Хотел еще вчера написать, что очень жалко, конечно, Ведомости. И я совсем не понимаю почему хорошие медиа отдают в руки каких-то абсолютных уебищ. Можно же свои тупые госделишки проворачивать с помощью талантливых людей. Как делали лет 10 назад. Почему надо теперь все хорошее убить, изнасиловать и превратить в газету «Вечорка»?
Если вы спрашивали себя, что там делают в калифорнийской Folsom State Prison. То ответ есть — иконы православные рисуют, конечно. А что им там еще делать?
Для атмосферности рекомендую сразу же послушать Folsom Prison Blues Джонни Кэша. В этом местечке он несколько раз выступал живьем в 1968.
Для атмосферности рекомендую сразу же послушать Folsom Prison Blues Джонни Кэша. В этом местечке он несколько раз выступал живьем в 1968.
ПАЦАНЫ, Я СЕГОДНЯ ШЁЛ КОРОЧЕ ПО ПОЛЮ И УВИДЕЛ ПЕЧЕНЕГА В МАЙКЕ "ЯКЫПЧАК", НУ Я ПОДСКОЧИЛ И РЕЗКО ПЕРЕЕБАЛ ЕМУ В ЩЩИ С ВЕРТУШКИ И ПОЯСНИЛ ЕГО КРИКОМ "НЕ ЛЮБЛЮ ТЮРКОВ", ПОТОМУ ЧТО Я УГОРЕЛ ПО РУСИ, ПАЦАНЫ ДУХ СВЯТОПОЛКА ЖИВЁТ ТОЛЬКО В РУССКИХ ПОЛЯХ, ГДЕ ЕБАШАТСЯ ПО ХАРДКОРУ, ГДЕ ПАЦАНЫ ЖИВУТ ЭНЕРГИЕЙ, МОЛОДОСТЬЮ И ЕБУТ ИНОВЕРЦЕВ В РОТ! ТОЛЬКО ДОЛОБСКИЙ СЪЕЗД 1103, ТОЛЬКО СЛАВЯНЕ!!! ЮНИТИ КИЕВСКАЯ РУСЬ УЛТРАХАДКОР !!! пацаны *** половцев, печенегов, татаро-монголов, ногайцев, угорайте на побоищах, любите свою Семью, Русь и Владимира Мономаха! ГОВОРИТЕ ОТКРЫТО И СМЕЛО ПРЯМО В ЛИЦО!
«Мешок на полу зашевелился. Я присмотрелся и с удивлением увидел девушку – ту самую, которая бежала днем по улице. Я все понял! Добрейший Мишка по-своему истолковал мои неосторожно сказанные слова и решил оказать мне услугу. Как в сказке: что пожелаешь, то и получишь! Тебе нравится эта крошка – получай и не скучай.»
«Ее звали Эрика, и она была дочерью аптекаря, жившего напротив. Утром явился Мишка, смеясь, отпер дверь и, не слушая моей ругани, поздравил меня с разрешением столь долгого поста. Я послал его подальше, чем к черту, и повел Эрику домой. Можно представить себе, что пережил ее бедный отец! Кругом резали, душили, насиловали, а дочь исчезла неизвестно куда! Эрика бросилась старику на шею и защебетала о чем-то, показывая на меня. Я пытался извиниться, что-то объяснял, но потом махнул рукой и ушел.
Когда следующая ночь опустилась на город, в дверь мою раздался стук.
– Заходи, не заперто! – заорал я…
Вошла Эрика в сопровождении отца. Отец что-то длинно мне объяснял. Я уловил суть:
– Время военное, кругом плохо, господин офицер (лесть!) так добр и любезен, пусть дочь еще раз побудет у него. Солдаты могут забраться в аптеку…
“Это были часы и дни высшего просветления и очищения, и, возможно, военная обстановка только усугубила напряженность ситуации! Удивительной была полнота понимания друг друга, которая возникла между нами. Ни языковой барьер, ни краткость знакомства (мы ведь ничего не знали друг о друге) не мешали этому. Первые дни Эрика удивлялась, что я не предпринимаю никаких амурных атак, я видел это, потом она уже не ждала ничего подобного и прониклась ко мне безграничным доверием. Со временем мог бы получиться хороший роман, развиться большое чувство, но времени не было.
– Завтра уезжаем, – поведал я Эрике, пораженный этой новостью. Она минуту молчала, потом бросилась ко мне на шею со слезами и говорила, говорила. Я понял примерно следующее:
– Не хочу терять тебя! Пусть все свершится! Пусть хоть один день будет нашим! И далее о том же.
Я стоял как мраморный и даже не смог поцеловать ее. Эрика стала для меня олицетворением всех немецких женщин, которых обижали, над которыми издевались мы, русские. Я хотел, я должен был вести себя с ней кристально чисто, я хотел реабилитировать нас, русских, в ее глазах… Я стоял, оцепенев, и молчал[…]»
«На другой день мы грузили барахло на машины, кое-кто провожал нас. Отец Эрики держал ее за руку, а она горько плакала.
– Ну, ты даешь! – сказал Мишка Смирнов, – ни одна немецкая баба не ревела, когда я уезжал. А уж я-то старался! Чем ты ее приворожил?
И мы уехали…»
«Однажды начальник штаба вызвал меня и сказал:
– Вот пакет, на улице мотоцикл. Изучи маршрут по карте и езжай к командующему. Опасный путь шел через Цоппот! «Уж на обратном пути обязательно заеду туда!» Вот знакомая улица, вот наш дом, вот аптека. Я узнаю окрестные места, я узнаю знакомые предметы… Стучу в дверь. Она не сразу отворяется. Тут уже новые хозяева. Старых, вероятно, выгнали. Где их искать?
«Между тем мотоциклист дудит и громко матерится, призывая меня:
– Скорей, а то уеду один!
В отчаянии я сую старику мешок с провиантом и хочу уйти. И тут старик оживает, выпрямляется, человеческое достоинство проблескивает в его глазах. И он выплевывает мне в лицо:
– Их было шестеро, ваших танкистов. Потом она выбила окно и разбилась о мостовую!..
И ушел. Не помню, как я сел в коляску мотоцикла, как ехал.
Очнулся в руках у Мишки, который тормошил меня.
– Что с тобой?..
Что я мог сказать ему? Разве понял бы он, что наступило мое крушение, мое решительное, бесповоротное поражение во Второй мировой войне? А может быть, понял бы? Ведь русские мужики чуткие, деликатные и понятливые, особенно когда трезвые…»
«Ее звали Эрика, и она была дочерью аптекаря, жившего напротив. Утром явился Мишка, смеясь, отпер дверь и, не слушая моей ругани, поздравил меня с разрешением столь долгого поста. Я послал его подальше, чем к черту, и повел Эрику домой. Можно представить себе, что пережил ее бедный отец! Кругом резали, душили, насиловали, а дочь исчезла неизвестно куда! Эрика бросилась старику на шею и защебетала о чем-то, показывая на меня. Я пытался извиниться, что-то объяснял, но потом махнул рукой и ушел.
Когда следующая ночь опустилась на город, в дверь мою раздался стук.
– Заходи, не заперто! – заорал я…
Вошла Эрика в сопровождении отца. Отец что-то длинно мне объяснял. Я уловил суть:
– Время военное, кругом плохо, господин офицер (лесть!) так добр и любезен, пусть дочь еще раз побудет у него. Солдаты могут забраться в аптеку…
“Это были часы и дни высшего просветления и очищения, и, возможно, военная обстановка только усугубила напряженность ситуации! Удивительной была полнота понимания друг друга, которая возникла между нами. Ни языковой барьер, ни краткость знакомства (мы ведь ничего не знали друг о друге) не мешали этому. Первые дни Эрика удивлялась, что я не предпринимаю никаких амурных атак, я видел это, потом она уже не ждала ничего подобного и прониклась ко мне безграничным доверием. Со временем мог бы получиться хороший роман, развиться большое чувство, но времени не было.
– Завтра уезжаем, – поведал я Эрике, пораженный этой новостью. Она минуту молчала, потом бросилась ко мне на шею со слезами и говорила, говорила. Я понял примерно следующее:
– Не хочу терять тебя! Пусть все свершится! Пусть хоть один день будет нашим! И далее о том же.
Я стоял как мраморный и даже не смог поцеловать ее. Эрика стала для меня олицетворением всех немецких женщин, которых обижали, над которыми издевались мы, русские. Я хотел, я должен был вести себя с ней кристально чисто, я хотел реабилитировать нас, русских, в ее глазах… Я стоял, оцепенев, и молчал[…]»
«На другой день мы грузили барахло на машины, кое-кто провожал нас. Отец Эрики держал ее за руку, а она горько плакала.
– Ну, ты даешь! – сказал Мишка Смирнов, – ни одна немецкая баба не ревела, когда я уезжал. А уж я-то старался! Чем ты ее приворожил?
И мы уехали…»
«Однажды начальник штаба вызвал меня и сказал:
– Вот пакет, на улице мотоцикл. Изучи маршрут по карте и езжай к командующему. Опасный путь шел через Цоппот! «Уж на обратном пути обязательно заеду туда!» Вот знакомая улица, вот наш дом, вот аптека. Я узнаю окрестные места, я узнаю знакомые предметы… Стучу в дверь. Она не сразу отворяется. Тут уже новые хозяева. Старых, вероятно, выгнали. Где их искать?
«Между тем мотоциклист дудит и громко матерится, призывая меня:
– Скорей, а то уеду один!
В отчаянии я сую старику мешок с провиантом и хочу уйти. И тут старик оживает, выпрямляется, человеческое достоинство проблескивает в его глазах. И он выплевывает мне в лицо:
– Их было шестеро, ваших танкистов. Потом она выбила окно и разбилась о мостовую!..
И ушел. Не помню, как я сел в коляску мотоцикла, как ехал.
Очнулся в руках у Мишки, который тормошил меня.
– Что с тобой?..
Что я мог сказать ему? Разве понял бы он, что наступило мое крушение, мое решительное, бесповоротное поражение во Второй мировой войне? А может быть, понял бы? Ведь русские мужики чуткие, деликатные и понятливые, особенно когда трезвые…»
😢1