one-shot with Aglaea & Anaxa

#MODERNAU #enemiestolovers
возможные тв: выпивка, проблемы с алкоголем.

приятного чтения.

🌟

🌟

Закат стекал по крышам города, как расплавленное золото, и ветер на высоте старого склада всегда звучал так, будто кто-то тихо шепчет чужие признания.

Аглая сидела на краю крыши ровно и спокойно, будто падение для нее было просто абстракцией. Слепая, она научилась держать равновесие лучше многих зрячих. Мир для нее существовал в другом виде — в звуках, в шаге ветра, в вибрации чужого дыхания рядом. Ее золотые волосы ловили последние лучи солнца, зеленые глаза были направлены в никуда и одновременно — в самую суть происходящего.

Анакса появился с лестницы, как всегда немного позже, чем ожидалось, и немного громче, чем нужно. Голубые волосы растрепаны, очки вечно съезжают, а в движениях — смесь гранжа и странной утонченности, будто он не определился, кем ему быть в этом мире.

— Прекращай игру в святого, — вдруг сказала Аглая, даже не поворачиваясь.
Он замер на секунду.

— Ты о чем?

— Ни ты, ни я… не заслужили спасения, — спокойно продолжила она, и в голосе не было ни обвинения, ни эмоции. Только факт.

Он сел рядом, вытаскивая банку дешевого алкоголя. Открыл. Сделал глоток.

— Ты это сейчас цитируешь или угрожаешь философией?

— Ни то, ни другое, — ответила она. — Просто слушаю то, что всегда было здесь.

Ветер дернул его рукав.

— Я буду рядом с тобой, когда души наши канут ввысь… — тихо произнес он вдруг, почти насмешливо, но без привычной защиты. — Звучит как плохая песня.

— Или как честная, — сказала Аглая.

Между ними повисло молчание.

Где-то внизу проехал скейтборд, ударился о бетон, и звук эхом поднялся к ним, как напоминание о жизни, которая не спрашивает разрешения.

— Ты всегда приходишь сюда одна, — заметил Анакса.

— Я не одна, — спокойно ответила она. — Ты просто опаздываешь.

Он усмехнулся.

— Мы сольемся… я и ты, — пробормотал он, глядя в небо. — Ты правда в это веришь?

Аглая чуть наклонила голову.

— Я не верю. Я слышу, как это возможно.

Он хотел ответить привычной колкостью, но не смог.

Сумерки начали обвивать город мягко, почти ласково. Свет стал теплее, и крыша перестала быть просто местом — она стала границей между «до» и «после».

— Знаешь, — вдруг сказал он тише, — я думал, ты меня ненавидишь.

— Я думала, ты слишком шумный, чтобы остаться, — ответила она. — Но ты остаешься.

Он посмотрел на нее дольше, чем обычно позволял себе.

— Когда нас нежно сумерки обвивают… — начал он, чуть тише обычного, будто проверяя, не рассыплется ли от этого воздух.

Аглая не сразу ответила. Она слегка повернула голову, как будто слушала не его, а само пространство между словами.

— …а сердца зацветают от теплого чувства, — сказала она наконец, и в её голосе не было уверенности — только узнавание, будто эти слова она уже слышала раньше внутри себя.

И впервые это не звучало как песня.
Это звучало как признание, которое они оба боялись назвать своим именем.

Он осторожно коснулся ее руки — не как победитель и не как враг.

А просто как человек, который наконец перестал спорить с тем, что рядом с ним кто-то действительно есть.

— Это что вообще сейчас?.. — тихо спросил он, будто сам не хотел, чтобы вопрос прозвучал.

Аглая не ответила сразу. Легкий ветер скользнул по крыше, задел её волосы, и она чуть повернула голову в его сторону.

— Ты все еще не ушёл, — сказала она спокойно. — Значит, тебе это зачем-то нужно.

Он усмехнулся, но уже без привычной дерзости.

— А тебе?

создано для канала «Аглюн».
вдохновение: Karma — Vivinos

one-shot with Fyodor Dostoevsky (bsd)

так же фигурируют: Осаму Дазай, Николай Гоголь.

#MODERNAU #students #NOSHIP/PAIRING !!
возможные тв: выпивка, проблемы с алкоголем, депрессия, кризис, стресс, бессонница.

приятного чтения.

🌟

🌟

«Припоминаю теперь, с каким жадным интересом я стал следить тогда за их жизнью; такого интереса прежде не бывало. Я с нетерпением и с бранью ждал иногда Колю, когда сам становился так болен, что не мог выходить из комнаты. Я до того вникал во все мелочи, интересовался всякими слухами, что, кажется, сделался сплетником. Я не понимал, например, как эти люди, имея столько жизни, не умеют сделаться богачами (впрочем, не понимаю и теперь)».

Громкий звук. Смятые бумаги лежат на полу, впитывая сырость, а те, что уже не один день находятся в таком состоянии, давно обрели желтоватый оттенок. Некоторые и вовсе стали показателем холода этого помещения, медленно покрываясь неприятным грибком. Окровавленные пальцы сжимают чёрные волосы, а лицо выражает усталость и печаль, которые тихо перерастают в злость и агрессию.

Блокнот без какого-либо сопротивления летит в стену, принимая положение других клочков пергамента. Худая рука уже который раз подбирает стакан красного вина, который так аккуратно подносит к себе творец. Приложив губы к краю, он делает лишь глоток, чувствуя сладость чудной жидкости. Удивительно, но одного глотка вполне хватает, чтобы успокоить его дурной дух. Хотя, алкоголь скорее ставит его переживания на второй план, чем успокаивает их.

Фёдор ведёт, казалось бы, прекрасный и здоровый образ жизни… ну, почти. Его «ЗОЖ» отражается лишь в отсутствии сладостей и фастфуда в рационе. У мужчины множество вредных привычек: курение, причинение самому себе неосознанных физических повреждений.

Часто его приятель, сосед и, кажется, уже давний друг, Осаму Дазай, отчитывает его за вновь окровавленные пальцы — последствия их частого контакта с зубами парня. Но у Достоевского нет на это никакой реакции: он и сам знает, что Осаму ничем не лучше.

«Не хватало только, чтобы подобный Дазаю мне лекции читал… пф.»

Сейчас, погружённый в мысли, он вновь подносит пальцы ко рту, сгрызая засохшую кровь, открывая рану воздуху… И в таком состоянии он уже месяц — или день, он и сам не знает. Полный кризис. Кажется, совсем скоро он будет готов избавиться от всех своих работ — на благо отопления здания.

Он считает зиму великим своим страданием. Именно в это время года он чаще всего находит «проблему».

— Ммм… — тихо промычал он.

Мешки под глазами, которые, как говорит его сосед, «для хранения картошки», никак не покидали его лицо из-за постоянной бессонницы.

Дверь распахивается, и яркий луч света пытается привлечь его внимание — чего Фёдор не может проигнорировать. Закрыв лицо ладонью, он уже готов услышать знакомые крики, но в ответ — лишь тишина.

С лёгким удивлением он раздвигает пальцы и смотрит на дверь. Никого нет… Наверное, сквозняк, думает он. Но, поднявшись с кресла, замечает слишком знакомую тень на полу. Усмехнувшись, он тихо подкрадывается к двери.

В комнате общежития темно, как никогда. Конечно, великий шутник не сможет раскрыть его «гениальный» план.

Минута. Две. Три.

— БУУУ!!

Выпрыгивает брюнет с бинтами на руках и в своём привычном пальто — но замечает, что соседа нет. Разве он не оставил его здесь?
Он подходит к столу, за которым сидел писатель, но в тот же миг протагонист оказывается у него за спиной.

— И вам доброго вечера, уважаемый, — произносит Достоевский, слегка улыбаясь.

Ведь сам парень никогда не признает, что не заметил его. Поэтому Фёдору остаётся лишь принять гордость Дазая и тихо хихикать на его привычное:

— Хааа, я знал, что ты тут!

one-shot with Xingqiu

#Renaissance #nobles #aristocracy #NOSHIP/PAIRING !!
возможные тв: классовое неравенство, ограничение свободы, изоляция

это исторический сеттинг 1500 годов, Европа, строгие социальные структуры

приятного чтения.

🌟

🌟

День начинался, как и всегда — без спешки, без неожиданностей, будто сам воздух в поместье семьи Син был отмерен и разложен по полкам, как книги в библиотеке.

Син Цю проснулся рано, когда солнце только начинало осторожно касаться мраморных плит внутреннего двора. Слуги уже знали его привычки: лёгкий завтрак, чай с едва заметной горечью трав и неизменное молчаливое присутствие старого наставника, который больше наблюдал, чем говорил. После этого — библиотека.

Книги были его миром. Иногда единственным, который казался честнее реальности за высокими стенами поместья. Он проводил пальцами по переплётам, как по лицам старых знакомых, и выбирал то хроники империй, то философские трактаты, то записи торговцев и путешественников, которые, в отличие от него, знали вкус дороги.

Сегодня он читал о владениях Карла Пятого, о землях, где власть растягивалась от холодных северных морей до жарких южных городов. И чем дальше он углублялся в строки, тем яснее становилась странная мысль: мир, описанный на этих страницах, будто бы существовал одновременно слишком большим и слишком тесным.

«Столько земель, столько людей, столько голосов… — думал он, переворачивая страницу. — И всё же решения принимаются так далеко от тех, кто живёт под их тяжестью. Разве знание мира не должно делать правление мягче? Но почему оно чаще делает его лишь более уверенным в собственной правоте?»

Он отложил книгу на мгновение и посмотрел в окно. Сад был идеально подстрижен, дорожки — без единой пылинки. Красота порядка, застывшего во времени. И всё же в этом порядке была тишина, которая иногда казалась слишком густой.

Син Цю не испытывал зависти к тем, кто жил за пределами поместья. Он знал: их жизнь полна движения, труда, непредсказуемости — всего того, что часто романтизируют только те, кто этого не знает. Его положение давало ему другое богатство — доступ к знаниям, к книгам, к размышлению, к спокойствию, которое редко позволяет миру услышать собственные мысли. И он дорожил этим. Искренне.

Но именно из этого спокойствия рождались и его наблюдения.

«Эти времена… — размышлял он, снова возвращаясь к тексту. — Они будто построены на строгих иерархиях, где каждый заранее знает своё место. Аристократия, духовенство, простолюдины… словно сама судьба распределила роли ещё до рождения. Но если человек никогда не выходит за пределы своей роли, как он может понять, что мир больше, чем его назначение?»

Он не осуждал это с яростью. В его мыслях не было бунта. Скорее — тихое любопытство, смешанное с лёгкой, почти книжной печалью. Он видел, как порядок держит мир в равновесии, но также видел, как этот же порядок иногда превращает людей в статуи своих обязанностей.

«Карл Пятый, — думал он, — правит землями, которые он, возможно, никогда не сможет увидеть полностью. И всё же его решения касаются каждого, от рыцаря до крестьянина. Какая странная форма присутствия — быть везде и нигде одновременно.»

Он закрывает книгу и на мгновение задерживает руку на обложке.

Снаружи слышен шорох листвы. Сад живёт своей тихой жизнью, и в этом есть утешение. Мир не остановлен — он просто отодвинут за стены.

Син Цю встаёт и выходит в сад. Он не нарушает границ поместья — он давно принял их не как тюрьму, а как рамку, в которой существует его мир. Здесь он наблюдает за сменой света, за движением ветра, за тем, как время проходит через листья, не оставляя следов.

«Возможно, — думает он, — моё положение не предназначено для того, чтобы я шёл в мир. Возможно, оно дано мне, чтобы я смотрел на него внимательнее, чем те, кто в нём живёт.»

И в этом размышлении нет ни горечи, ни гордости. Только ясное, спокойное принятие — и тихое уважение к миру, который остаётся большим, сложным и неизменно живым, даже если он виден лишь через окна библиотеки и изгибы садовых дорожек.

создано для канала «Аглюн»

one-shot with Gojo Satoru (and Geto Suguru)

#originalplot #possibleship/PAIRING !!
возможные тв: ангст, сильные переживания, утрата близкого человека, внутренняя пустота

события из юных годов Годжо и Гето.

приятного чтения.

🌟

🌟

Он привык быть самым сильным — это стало не просто фактом, а частью его личности, его дыхания, его существования. Для Годжо Сатору мир всегда был чем-то вроде уравнения, где он — константа, абсолют, точка, вокруг которой вращается всё остальное. Люди приходили и уходили, проклятия рождались и исчезали, а он оставался — неизменный, недосягаемый.

Но рядом с Гето Сугуру всё было иначе.

Сугуро не смотрел на него как на божество. Не восхищался, не боялся, не пытался измерить. Он просто был рядом. Единственный, кто мог спорить с ним на равных — не по силе, а по взглядам, по упрямству, по внутреннему стержню. С ним Сатору не нужно было быть «сильнейшим». С ним он мог быть… собой.

И, возможно, именно поэтому та ссора ударила сильнее любого проклятия.

Сначала это казалось обычным спором. Они спорили часто — о миссиях, о людях, о смысле их работы. Но в этот раз что-то было иначе. Слова Сугуру звучали тяжелее, чем обычно. В них не было привычной иронии, не было скрытой улыбки. Только холодная убежденность.

И Сатору вдруг понял — он больше не шутит.

Каждое слово Гето будто разрушало что-то внутри него, слой за слоем. Это было странное чувство — не физическая боль, не страх. Скорее, ощущение, что реальность, в которую он верил, начинает трескаться.

«Мы защищаем слабых» — эта идея казалась очевидной, почти банальной. Но когда Сугуру произнес своё «а зачем?», всё перестало быть таким простым.

Сатору хотел ответить легко, как обычно. Сбить напряжение шуткой, уколоть, вернуть всё в привычное русло. Но слова не находились. Потому что впервые его не понимали — и он сам не понимал в ответ.

Он смотрел на Сугуру и пытался найти в нём того человека, которого знал. Того, кто стоял рядом спина к спине. Того, кто молча понимал. Но перед ним стоял кто-то другой — с чужими идеями, с холодным взглядом, с решимостью, которая не оставляла места сомнениям.

И это пугало.

Не потому, что Сатору боялся его силы — нет, это было бы смешно. Он знал, что сильнее. Всегда знал. Но впервые сила не имела значения.

Он мог остановить его.

Мог заставить.

Мог даже уничтожить.

Но не мог… вернуть.

И это было невыносимо.

Где-то внутри появилась раздражающая, непривычная мысль: «А если я ошибаюсь?»
Она была слабой, почти незаметной, но от этого только хуже. Потому что Сатору не привык сомневаться. Его уверенность всегда была абсолютной — как его техника, как его «бесконечность».

А сейчас эта уверенность дрожала.

Он злился. На Сугуру — за то, что тот говорит такие вещи. На себя — за то, что не может найти правильные слова. На весь этот мир, который вдруг стал сложнее, чем он должен был быть.

Но за злостью скрывалось другое.

Пустота.

Та самая, которая приходит, когда понимаешь: ты теряешь что-то важное, и ничего не можешь с этим сделать.

Сатору никогда не думал, что окажется в такой ситуации. Он всегда был тем, кто решает. Тем, кто меняет исход. Тем, кто сильнее любых обстоятельств.

Но сейчас он стоял перед единственным человеком, которого не мог победить правильно.

Потому что победа означала бы окончательную потерю.

Он хотел сказать что-то важное. Остановить. Достучаться. Вернуть всё назад, к тем дням, когда всё было проще — когда они были просто двумя сильнейшими учениками, а не людьми по разные стороны пропасти.

Но слова застряли.

И тогда он сделал то, что умел лучше всего — спрятался за привычной маской. Лёгкая усмешка, чуть насмешливый взгляд, небрежный тон. Как будто ничего не происходит. Как будто это очередной спор, который закончится через пару минут.

Только внутри всё уже было разрушено.

В тот момент Годжо Сатору впервые по-настоящему понял: быть сильнейшим — это не значит уметь защитить всё.

Иногда это значит смотреть, как уходит единственный человек, который делал этот мир… менее пустым.

создано для канала «Аглюн»