ЭССЕ №2 (фрагмент).

DE SILENTIO INTERIORE (О ВНУТРЕННЕЙ ТИШИНЕ).

Автор: Юст Корвинус, Caput Archivorum.


...Единственное место, где этот гул стихает, — внутри. Но это не тишина покоя. Это тишина пустого зала суда после вынесения приговора. Сделанное — сделано. Слова сказаны. Остаётся только ждать исполнения.

В эту тишину иногда приходят письма. Не электронные. Настоящие. Конверты из тонкой, дешёвой бумаги, которые пахнут чужим, далёким миром. Детские буквы, выведенные с огромным усилием, будто каждую из них вырубали зубилом из гранита непонимания. «Дедушка, мы нарисовали дерево». «Дедушка, у меня выпал зуб».

Я читаю их. Я храню. У меня есть специальная папка. Не в Архиве. В ящике стола. Физического.

Это — не слабость. Это — наблюдение. Я наблюдаю за процессом становления. За тем, как изначальный, неструктурированный хаос детства медленно, через боль (выпал зуб), через подражание (нарисовали дерево), начинает обретать смутные контуры будущего порядка. Их мир ещё полон простительных несовершенств. Дерево с синим стволом. Солнце в углу листа. Кошка с шестью лапами.

Я никогда не поправляю их. Не пишу в ответ: «Деревья не бывают синими. Солнце должно быть в центре. У кошки четыре конечности». Это было бы бессмысленно. Их время суда ещё не пришло. Сейчас они живут в моратории, в том периоде отсрочки, который мир по глупости даёт каждому новому существу.

Я просто смотрю. И я вижу в этих кривых линиях и неверных цветах будущие протоколы нарушений. Девочка, которая рисует синее дерево, однажды может подписать не тот документ, перепутать важный код. Мальчик, который не может правильно сосчитать лапы у кошки, однажды неверно подсчитает показания аномалии. Их милые ошибки сейчас — это те самые трещины, из которых в будущем вырастет катастрофа.

И я… ничего не делаю. Я жду. Я архивирую. Каждый детский рисунок — это первая страница личного дела, которое когда-нибудь может попасть ко мне на стол. Возможно, через тридцать лет. И когда это случится, я открою эту папку. Я положу рядом детский рисунок и служебное нарушение. И я увижу ту самую, изначальную трещину.

Знают ли они, что их дедушка — судья? Думают ли, что я сужу других? Они не понимают. Я сужу всё. В том числе и ту кривую линию, которая когда-то была лучом солнца в углу листа. Просто их процесс ещё не начался. Они находятся в клетке под названием «детство», и тюремщик — их родители — ещё добр.

Но клетки когда-нибудь открываются. Все без исключения. И тогда каждый предстанет перед законом. В том числе и тот, кто рисовал синие деревья.

Я не пишу им о своей работе. Я не пишу о свете ламп. Я лишь благодарю за рисунок. Коротко. Сухо. Без смайликов. Так, как должен писать Архивариус, который уже начал собирать на тебя дело, но ещё не получил санкцию на арест.

Это и есть моя любовь. Любовь как отсрочка приговора. Самая страшная её форма. Потому что в ней нет иллюзий. Только холодное знание того, что ты однажды приложишь их детскую невинность к их взрослой вине как улику №1.

А пока — пусть рисуют. Их время тикает так же ровно, как и у всех. Я лишь слежу за часами.