
«Ой, почки? Так это новая линия квеста! Приходите через месяц, у нас акция на мочегонку и слёзы».
Тётя-ветеринар?
Нет.
Тётя-психолингвист в маске доброй Мери Поппинс.
Пока гладит кошку, гипнотизирует меня словами-маячками:
«Есть вопросы… но не факт… надо наблюдать…»
В переводе с её диалекта:
«Готовь банкноты, дорогуша, мы только тизер показали, сериал впереди».
И вот что жжёт сильнее, чем шприц в чужую холку:
что стало с нами, обществом?
Когда ради жалкого гешефта люди режут живое существо медленно, аккуратно,
чтобы оно не умерло слишком рано и не испортило план продаж.
Сегодня тренируемся на кошечках,
завтра — на тебе, на мне, на ком угодно,
лишь бы чек не погас.
Эта миленькая мясорубка в розовых перчатках уже крутится.
Слышишь скрип?
Добро пожаловать в эпоху:
«Доктор, а это точно лечит?»
«Нет. Зато приносит».
Только начало, котики.
Дальше будет веселей.
Шприц в руке, голос медом:
«Колите вашей кисе анальгинчик, два раза в день. Не бойтесь, всё будет хорошо».
Я, конечно, знаю: анальгин для кошачьей печени — как ржавый гвоздь в миске каши.
Но тётя улыбается.
Схема проста, как мычание:
1. Пять дней я шприцую беднягу ядом со вкусом заботы.
2. Печень кошки горит, как подпольный кальян-бар.
3. Клиника радостно открывает дверь: «Ой-ой, стационар!»
4. Я выдёргиваю из кошелька полтинник — не за лечение, а за право не чувствовать себя убийцей.
Чтобы кошка не схлопнулась слишком рано, тётя кидает «печёночку» для поддержки:
«Вот вам капельки, травки, молитва Святому Билирубину».
Это чтобы организм не умер до того, как счёт напечатают.
Печень, говорят, орган-саморегенератор.
Да, возрождается, как Феникс, только вместо огня — бульон ядовитой жалости.
Пока восстанавливается печень — страдают почки.
«Ой, почки? Так это новая линия квеста! Приходите через месяц, у нас акция на мочегонку и слёзы».
Тётя-ветеринар?
Нет.
Тётя-психолингвист в маске доброй Мери Поппинс.
Пока гладит кошку, гипнотизирует меня словами-маячками:
«Есть вопросы… но не факт… надо наблюдать…»
В переводе с её диалекта:
«Готовь банкноты, дорогуша, мы только тизер показали, сериал впереди».
И вот что жжёт сильнее, чем шприц в чужую холку:
что стало с нами, обществом?
Когда ради жалкого гешефта люди режут живое существо медленно, аккуратно,
чтобы оно не умерло слишком рано и не испортило план продаж.
Сегодня тренируемся на кошечках,
завтра — на тебе, на мне, на ком угодно,
лишь бы чек не погас.
Эта миленькая мясорубка в розовых перчатках уже крутится.
Слышишь скрип?
Добро пожаловать в эпоху:
«Доктор, а это точно лечит?»
«Нет. Зато приносит».
Только начало, котики.
Дальше будет веселей.
😱1😢1
Просто забавно
Чак Берри:
1. Изобрёл основные гитарные риффы рок-н-ролла.
2. Писал сам: музыку, тексты, придумывал сценические движения. Он был DIY до того, как это стало модно.
3.Без него не было бы ни Beatles, ни Stones, ни AC/DC. Все — буквально — воровали у него.
4. Его арестовали и посадили за связь с 14-летней, и он, как чёрный мужчина в Америке, получил по полной.
(Суд, мягко говоря, не был в восторге от "успешного негра с кадиллаком и белыми девушками".)
Элвис Пресли:
1. Белый парень с красивым лицом и идеальной причёской.
2. Исполнял песни, написанные другими (многие — афроамериканскими авторами, которым платили… по минимуму или вообще нет).
3. Его раскручивали RCA и армия пиарщиков.
4. Да, у него был харизма, голос и талант. Но давайте честно: он был лицом индустрии, не её душой.
И да: встречался с 14-летней — и это всё проглотили, потому что он был "милашка Элвис".
Чак Берри:
1. Изобрёл основные гитарные риффы рок-н-ролла.
2. Писал сам: музыку, тексты, придумывал сценические движения. Он был DIY до того, как это стало модно.
3.Без него не было бы ни Beatles, ни Stones, ни AC/DC. Все — буквально — воровали у него.
4. Его арестовали и посадили за связь с 14-летней, и он, как чёрный мужчина в Америке, получил по полной.
(Суд, мягко говоря, не был в восторге от "успешного негра с кадиллаком и белыми девушками".)
Элвис Пресли:
1. Белый парень с красивым лицом и идеальной причёской.
2. Исполнял песни, написанные другими (многие — афроамериканскими авторами, которым платили… по минимуму или вообще нет).
3. Его раскручивали RCA и армия пиарщиков.
4. Да, у него был харизма, голос и талант. Но давайте честно: он был лицом индустрии, не её душой.
И да: встречался с 14-летней — и это всё проглотили, потому что он был "милашка Элвис".
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
Я не бросил снимать
Сейчас делаем несколько клипов и это будет круто.
А пока вот что я думаю об ограничениях нейронок.
Сейчас делаем несколько клипов и это будет круто.
А пока вот что я думаю об ограничениях нейронок.
❤2
(Аудио версия текста в следующем посте)
Все слова были в начале.
Вы же существуете потом.
После слов.
Они шептались в подворотнях,
проговаривались в тишине за дверью,
кричались с пыльных трибун в зал,
где микрофон был выключен,
но каждый знал, что речь была.
Слова были живыми.
Они передавались лично.
Чтобы их услышать — надо было быть там,
где произносилось.
Вначале были события.
Скрытые, телесные, камерные.
Они случались не для всех,
и именно поэтому были настоящими.
Мы же существуем потом.
После событий.
После слов.
Теперь всё иначе.
Событие происходит до того, как случится.
В сторис. В сливе. В заголовке.
И к моменту, когда оно реально,
ты уже уставился в него,
прокрутил, переслал, высказал мнение.
И устал от того, что ещё не случилось.
Слова теперь не шепчутся.
Их бросают тебе в лицо.
Без паузы. Без взгляда. Без интонации.
Такое время: если не опубликовано — значит, не было.
Ты можешь кричать посреди пустыни —
но если это не транслировалось в 720p с хэштегом,
твоя тишина не зафиксирована.
Когда-то люди ехали в эпичность.
В Вавилоны.
Чтобы почувствовать биение жизни.
Надо было ехать к пульсу.
Теперь — от него не сбежать.
Даже на краю мира —
к тебе доходит пуш-уведомление от новостей,
о событии, которое ещё не случилось,
но уже стало фактом.
Мир раньше был глубиной.
Теперь он — отражение.
И если ты смотришь в него —
будь готов, что он уже смотрит в тебя.
Такой мир.
Постсобытийный.
Постречевой.
Посттвой.
Все слова были в начале.
Вы же существуете потом.
После слов.
Они шептались в подворотнях,
проговаривались в тишине за дверью,
кричались с пыльных трибун в зал,
где микрофон был выключен,
но каждый знал, что речь была.
Слова были живыми.
Они передавались лично.
Чтобы их услышать — надо было быть там,
где произносилось.
Вначале были события.
Скрытые, телесные, камерные.
Они случались не для всех,
и именно поэтому были настоящими.
Мы же существуем потом.
После событий.
После слов.
Теперь всё иначе.
Событие происходит до того, как случится.
В сторис. В сливе. В заголовке.
И к моменту, когда оно реально,
ты уже уставился в него,
прокрутил, переслал, высказал мнение.
И устал от того, что ещё не случилось.
Слова теперь не шепчутся.
Их бросают тебе в лицо.
Без паузы. Без взгляда. Без интонации.
Такое время: если не опубликовано — значит, не было.
Ты можешь кричать посреди пустыни —
но если это не транслировалось в 720p с хэштегом,
твоя тишина не зафиксирована.
Когда-то люди ехали в эпичность.
В Вавилоны.
Чтобы почувствовать биение жизни.
Надо было ехать к пульсу.
Теперь — от него не сбежать.
Даже на краю мира —
к тебе доходит пуш-уведомление от новостей,
о событии, которое ещё не случилось,
но уже стало фактом.
Мир раньше был глубиной.
Теперь он — отражение.
И если ты смотришь в него —
будь готов, что он уже смотрит в тебя.
Такой мир.
Постсобытийный.
Постречевой.
Посттвой.
👍3
(Аудио версия текста в следующем посте)
Существовать —
значит быть воспринимаемым.
Зафиксированным.
Отражённым.
Описанным в терминах стороннего взгляда.
Быть —
значит быть определённым,
проиндексированным,
отложенным в кэш,
спарсенным алгоритмом.
Мне не нужно зеркало,
чтобы понять, кто я.
У меня есть интернет.
Он покажет мне,
что я на самом деле:
— не то, что я думаю,
а то, что машина считает выгодным мне продать.
Это чёрное зеркало.
Оно не отражает —
оно подсказывает,
рекомендует, навязывает.
Выдаёт меня в трейдинге,
в контекстной рекламе,
в спонсированных «тебе может понравиться».
Скажи мне, что тебе предлагают — и я скажу тебе, кто ты.
Вот почему мы не любим наши отечественные соцсети.
Не потому что они вторгаются.
А потому что они делают это плохо.
Они не знают нас.
Они думают, что мы усреднённые клиенты в поиске тапок.
Они дают нам не домашние чувства,
а обноски массовых запросов.
— общее.
— тупое.
— чужое.
Современный пользователь
— это не “юзернейм”.
Это человек, обидчивый на неточное предсказание.
Он не терпит, когда алгоритм называет его не тем именем.
Он хочет, чтобы его поняли, прежде чем ему что-то предложат.
И если ты предложил мне “тапочки для мужчин 45+”,
вместо “изношенные, но любимые следы моего прошлого” —
я уйду.
Ты не понял меня.
Ты нарушил святое:
право на цифровое узнавание.
Прецедент НЕУВАЖЕНИЯ.
Алгоритм тебя не чувствует.
И ты чувствуешь это — мгновенно.
Такой пользователь.
Такая эпоха.
Такой гнев.
Существовать —
значит быть воспринимаемым.
Зафиксированным.
Отражённым.
Описанным в терминах стороннего взгляда.
Быть —
значит быть определённым,
проиндексированным,
отложенным в кэш,
спарсенным алгоритмом.
Мне не нужно зеркало,
чтобы понять, кто я.
У меня есть интернет.
Он покажет мне,
что я на самом деле:
— не то, что я думаю,
а то, что машина считает выгодным мне продать.
Это чёрное зеркало.
Оно не отражает —
оно подсказывает,
рекомендует, навязывает.
Выдаёт меня в трейдинге,
в контекстной рекламе,
в спонсированных «тебе может понравиться».
Скажи мне, что тебе предлагают — и я скажу тебе, кто ты.
Вот почему мы не любим наши отечественные соцсети.
Не потому что они вторгаются.
А потому что они делают это плохо.
Они не знают нас.
Они думают, что мы усреднённые клиенты в поиске тапок.
Они дают нам не домашние чувства,
а обноски массовых запросов.
— общее.
— тупое.
— чужое.
Современный пользователь
— это не “юзернейм”.
Это человек, обидчивый на неточное предсказание.
Он не терпит, когда алгоритм называет его не тем именем.
Он хочет, чтобы его поняли, прежде чем ему что-то предложат.
И если ты предложил мне “тапочки для мужчин 45+”,
вместо “изношенные, но любимые следы моего прошлого” —
я уйду.
Ты не понял меня.
Ты нарушил святое:
право на цифровое узнавание.
Прецедент НЕУВАЖЕНИЯ.
Алгоритм тебя не чувствует.
И ты чувствуешь это — мгновенно.
Такой пользователь.
Такая эпоха.
Такой гнев.
👌2
Forwarded from Глазами Миши Малышева
И ещё немного пленки. Мой друг Антон Чекрыгин, музыкант, оператор и очень много кто.
Кадры сделал в октябре прошлого года, но пленку проявил относительно недавно. Так иногда бывает, пленка, как хорошее вино, должна настояться.
Мне Антон здесь напоминает Марка Болана.
Кадры сделал в октябре прошлого года, но пленку проявил относительно недавно. Так иногда бывает, пленка, как хорошее вино, должна настояться.
Мне Антон здесь напоминает Марка Болана.
👍9❤2😍2🔥1
Media is too big
VIEW IN TELEGRAM
Если не знаешь, что такое угрозы на грани блаженства — слушай внимательно.
👍2
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
Когда душа горит — она не просит воды.