ㅤㅤㅤㅤ . . 🆔ㅤㅤ СРСР

ㅤㅤКажется, это проклятье. Где Петру суждено появиться – все рушится. Уже грядет конец, пока он не познал начала: слышны первые выстрелы самых отчаянных, да хруст снега – чужие удирающие ноги. Психоз не добрался до него. Пока нет.
ㅤЛететь невозможно – слишком сильный порыв, ослабленные крылья не выдержат. Да и куда? Местность неизвестная, он ни разу не был снаружи. Это конец? Хочется убежать, удрать туда, где безопасно. Спрятаться, переждать, что угодно, лишь бы иметь гарантию спасения. А можно ли доверять спокойствию? Никогда нельзя верить безопасности. Везде есть подвох. Так что это, если не истинный КОНЕЦ его существованию?
ㅤТак много не воссоздано его руками. Клялся – продолжит дело до конца, конец будет только тогда, когда решит он сам. За него теперь НИКТО не решает. Это не первое испытание на его долю без перспектив к выживанию. Никто не указывает ему сколько ещё нужно сделать. Прожить. Нужно идти. НУЖНО ИДТИ.

ㅤㅤСледы от чужих сапог остаются на снегу. Кругом белым-бело, матушка-метель старается на славу. Адреналин бьёт в голову. Где-то рядом с горами. Они похожи на глыбы. Вдалеке виднеется силуэт, Дмитрий прищуривается. Вроде не галлюцинация.
ㅤУ силуэта за спиной крылья. Круг подозреваемых сужается сразу до нескольких человек.
Расстояние, кажется, преодолевается мгновенно. Перед союзом лицо Петра. Быть может, где-то рядом Татьяна? Её нет, кажется. Петр позволил ей уйти.

— Що ти...

ㅤㅤЗавывания ветра перебивают звук и возгласов Петра, и быстрой пощёчины. Пëтр ведь тоже часть семьи? Петруша... Даже он заслуживает покоя, но он же посмел не так давно поднимать на Тату голос! Какой любящий человек так поступит?!

— Где она?!

– Відпусти мене, мразота, – лицо печет от сильного мороза, глаза слезятся и лик Дмитрия расплывается. Пётр старается ухватиться руками за чужую шею, удавить, уничтожить, избавиться, но безрезультатно – украинец слишком ослаб от недуга. Уже давненько, – ти не мав права влазити в нашу з нею справу. ТЕБЕ ВЗАГАЛІ ЕБАТЬ НЕ ПОВИННО! Так цієї мерзоти і треба. ВСІМ ВАМ, МРАЗЯМ, ТАК І ТРЕБА.

ㅤㅤГолос неприятно скрипит – сорвался от ора. Он видел её в последний раз ещё там, в начале пути – абсолютно наивную, что, казалось ему, буквально невозможным. Она же постояла за себя. Или нет? Бывший член советской семьи предпочёл отмахнуться, спасти себя, без малейшего права на существование. Она не стоит собственной гибели.

— Кто же так отзывается о семье? Я ведь переживаю за вас обоих. И за других переживаю. Ты ведь знаешь об этом, да? НЕ СМЕЙ, СУКА, ПОВЫШАТЬ НА МЕНЯ СВОЙ БЛЯДСКИЙ ГОЛОС! ТЫ ДЫШИШЬ СЕЙЧАС, ПОТОМУ ЧТО Я ПОЗВОЛЯЮ ТЕБЕ ГОВОРИТЬ СО МНОЙ. СКАЖИ, КАК ЛЮБИШЬ МЕНЯ И ЕЁ, СКАЖИ И...

ㅤㅤДмитрий сначала почти нежно проводит руками по перьям, а после тянет крыло на себя и ломает его, выворачивая.

— Прекрати махать своими ебаными крыльями. Ты мешаешь мне. Ты ведь не такой, ты тоже заботишься о них, правда? ИЗВИНИСЬ ЗА ТО, ЧТО СМЕЛ ГОВОРИТЬ ХОТЬ ЧТО-ТО В НАШУ СТОРОНУ! Скажи хоть что-нибудь, Петруша...

ㅤㅤСдавленный стошный крик – руки украинца затыкают рот. Себе самому: он кусает пальцы, жмурится, пока волна режущей боли не стихнет. К горлу поступают сгустки крови.

– ТЫ. . . – нельзя проронить ни звука жалости. Харкает в сторону и шмыгает, суетливо перебирая руками по чужой груди. Старается отбиться ногами, бьëт в грудь, но каждый такой удар теряет силу с каждым новым разом. Смирился с разговором?, – НЕ КЛИЧ МЕНЕ ТАК.

ㅤㅤНесколько обрывистых вздохов.

– Дуже пізно требовати від мене потрібних вам слов. Я більше вам, псинам, не підчиняюся! Це ви повинні просить у мене прощення. Це ви повинні просить вибачення у моєї нації. ЗА ВСЕ ШО ВИ ЗРОБИЛИ, – снова брыкается в истерике, – ТИ ЗНАЕШЬ ЯК ЦЕ БУЛО МОЛЧАТЬ? мОЛЧАТЬ ТА ТЕРПIТИ? тОООО щО ВИ КЛИКАЛИ БРАВИМ ДIЛОМ. КАКОГО МЕНI БЫЛО ЛЕЖААААТЬ У ЗАКРИТОÏ ЗОНI, – в сторону снова летит кровь, – КОЛИ ВЫЫ, БЛЯ‌ДIНИ, – с силой тыкает пальцем в чужую грудь, . . .

– РОБИЛИ ВИГЛЯД, ШО УСЕ ПIД КОНТРОЛЕМ. яяЯЯЯЯ «ПРОДАВСЯ» ФЮРЕРУ? ЧОМУУ? ТОМУ ЩО Я НЕНАВИЖУ. ВЕСЬ. ВАШ. РОД, МОЕ РОДСТВО З ВАМИ ПОМИЛКА, ВЫ. НIКОЛИ. НЕ ВВАЖАЛИ МЕНЕ РАВНЫМ СОБI. НИКОГДА, ДИМА.

ㅤㅤПредъявы схожи с криками в агонии – такие же сумбурные, страшные и непредсказуемые. УССР не может дышать полной грудью – истошно откашливается. Бешеная слабость. Больной глаз, кажется, снова кровоточит. Прямо как тогда – обычно его заботливо утирали платочком. Вспоминал он это ли хотя бы раз?

— Мы не делали почти ничего, Пётр. Ты пробовал говорить с кем-то из них? Они нас даже не слушали... Мы ведь так хотели, чтобы с тобой всё было хорошо. Тебя ведь так любят, так любят... НЕ КРИЧИ НА МЕНЯ, СВОЛОЧЬ! ТЫ ДОЛЖЕН БЛАГОДАРИТЬ МЕНЯ ЗА ТО, ЧТО Я ПОЗВОЛЯЮ ТВОЕМУ РТУ ОТКРЫВАТЬСЯ!

ㅤㅤЕщё одна звонкая пощёчина, которая сразу же сменяется ласковыми, почти отеческими поглаживаниями.

— Ты всегда был таким глупым, ведомым... Я ведь даже не могу винить тебя ни в чем. Я бы так хотел вновь посмотреть в твои прекрасные глазки так, как раньше... Мне больно смотреть на твои слёзы, Петруша. Позволь мне избавить тебя от страданий.

ㅤㅤДуло пистолета направлено прямо в грудь Петра.

нет, нет, НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ. НЕТ. НЕТ!

ㅤㅤРаздаётся ещё один выстрел. Дмитрий стирает слёзы с щёк старшего брата, убирает с его волос мокрые пряди и поднимается на ноги.
Тело, которое вскоре пропадет, будто одеялом накрывают курткой. Союз уходит, крутит в руках пистолет. Ему так будет лучше, пусть даже он не поймёт.

ㅤㅤНикто. Не указывает ему. Сколько ещё нужно сделать. Рано или поздно он вернëтся за своим.